Барсетширские хроники: Оллингтонский Малый дом
- -
- 100%
- +
Однако сносить это было очень тяжело. Девочкам любить дядюшку было не только естественно, но во всех смыслах желательно. С ними он холоден не был. Им он выказывал ласку и щедрость. Не будь ее, он взял бы обеих в дом и все бы смотрели на них как на его приемных дочерей. Разве ей не лучше было бы устраниться?
Лишь в минуты сильнейшего душевного упадка задавала она себе этот вопрос и тут же с негодованием корила себя за слабость. Не годится ей жить вдали от девочек; не годилось бы, даже будь их дядя вдвое добрее, даже если бы так они стали наследницами Оллингтона. Разве не главное для них – чтобы мать была рядом? И, задавая себе этот ужасный вопрос (нарочно себя им мучая, мысленно говорила миссис Дейл), разве она не знает, что дочерям их мать дороже всего на свете и они не променяли бы ее заботу и ласку на опеку дядюшки, как бы роскошен ни был его дом? Сейчас мать дороже им всего на свете. К другим любовям, если те случатся, она ревновать не будет. Если они полюбят, и полюбят счастливо, возможно, вечер ее жизни еще будет согрет теплом. Если они выйдут замуж и мужья их примут ее любовь, уважение и дружбу, она, возможно, еще сбежит от могильной холодности Большого дома и будет счастлива в каком-нибудь скромном сельском домишке, из которого сможет иногда выбираться к тем, кто ей действительно рад. Неподалеку от Оллингтона, в Гестуике, жил некий врач, про которого миссис Дейл когда-то думала, что он сможет стать ее дорогим зятем. Ее тихой красавице Белл он вроде бы нравился, а сам врач определенно проявлял к Белл более чем просто интерес. Однако уже некоторое время назад эта надежда, или, вернее сказать, эта мысль, сошла на нет. Миссис Дейл ни о чем у дочери не допытывалась; она была не склонна к таким расспросам. И тем не менее в последние месяц-два она с огорчением видела, что Белл почти холодно смотрит на человека, который пришелся по душе ее матери.
За этими раздумьями прошел долгий вечер. В одиннадцать миссис Дейл услышала приближающиеся шаги. Молодые люди, разумеется, проводили девушек, и мать, выйдя в по-прежнему открытую стеклянную дверь гостиной, увидела их всех на лужайке.
– Вот и маменька, – сказала Лили. – Маменька, мистер Кросби хочет играть в крокет при луне.
– Мне кажется, слишком темно, – заметила миссис Дейл.
– Ему света хватит, ибо он играет совершенно независимо от воротец, – возразила Лили. – Ведь правда же, мистер Кросби?
– Я бы сказал, что для крокета достаточно светло, – ответил мистер Кросби, глядя на яркую луну. – И потом, так глупо ложиться спать.
– Да, ложиться спать глупо, – сказала Лили, – но в сельской местности люди глупые. Бильярд, в который можно играть при газовом свете, куда лучше, не так ли?
– Здесь, мисс Дейл, ваша стрела пролетела мимо цели, ибо я никогда не беру в руки кий. Про бильярд вам следует говорить с вашим кузеном.
– Бернард – великий игрок в бильярд? – спросила Белл.
– Я поигрываю иногда, немногим лучше, чем Кросби в крокет. Идемте домой, Кросби, выкурим по сигаре.
– Да, и тогда мы, глупые, сможем лечь в постель. Маменька, тебе надо было тут завести для нас курительную. Не люблю считаться глупой, – сказала Лили.
И они разошлись: дамы – к себе, молодые люди – в сторону Большого дома.
– Лили, милая, – сказала миссис Дейл, когда дочери зашли с нею в ее спальню, – мне кажется, ты излишне сурова к мистеру Кросби.
– Она поддевала его весь вечер, – заметила Белл.
– Я уверена, мы очень добрые друзья, – сказала Лили.
– О да! – воскликнула Белл.
– Ты ревнуешь, Белл, и сама знаешь, что это так. – Тут Лили, увидев, что немного раздосадовала сестру, подошла и поцеловала ее. – Мне не следовало говорить, что она ревнует, правда, маменька?
– Мне кажется, Белл этого не заслужила, – ответила миссис Дейл.
– Вы же не хотите сказать, будто приняли мои слова всерьез. Как будто мне есть хоть какое-то дело до мистера Кросби.
– Или мне, Лили.
– Конечно, тебе до него дела нет. Однако я, маменька, от него без ума. Он такой очаровательный Аполлон. Я буду всегда называть его Аполлон, Аполлон Феб! А когда я нарисую его портрет, у него вместо лука будет в руке крокетный молоток. Право слово, я чрезвычайно обязана Бернарду, что тот привез мистера Кросби, и мне очень жаль, что послезавтра он уезжает.
– Послезавтра! – повторила миссис Дейл. – На два дня и приезжать-то не стоило.
– Да, не стоило нарушать нашу тихую жизнь, чтобы тут же умчаться прочь, – сказала Лили.
– Но он сказал, что, быть может, приедет еще, – сообщила Белл.
– Да, у нас еще есть надежда, – сказала Лили. – Дядя Кристофер просил его приехать в длинный отпуск. Сейчас у него всего лишь короткий отпуск. Ему лучше, чем бедному Джонни Имсу. Джонни Имса отпускают всего на месяц, а мистер Кросби может взять два месяца, когда пожелает, да и вообще круглый год почти что сам себе хозяин.
– А еще дядя Кристофер пригласил его поохотиться в сентябре, – добавила Белл.
– И хотя он не ответил, что приедет, я думаю, он собирается, – сказала Лили. – Для нас еще надежда, маменька.
– В таком случае Аполлона надо заманивать ружьем, а не крокетным молотком.
– В том-то и беда, маменька. Мы почти не будем его видеть, да и Бернарда тоже. Они же не возьмут нас в лес загонщиками?
– От тебя было бы чересчур много шума.
– Ты так считаешь? Я думала, загонщики должны криками поднимать птиц. Я бы очень устала кричать на птиц, так что, думаю, лучше я останусь дома заниматься моими платьями.
– Надеюсь, мистер Кросби приедет снова, потому что дяде Кристоферу он очень понравился, – сказала Белл.
– Интересно, понравится ли некоему джентльмену из Гестуика его приезд, – сказала Лили и тут же, взглянув на сестру, поняла, что той эти слова неприятны.
– Лили, у тебя слишком длинный язык, – одернула ее миссис Дейл.
– Я ничего не хотела сказать, Белл. Прости меня, пожалуйста.
– Пустяки, – ответила Белл. – Просто Лили говорит не думая.
На этом беседа окончилась, так что дальше они лишь обменивались редкими словами по ходу переодевания, да еще на прощанье пожелали друг другу спокойной ночи. Однако девушки спали в одной комнате, и, едва ее дверь за ними затворилась, Белл в сердцах произнесла:
– Лили, ты обещала больше не говорить со мной про доктора Крофтса.
– Да, я знаю и очень виновата. Прости меня, Белл, я постараюсь, чтобы больше такого не было.
– Постараешься!
– Но я честно не понимаю, отчего мне нельзя о нем говорить – если только я тебя не поддразниваю. Я не знаю ни одного мужчины приятнее. И только потому, что я люблю тебя больше, чем себя, я не завидую, что он…
– Лили, что ты мне минуту назад пообещала?
– Хорошо, с завтрашнего дня не буду. И я не понимаю, отчего ты против него.
– Я никогда не была ни за, ни против него.
– Только подумай! Он отдаст левую руку за то, чтобы ты ему улыбнулась. Даже и правую, и это то, что я хотела бы видеть. Теперь я сказала все.
– Ты сама знаешь, что мелешь вздор.
– Этого хотела бы я, и маменька, я уверена, тоже, хотя она ни разу слова о нем не сказала. По-моему, он лучший из всех, кого я знаю. Что мистер Аполлон Кросби в сравнении с ним? А теперь, если тебя это огорчает, я больше не буду о нем говорить.
Так как Белл пожелала сестре доброй ночи с более чем обычной нежностью, можно заключить, что пылкие слова Лили, несмотря на просьбу молчать о докторе Крофтсе, были ей приятны. И Лили прекрасно знала, что это так.
Глава IV. Пансион миссис Ропер
Я сказал, что Джон Имс был никем не обласкан, кроме собственной матери, но отсюда не следует делать вывод, будто у Джона Имса не было друзей. Есть категория молодых людей, которыми окружающие не восторгаются, и тем не менее их могут уважать и даже любить. Они не предстают миру лучезарными Аполлонами, быть может приберегая свой свет для внутреннего употребления. Такие молодые люди часто неуклюжи, путаются в руках и ногах; они застенчивы и обыкновенно запинаются, говоря с кем угодно, кроме ближайших знакомых. Быть в обществе для них мука, любое появление на публике их пугает. Они много времени проводят в одиночестве и краснеют, когда к ним обращается женщина. По правде сказать, они еще не совсем мужчины, сколько бы им ни было лет, и, так как они уже не мальчишки, их презрительно именуют зелеными юнцами.
Впрочем, из своих наблюдений я вывел, что зеленые юнцы – вовсе не худшая часть человечества. Сравнивая зеленого юнца двадцати одного – двадцати двух лет с его сверстником Аполлоном, я вижу в них недозрелый и спелый плод. Какой из плодов лучше – тот, что созрел рано, быть может, благодаря искусственным ухищрениям или хотя бы теплу у южной стены, или тот, что наливается соком медленно, безо всяких затей, в те часы, когда его озаряет солнце, а то и вовсе в тени, если ему так не повезло? Общество, без сомнения, предпочтет искусственные ухищрения или южную стену. Плод будет готов в положенный срок – без единого пятнышка, ровный и вполне съедобный. Владелец сада получит его в желаемое время, все будут довольны. И все равно я считаю, что настоящей сладостью солнце напитает другой плод, который грело не спеша. Я люблю аромат естественности; плоды, чье дозревание ускорили, кажутся мне безвкусными.
Однако нескладный юнец, хотя он краснеет, когда женщины с ним заговаривают, и смущается даже просто в их присутствии, хотя в бальной зале ноги его не слушаются, а язык почти всегда прилипает к гортани, все же красноречивей всех на свете, особенно с красивыми дамами. Он одерживает все победы Дон Жуана, не будучи дон-жуановски бессердечен, и может покорить любую остроумием и мелодичностью голоса. Однако красноречие это звучит лишь в его мыслях, а все победы – воображаемые.
Настоящий нескладный юнец почти все время один и не стремится к обществу даже других нескладных юнцов – черта характера, которую люди, на мой взгляд, недостаточно замечают. Скорее всего, он потому и не стал Аполлоном, что по стечению обстоятельств редко бывал в обществе. Его забавы – долгие одинокие прогулки. Шагая средь полей, он грезит о несбыточных успехах и, репетируя блистательные речи, сбивает тростью головки сорняков. Так он тешит свое воображение, которого никто из знакомых в нем не подозревает, и, сам того не сознавая, готовится к запоздалой зрелости – и она придет, если солнце не скроет какая-нибудь злополучная тень.
Такие нескладные юнцы редко бывают обласканы кем-нибудь, кроме матери, и таким был Джон Имс, когда его отправили из Гестуика зарабатывать на хлеб в большой канцелярии лондонского государственного учреждения. Мы можем сказать, что он ничуть не походил на юного Аполлона. Однако друзья у него были – друзья, которые желали ему добра и заботились о его благополучии. И у него была младшая сестра, которая любила его всем сердцем и не догадывалась, что он – нескладный юнец, поскольку сама была нескладной юницей. Миссис Имс, их мать, жила в Гестуике в маленьком домике. Ее ныне покойный муж до последних дней дружил с нашим сквайром. Он был исключительно неудачлив и, начав жизнь человеком почти состоятельным, закончил ее в бедности. Он с рождения жил в Гестуике, когда-то владел большим куском земли, разорился на земледельческих экспериментах и на склоне лет перебрался в домик на окраине города, где и умер за два года до начала нашей истории. Ни с кем другим мистер Дейл не был связан так близко; после смерти мистера Имса он стал его душеприказчиком и опекуном его детей. Именно сквайр выхлопотал для Джона Имса нынешнее место.
А миссис Имс очень близко дружила с миссис Дейл. Сквайр недолюбливал миссис Имс, на которой его друг женился, уже будучи на пятом десятке. Миссис Дейл своей добротой восполняла недостаток сердечности, которую несчастной одинокой женщине выказывали в Большом доме. Миссис Имс была несчастной и одинокой даже при жизни мужа, вдовство же окончательно ее раздавило. Во всех важных делах сквайр был к ней добр: устраивал ее мелкие денежные дела, давал ей советы касательно дома и дохода, выхлопотал место для сына. Однако при встречах он свысока ее третировал, а бедная миссис Имс чтила его и страшилась. Миссис Дейл своего деверя не страшилась, и порой ее советы гестуикской вдове противоречили указаниям сквайра. Так Белл и Лили близко сошлись с молодыми Имсами; каждая из девушек готова была объявить, что Джон Имс – самый ее дорогой и любимый друг. Однако между собой они иной раз немного посмеивались над ним, как многие хорошенькие девушки, которые дружат с нескладными юнцами, а сами между тем знакомы с Аполлонами.
Я могу сразу объявить, что Джон Имс, уезжая в Лондон, был окончательно и бесповоротно влюблен в Лили Дейл. Он сотни раз объяснялся в своем чувстве самыми убедительными словами, но объяснялся только наедине с собой. Он написал о Лили множество стихов, однако держал свои строки под надежным двойным замком. Порой, отпуская узду своего воображения, Джон Имс говорил себе, что завоевал бы своими стихами не только Лили, но и весь мир, однако он скорее умер бы, чем показал их хоть одной живой душе. Последние десять недель жизни в Гестуике, готовясь к отъезду в Лондон, он слонялся в окрестностях Оллингтона, заходил в Малый дом и шел обратно, так и не исполнив своего намерения. Во время этих визитов он сидел в гостиной и если заговаривал, то обращался по большей части к миссис Дейл, но всякий раз в начале долгой пешей прогулки давал себе клятву, что сегодня скажет Лили какие-нибудь слова, из которых та догадается о его любви. К его отъезду в Лондон слова эти так и не прозвучали.
Он не мечтал просить ее руки. Джон Имс вступал на жизненное поприще с жалованьем восемьдесят фунтов в год и содержанием в двадцать фунтов из матушкиного кошелька и отлично понимал, что на такой доход не может жить в Лондоне с женой. К тому же он считал, что счастливец, который завоюет Лили, должен обеспечить ей всю возможную роскошь. Он знал, что не должен ждать от нее заверений в любви, но хотел заверить ее в своем чувстве. Быть может, все будет тщетно. Джон Имс не питал никаких надежд, кроме как в приливе поэтического вдохновения. Он, мысленно не формулируя этого в таких выражениях, признавал себя зеленым юнцом, нескладным, несуразным, неспособным связать на людях двух слов, с лицом как будто незавершенным, недозрелым. Все это Джон Имс понимал и знал также, что есть Аполлоны, готовые увлечь Лили в своих блистательных колесницах. И все равно он решил, что, полюбив однажды, должен любить ее до конца.
Одно словечко Джон до отъезда все-таки сказал, но то было скорее заверение в дружбе, а не в любви. Он вышел вслед за ней на лужайку, оставив Белл одну в гостиной. Быть может, Лили отчасти угадывала его чувства и хотела на прощание поговорить с ним тепло или даже почти более, чем тепло. Такую безмолвную любовь женщины видят и так же безмолвно, однако ласково благодарят за уважение, которым она сопровождается.
– Я пришел проститься, Лили, – сказал Джонни Имс, идя вслед за девушкой по дорожке.
– До свидания, Джон, – ответила она, оборачиваясь. – Вы знаете, как мы будем скучать по вас. И все равно замечательно, что вы едете в Лондон.
– Э… да. Наверное. Хотя я предпочел бы остаться здесь.
– Что? Остаться здесь, ничего не делать! Я уверена, вы бы не стали так жить.
– Конечно, я хотел бы чем-нибудь заниматься. Просто…
– Вы хотели сказать, что больно расставаться со старыми друзьями. Нам тоже грустно, что вы уезжаете. Однако у вас будет отпуск, и мы вас увидим.
– Да, конечно, тогда мы увидимся. Лили, о встрече с вами я буду мечтать сильнее, чем о встрече с кем-либо еще.
– О нет, Джон. У вас есть мать и сестра.
– Да, я приеду к матери и Мэри, конечно. Но сюда я приду в первый же день… если, конечно, вы хотите меня видеть.
– Вы знаете, что мы очень хотим вас видеть. И… дорогой Джон, надеюсь, вы будете счастливы.
Тон, которым были произнесены последние слова, едва не сбил его с ног, вернее, почти придал ему силы заговорить, однако сказал он не совсем то, что хотел.
– Правда? – выговорил Джон, на несколько блаженных мгновений задерживая ее руку в своей. – И я очень надеюсь, что вы всегда будете счастливы. До свиданья, Лили.
И он ушел домой, а она еще полчаса гуляла по дорожкам среди кустов. У скольких девушек были такие поклонники? Поклонники, которые говорили им не больше, чем Джон Имс сказал Лили Дейл, и этим все заканчивалось? И все же много лет спустя, пересчитывая, кто был в них влюблен, они никогда не забывают нескладного юнца.
Описанное расставание произошло два года назад. Лили Дейл тогда было семнадцать. С тех пор Джон Имс один раз приезжал домой на месяц и в это время часто наведывался в Оллингтон. Положение его нисколько не улучшилось. Ему казалось, что Лили держится с ним холоднее, чем в прежние дни, и он еще больше робел в ее присутствии. Нынешней осенью Джон должен был снова приехать в Гестуик, однако Лили Дейл его не ждала и не особо о нем думала. Девятнадцатилетние девушки невысоко ставят двадцатиоднолетних воздыхателей, если это не плод, созревший у южной стены или благодаря искусственным ухищрениям.
Любовь Джона Имса пылала с прежней силой, питаемая стихами и поддерживаемая, быть может, задушевными разговорами с другими клерками, однако не следует думать, будто все эти два года он изнывал от любовной тоски. Возможно, такой образ жизни был бы ему полезней, но Джон Имс по складу характера не умел долго унывать. Он уже забросил флейту, из которой до отъезда в Лондон научился извлекать три печальные ноты, и после пятого или шестого воскресенья отказался от долгих одиноких прогулок вдоль Риджентс-канала. Думать о далекой возлюбленной очень сладостно, но через милю-две вспоминаются «Тетушка Салли», Креморн-Гарденс и финансовые вопросы. Вряд ли хоть одной девушке понравились бы мысли ее обожателя, знай она их все.
– Слушай, Кодль, а как попадают в клуб?
Такой вопрос Джон Имс задал на воскресной прогулке закадычному другу, тоже клерку, чья фамилия была Крэделл, а приятели называли его Кодль.
– В клуб? Фишер из нашей комнаты ходит в клуб.
– Это всего лишь шахматный клуб, а я про настоящий.
– Из тех роскошных в Вест-Энде, где собираются светские щеголи? – восхищенно спросил Крэделл, почти ошарашенный тем, как высоко нацелился его друг.
– Я не хотел бы ничего особенно роскошного. Чего ради тереться среди светских щеголей, если сам не такой? Но у мамаши Ропер невыносимо скучно.
Пансион миссис Ропер на Бертон-Кресент присоветовали миссис Имс, когда та искала жилье для сына. Первый год в Лондоне Джон Имс нанимал квартиру, однако там он страдал от одиночества и – увы! – понаделал долгов, разорительных для бедной вдовы. На второй год надо было отыскать что-нибудь понадежнее. Узнав, что миссис Крэделл, вдова барристера, тоже сумевшая пристроить сына в налоговое ведомство, поручила того заботам миссис Ропер, миссис Имс после долгих наставлений почтенной матроне поселила своего мальчика у нее.
– А как насчет посещения церкви? – спросила она у миссис Ропер.
– За этим, мэм, я следить не могу, – честно ответила хозяйка. – Молодые джентльмены сами выбирают, в какую им церковь ходить.
– Но они же туда ходят? – допытывалась мать, очень встревоженная тем, что в своей новой жизни ее мальчик слишком многое будет решать сам.
– Те, кто с детства приучен, по большей части ходят.
– Он приучен, миссис Ропер. Еще как приучен. И вы же не дадите ему ключ от входной двери?
– Обычно они его просят.
– Но если вы скажете, что я просила не давать, Джон не будет настаивать.
Миссис Ропер обещала, что скажет так, и Джонни Имса вверили ее попечению. Он действительно попросил ключ от входной двери, и миссис Ропер ответила, как было велено. Однако Джонни, укрепившись житейскими наставлениями Крэделла, попросил снова, и миссис Ропер дала ему ключ. Она гордилась, что всегда держит слово, и не считала, что от нее можно требовать большего. Она дала Джонни Имсу ключ, как, несомненно, с самого начала и собиралась, поскольку знала жизнь и понимала, что молодые люди, которым не дают ключа, у нее не задержатся.
– Мне казалось, с тех пор как вернулась Амелия, тебе тут уже не так скучно, – заметил Крэделл.
– Амелия! Что мне Амелия? Крэделл, я все тебе рассказал, а ты мне говоришь про Амелию Ропер!
– Послушай, Джонни…
Его всегда называли Джонни; такая форма имени последовала за ним и на службу. Даже Амелия Ропер уже не раз обращалась к нему «Джонни».
– Третьего дня ты так с ней любезничал, будто никакой Л. Д. на свете нет.
Джон Имс отвернулся и мотнул головой. И все равно речь приятеля ему польстила. Приятно воображать себя Дон Жуаном, и Джонни думал, что может иногда побаловать Амелию Ропер небрежным словцом, даже если его сердце безраздельно принадлежит Лилиан Дейл. Впрочем, по правде сказать, прекрасная Амелия баловала его нежными словами гораздо чаще, чем он ее.
Миссис Ропер ничуть не погрешила против истины, когда сказала миссис Имс, что в ее доме живут она сама, ее сын, работающий в адвокатской конторе, дряхлая незамужняя тетка мисс Спрус и мистер Крэделл. Божественная Амелия тогда с нею не жила, и миссис Ропер не видела надобности сообщать миссис Имс, что молодая особа, вероятно, вернется домой в начале зимы. Мистер и миссис Лупекс тоже поселились здесь позже, так что теперь у миссис Ропер был полный набор квартирантов.
Надо признать, что Джонни Имс в минуту неосторожности сознался Крэделлу во второй своей, меньшей страсти к Амелии.
– Она хорошенькая… чертовски хорошенькая! – сказал Джон Имс в той манере, которую усвоил с тех пор, как покинул Оллингтон и Гестуик.
Мистер Крэделл тоже был ценитель прекрасного пола, и – увы! – я должен сказать, что в то время предметом его обожания была миссис Лупекс. Не то чтобы он хоть в малой мере злоумышлял против мистера Лупекса – тот был театральный художник и неплохо знал свет. Мистер Крэделл восхищался миссис Лупекс как ценитель.
– Клянусь Богом, Джонни, какая же у нее фигура! – сказал он как-то утром, когда они вместе шли на службу.
– Да, очень складная.
– Если я что-нибудь понимаю в формах, то она – почти совершенство, – продолжал Крэделл. – Какой бюст!
Из этого высказывания, а также из того, что фигура миссис Лупекс во многом зависела от корсета и кринолина, можно заключить, что мистер Крэделл мало что понимал в женских формах.
– Мне кажется, нос у нее не совсем прямой, – сказал Джон Имс.
Нос у миссис Лупекс и впрямь был немного скособочен. Это был длинный тонкий нос, который, выдаваясь вперед, безусловно, слегка кривился влево.
– Для меня фигура важнее лица, – сообщил Крэделл. – Однако у миссис Лупекс красивые глаза – очень красивые.
– И она ловко ими стреляет, – заметил Джонни.
– А почему бы и нет? И у нее прелестные волосы.
– Только она никогда не причесывается по утрам.
– Знаешь, мне нравится такая небрежность, – возразил Крэделл. – Чрезмерная забота о себе всегда видна.
– Однако женщина должна быть опрятной.
– Как можно так говорить о миссис Лупекс! На мой взгляд, она блистательна. И как она была мила вчера вечером. Знаешь, мне думается, Лупекс дурно с нею обращается. Вчера она обмолвилась мне… – Тут он умолк. Бывает откровенность, которой мужчина не делится даже с ближайшим другом.
– Мне думается, все наоборот, – ответил Имс.
– Что значит наоборот?
– Что Лупексу с миссис Л. несладко. Меня от ее голоса иногда озноб пробирает.
– Мне нравятся темпераментные женщины.
– Мне тоже. Однако все хорошо в меру. Амелия мне сказала… только ты никому не передавай.
– Конечно.
– Она сказала, что Лупекс иногда вынужден сбегать от жены. Он отправляется в театр и не кажет оттуда носу по двое-трое суток. Тогда она отправляется за ним, и дома они скандалят.
– Все дело в том, что он пьет, – объявил Крэделл. – Клянусь Богом, мне жалко жену пьяницы. А когда это еще такая женщина!
– Поберегись, дружище, иначе угодишь в переплет.
– За меня не волнуйся. Я не потеряю голову из-за хорошенькой женщины.
– И сердце?
– О, сердце! Ничего такого во мне нет. Я смотрю на женщину, как на картину или на статую. Наверное, когда-нибудь женюсь, потому что все женятся, но сходить с ума ни по кому не буду.
– Я каждую минуту схожу с ума из-за…
– Л. Д., – сказал Крэделл.
– И все же я знаю, что никогда ее не получу. Я по натуре весельчак, и все же, Крэделл, когда она выйдет замуж, для меня все будет кончено.
– Ты перережешь себе горло?
– Нет, ничего такого я делать не стану, но для меня все будет кончено.
– Ты едешь туда в октябре. Отчего бы не сделать ей предложение?
– При жалованье в девяносто фунтов! – (Благодарная страна уже дважды прибавляла Джонни по пять фунтов.) – При жалованье в девяносто фунтов и двадцати фунтах от матери!
– Думаю, она может подождать. Я бы точно сделал ей предложение. Если любишь девушку, что проку молчать!