Барсетширские хроники: Оллингтонский Малый дом

- -
- 100%
- +
– Тоже верно, – признал Джонни Имс.
Тут они дошли до налогового ведомства, и каждый отправился за свой стол.
Из их диалога можно заключить, что, хотя миссис Ропер ни в чем миссис Имс не обманула, та едва ли хотела для сыночка такого ангела-хранителя. Однако на самом деле найти ангела-хранителя в Лондоне за сорок восемь фунтов в год, с выплатами поквартально, не так уж просто. Миссис Ропер была не хуже других квартирных хозяек. Она предпочла бы держать только респектабельных жильцов – если бы могла найти четырех. Мистер и миссис Лупекс под такое определение не подходили, и, сдавая им большую комнату за сто фунтов в год, миссис Ропер знала, что поступает дурно. И еще она беспокоилась из-за своей дочери Амелии, которой уже перевалило за тридцать и которая, надо сказать честно, до того была старшей модисткой в манчестерской лавке. Миссис Ропер знала, что миссис Имс и миссис Крэделл не желали бы своим сыновьям общения с ее дочерью. Но что ей оставалось? Она не могла отказать в крове собственной дочери, хотя у нее и шевельнулись нехорошие предчувствия при виде того, как Амелия кокетничает с молодым Имсом.
– Амелия, мне не нравится, что ты столько говоришь с этим молодым человеком.
– Бросьте, мамаша.
– Если ты будешь так продолжать, то оставишь меня без обоих квартирантов.
– Как продолжать? Если джентльмен ко мне обращается, я же должна ему ответить. Уж наверное, я умею себя вести.
И Амелия тряхнула головой. Мать умолкла, поскольку боялась дочери.
Глава V. Насчет Л. Д
Аполлон Кросби приехал в Оллингтон тридцать первого августа с намерением пробыть там четыре недели. По его словам, он собирался восстановить силы двухмесячным отпуском и еще не решил, что будет делать во второй месяц. Его пригласили в десяток мест. Леди Хартлтоп готова была распахнуть перед ним двери своего шропширского дома. Графиня Де Курси звала его присоединиться к ее свите в замке Курси. Ближайший друг мистера Кросби, Монтгомери Доббс, очень хотел увидеть его в своем шотландском имении, а еще один приятель уговаривал покататься на яхте. Однако мистер Кросби ко времени отъезда из Лондона еще не принял ни одного из этих приглашений. Первого октября мы окажемся в Оллингтоне вместе с Джонни Имсом, и Аполлон Кросби по-прежнему будет там – к неудовольствию нашего друга из налогового ведомства.
Нельзя сказать, что Джонни Имсу не повезло с отпуском. Ему разрешили покинуть Лондон в октябре, когда мало кто по собственной воле остается в городе. Сам я считаю, что отдыхать лучше всего в мае, однако ни один лондонец не захочет уехать в мае из столицы. Молодой Имс, хотя жил на Бертон-Кресент и никоим образом не был связан с Вест-Эндом, уже усвоил этот урок.
– Меня хотят отправить в отпуск в мае, – пожаловался он своему другу Крэделлу. – Небось думают, я законченный простофиля.
– Плохо дело, – ответил Крэделл. – Человеку не должны предлагать отпуск в мае. Я никогда не брал отпуск в мае и, более того, никогда не возьму. Если мне такое предложат, я сразу пойду в правление.
Имс избежал беды, и даже в правление ходить не понадобилось. Ему удалось получить отпуск в октябре, самом желанном месяце.
– Я уеду завтра ночным почтовым, – сказал он Амелии Ропер вечером накануне отъезда.
Они сидели вдвоем в гостиной миссис Ропер. Крэделл в соседней комнате беседовал с миссис Лупекс, но поскольку с ними была мисс Спрус, надо полагать, у мистера Лупекса не было поводов ревновать.
– Да, – ответила Амелия. – Я знаю, как вы спешите в тот райский уголок. Я и не думала, что вы задержитесь на Бертон-Кресент хоть на один лишний час.
Амелия Ропер была девушка рослая, темноволосая – не красавица, потому что нос у нее был широкий, а подбородок – тяжелый, однако не лишенная женственной приятности. В ее карих глазах блестело недоброе озорство. Она была бойка на язык, но умела и разбранить, могла прикинуться голубкой, а могла и встопорщить перья, как хищная птица. Я готов признать, что Джону Имсу следовало держаться подальше от Амелии Ропер, однако молодые люди так часто делают то, чего делать не след!
– После года в Лондоне всегда хочется поскорее увидеться с друзьями, – сказал Джонни.
– С друзьями, мистер Имс! С какими друзьями? Думаете, я не знаю, кто это?
– Да, я думаю, вам неоткуда это знать.
– Л. Д.! – воскликнула Амелия, показывая, что о Лили говорят между собой люди, которым ее имя слышать не положено. Впрочем, возможно, на Бертон-Кресент знали лишь инициалы. И Амелия произнесла их таким тоном, будто само существование этих двух букв ее оскорбляет.
– Л. Д., легкие деньги, – сказал Джонни, прикидываясь остроумным мотом. – И я их люблю, только вот они меня не любят.
– Чепуха, сэр. Не говорите со мной так. Как будто я не знаю, кому принадлежит ваше сердце. Какое право вы имели так со мной говорить, если у вас есть Л. Д. в деревне?
В защиту бедного Джона Имса надо сказать, что он никогда еще не говорил с Амелией «так» в том смысле, какой подразумевали ее слова. Однако он написал ей роковую записку, о которой мы поговорим чуть позже, и это, возможно, было так же плохо – если не хуже.
– Ха-ха! – рассмеялся Джонни.
Однако смех его был притворный и натужный.
– Да уж, сэр, для вас всё хаханьки. Мужчине легко над таким смеяться – то есть ежели он совсем бессердечный, ежели у него в груди камень вместо плоти и крови. Я знаю, некоторые мужчины каменные и не испытывают чувств.
– Каких слов вы от меня хотите? Вы якобы все знаете, и я не смею вам перечить.
– Каких слов я хочу? Вы прекрасно знаете каких. Вернее, ничего я не хочу. Что мне до Л. Д.? Можете ехать в Оллингтон и делать, что вам вздумается. Только мне противно такое поведение.
– Какое поведение, Амелия?
– Какое?! Вот что, Джонни, я не позволю ни одному мужчине себя дурачить. Когда три месяца назад я приехала домой – лучше бы мне было не приезжать… – Тут Амелия сделала паузу, ожидая возражений, однако их не последовало, и она продолжила: – Но когда я приехала, я не думала, что в Лондоне сыщется мужчина, который заставит меня о себе думать. А теперь вы уезжаете, ничего мне толком не сказав. – И она достала носовой платок.
– Что я могу сказать, если вы все время меня браните?
– Браню! Я! Нет, Джонни, я вас не браню. Если между нами все кончено, просто скажите, и я до вашего возвращения отсюда уеду. У меня от вас тайн нету. Я могу вернуться в Манчестер, хотя по рождению мне ремеслом заниматься унизительно и не к такому я приучена. Если Л. Д. вам дороже меня, так и скажите. Я не буду стоять у вас на пути.
Л. Д. была ему дороже Амелии Ропер – в десять раз дороже. Л. Д. стала бы для него всем, Амелия Ропер – хуже, чем никем. Все это Джонни сейчас чувствовал и силился набраться храбрости, которая позволила бы ему вырваться на свободу.
– Скажите же, и между нами все будет кончено, – потребовала она, поднимаясь с места и вставая перед Джонни. – У меня есть ваше обещание, но я не хочу пользоваться своим преимуществом. Если Амелии не принадлежит ваше сердце, ей не нужна и ваша рука. Но я должна получить ответ.
Казалось, ему открывается легкий путь к избавлению, однако дама, вероятно, знала, что такому, как Джон Имс, предлагаемый путь вовсе не легок.
– Амелия, – выговорил он, не вставая с дивана.
– Что, сэр?
– Вы знаете, что я вас люблю.
– А как насчет Л. Д.?
– Если вам угодно верить любому вздору, какой вам наплел Крэделл, я ничего поделать не могу. Не моя вина, если вам угодно ревновать из-за двух букв.
– И вы меня любите? – спросила она.

– Конечно люблю.
При этих словах Амелия бросилась в его объятия.
Дверь между комнатами была открыта, и мисс Спрус, сидевшая в кресле напротив, вероятно, все видела. Однако мисс Спрус была тихонькая старушка, не склонная выражать удивление или радость, а поскольку она жила у миссис Ропер уже двенадцать лет, то, вероятно, была хорошо знакома с обыкновениями ее дочери.
– Вы будете мне верны? – спросила Амелия в миг объятия. – Верны мне навеки?
– О да, само собой, – ответил Джон Имс.
Тогда она его выпустила, и они вместе вошли в соседнюю комнату.
– Ах, мистер Имс, вы очень вовремя! – воскликнула миссис Лупекс. – Мистер Крэделл говорит такие странные вещи.
– Странные! – возмутился Крэделл. – Мисс Спрус, скажите, я говорил что-нибудь странное?
– Если и говорили, я не заметила, – сказала мисс Спрус.
– А я заметила, – настаивала миссис Лупекс. – Холостяк не должен спрашивать у замужней женщины, шиньон у нее или свои волосы, ведь правда, мистер Имс?
– Я никогда не обращал внимания, – сказал Джонни безо всякого намерения съехидничать.
– Еще бы, сэр, – ответила дама. – Мы все знаем, куда направлены ваши взоры. Вот если бы вы, дорогая, надели шиньон, кое-кто очень скоро обратил бы внимание, не так ли, мисс Спрус?
– Наверное, – согласилась старушка.
– Если бы шиньон шел мне так же, как вам, миссис Лупекс, я надела бы его завтра, – сказала Амелия, не желая сегодня ссориться с замужней дамой. Впрочем, миссис Лупекс и мисс Ропер далеко не всегда были друг с другом так любезны.
– А Лупексу нравятся шиньоны? – спросил Крэделл.
– Даже надень я шлем с перьями, он едва ли заметил бы разницу, да и если бы я вовсе лишилась головы, тоже. Вот что бывает, когда люди женаты. На вашем месте, мисс Ропер, я бы оставалась в девицах, пусть кое-кому это и разобьет сердце. А вы, мисс Спрус?
– Ну, я-то уже старуха, – ответила мисс Спрус, что, безусловно, было правдой.
– Я не понимаю, что женщина выигрывает от замужества, – продолжала миссис Лупекс. – Зато мужчина получает все. Он и жить-то не умеет без женщины-помощницы.
– Так, по-вашему, любовь ничего не значит? – вопросил Крэделл.
– Ах, любовь! Я в нее не верю. Когда-то я думала, что влюблена, и чем все закончилось? Вот мистер Имс – мы все знаем, что он влюблен.
– Для меня это естественно, миссис Лупекс, я такой от рождения, – ответил Джонни.
– И вот мисс Ропер. Про дам такое говорить не принято, но, возможно, она тоже влюблена.
– Говорите за себя, миссис Лупекс, – отрезала Амелия.
– Такое можно говорить без опаски, ведь правда? Даже если вы сами еще не догадались, я могу уверенно сказать, что у вас каменное сердце, ибо если кого любят беззаветно, так это вас. О Боже, я слышу шаги Лупекса на лестнице! Что принесло его в такой час? Если он пьян, то зол, как не знаю что.
Тут в комнату вошел мистер Лупекс и разрушил всю приятность общения.
Уж конечно, миссис Крэделл и миссис Имс не поселили бы сыновей на Бертон-Кресент, знай они, какие опасности здесь подстерегают. Оба молодых человека, надо признать, вели себя неосторожно, но каждый ясно видел неосторожность друга. Меньше чем за неделю до того Крэделл всерьез предостерегал Джонни:
– Клянусь Богом, влипнешь ты с этой девицей.
– Все через это проходят, – ответил Джонни.
– Но те, кто влипает слишком сильно, уже не выкарабкиваются. Где ты будешь, если она получит от тебя письменное обязательство жениться?
Бедный Джонни ответил не сразу, поскольку на самом деле Амелия Ропер уже владела таким документом.
– Где я буду? – повторил он. – Наверное, среди нарушителей брачного обещания.
– Либо так, либо среди жертв брака. Я считаю, если дал такое обязательство, его надо выполнять.
– Может, и да, – ответил Джонни, – хотя не знаю. Неизвестно, что человек должен делать в таком случае.
– Но ты еще ничего такого ей не обещал?
– Разумеется, нет!
– На твоем месте, Джонни, я бы держался от нее подальше. Поухлестывать за девушкой, конечно, приятно, но так опасно! Вообрази себя с такой женой!
Так Крэделл предостерегал друга, и теперь, перед самым отъездом в Оллингтон, Джонни вернул ему долг. Они вместе пошли на Паддингтонский вокзал, и, когда прохаживались по перрону, Джонни дал приятелю совет:
– Послушай, Кодль, старина, поосторожнее ты с миссис Лупекс, иначе угодишь в переплет.
– За меня не бойся, я знаю, что делаю. Нет ничего безопасней легкого флирта с замужней женщиной. Разумеется, между нами ничего нет.
– Знаю. Но она все время говорит, что Лупекс ревнив, и, если он разозлится, тебе несдобровать.
Крэделл, впрочем, считал, что оснований для тревоги нет: его романчик с миссис Лупекс исключительно платонический и безопасный. Ничего дурного, заверил он друга, его моральные принципы не допустят. Миссис Лупекс – женщина одаренная, непонятая и неоцененная, поэтому занятно исследовать ее характер. Это просто изучение характера, ничего больше. Затем друзья простились, и ночной почтовый увез Имса в Гестуик.
Как миссис Имс встретила сына в четыре утра, как ликовало материнское сердце при виде его уверенной походки и мужественности, которую придали его лицу бакенбарды, расписывать нет надобности. Джонни во многом перестал быть нескладным юнцом, и даже Лили Дейл, возможно, признала бы, что он больше не мальчишка. Все это можно было бы считать переменами к лучшему, если бы, оставив позади ребячество, он обратился к чему-нибудь получше.
В первый же день Джонни отправился в Оллингтон, но не пешком, как в прежние счастливые деньки. Ему подумалось, что негоже являться в гостиную миссис Дейл в поту и дорожной пыли, поэтому он нанял в гостинице лошадь и приехал верхом, гордясь купленными на Пикадилли шпорами и новенькими, первый раз надетыми лайковыми перчатками. Увы, увы! Боюсь, два года в Лондоне не улучшили Джона Имса, и все же я должен признать, что Джон Имс – один из героев моего повествования.
В гостиной он застал миссис Дейл со старшей дочерью. Лили с ними не было, и Джон, пожав дамам руки, естественно, спросил, где она.
– Лили в саду, – ответила Белл, – и скоро вернется.
– Она ходила в Большой дом с мистером Кросби, – добавила миссис Дейл, – но не собиралась там оставаться. Лили будет так рада вам, Джон! Мы все вас сегодня ждали.
– Правда? – спросил Джонни, у которого при упоминании мистера Кросби сердце будто окатили холодной водой.
Он думал о Лили Дейл с того мига, как сел в поезд, и я могу заверить читательниц, что его истинная любовь к Лили не полиняла ни перышком из-за скверной интрижки с мисс Ропер. Боюсь, мне не поверят, но это так. Его сердце всегда безраздельно принадлежало Лили, даже если такая особа, как Амелия Ропер, и умела вырвать у него признания. Он думал о встрече с Лили всю ночь и все утро, а теперь узнаёт, что она гуляет по саду с посторонним джентльменом. Что мистер Кросби человек в модном свете известный, Джонни слышал, но больше ничего о нем не знал. Отчего мистеру Кросби позволяют гулять с Лили Дейл? И отчего миссис Дейл упоминает об этом как о чем-то само собой разумеющемся? Загадка разрешилась очень быстро.
– Думаю, Лили не обидится, если я сообщу такому близкому другу, что произошло, – сказала миссис Дейл. – Она помолвлена с мистером Кросби.
Холодная вода, которой окатили его сердце, сомкнулась у Джонни над головой, лишив его дара речи. Лили помолвлена с мистером Кросби! Он знал, что надо ответить миссис Дейл и что молчанием он выдал свою тайну – тайну, которую теперь следовало хранить от всего мира. И все же он не мог открыть рот.
– Мы все очень за нее рады, – сказала миссис Дейл, желая ему помочь.
– Мистер Кросби чрезвычайно мил, – подхватила Белл. – Мы часто говорили о вас, и он будет счастлив с вами познакомиться.
– Что ему до меня, – выговорил Джонни, чтобы хоть что-то ответить, и даже на этих бессмысленных словах голос его сорвался. Он бы отдал все на свете за то, чтобы явить самообладание, однако ничего не мог с собой поделать.
– А вот и Лили идет через лужайку, – сказала миссис Дейл.
– Тогда я лучше уйду, – ответил Имс. – Не говорите ей ничего, пожалуйста.
И, не дожидаясь ответа, он торопливо вышел из гостиной.
Глава VI. Счастливые дни
Я отлично помню, что не описал Белл и Лилиан Дейл, и отчетливо сознаю, что чем дольше откладывать, тем труднее это будет сделать. Насколько было бы лучше, пойми читатель безо всякого описания, что обе – хорошенькие белокурые девушки, Белл – выше ростом и красивее, а Лили – почти такая же красавица, как сестра, и, возможно, милее.
Они были хорошенькие белокурые девушки, очень схожие между собой, чей портрет, отчетливо стоящий у меня перед глазами, я едва ли сумею изобразить так, чтобы читатель увидел разницу между сестрами. Обе были субтильные, чуть меньше среднего роста, Лили пониже, но так незначительно, что это помнилось, лишь когда они стояли рядом. И когда я назвал Белл более красивой, мне, наверное, следовало уточнить, что я просто имел в виду бо́льшую правильность черт. Кожа у обеих была очень светлая, того нежного розоватого оттенка, который мы не столько различаем, сколько угадываем по общему ощущению здоровья. Ни Белл, ни Лили не выглядели болезненно бледными, однако никто не назвал бы их розовощекими. Волосы их, темнее льняных, но гораздо светлее каштановых, с ярким золотым отливом, были настолько одинаковые и по мягкости, и по цвету, что никто, даже мать, не нашел бы отличий. У Белл, впрочем, они были гуще, так что Лили всегда говорила о своих жидких волосенках и восхищалась сестриными. Тем не менее головка у Лили была так же хороша, как у сестры, а для простых кос, какие носили обе девушки, особо пышной шевелюры и не требуется. Глаза у обеих были голубые, только у Белл – нежные и длинные, редко устремлявшиеся прямо на собеседника, а у Лили – круглее и ярче, и она всегда без смущения смотрела куда хочет. И личико у Лили было, быть может, менее овальное – менее безупречно овальное, – чем у сестры. Формой лба они не различались вовсе, а вот подбородок Белл достался более изящный, зато у Лили его украшала ямочка, что вполне восполняло неидеальность очертаний. Зубы у Белл были еще ровнее, чем у сестры, поэтому она чаще показывала их в улыбке, а вот ее более тонким губам, на мой взгляд, чуточку не хватало выразительности. Нос у нее был безупречный, а у Лили – чуточку широковат. Итак, неудивительно, что красавицей в семье считалась Белл.
Однако, быть может, самое сильное впечатление девушки производили не миловидностью черт и не изяществом фигуры, а спокойным достоинством без тени горделивой напыщенности и девичьей скромностью безо всякого намека на кривлянье. В них всегда ощущалась та уверенность, которую женщины неосознанно черпают в сознании своей чистоты и слабости. Сестры не боялись мужчин, да у них и не было оснований для такой боязни. Подобную девушку мужчина может обмануть, но не может оскорбить. Лили, как читатель, возможно, уже заметил, порой вела себя игриво, однако никогда не увлекалась настолько, чтобы собеседник забыл о должном уважении.
А теперь Лили была помолвлена, и дни ее игривости остались в прошлом. Грустный приговор, однако, боюсь, такова правда. И когда я думаю, что это правда – когда я вижу, что девушка, еще вчера резвившаяся, как котенок, должна оставить, и обычно оставляет, прежние забавы, как только становится невестой, мне грустно, что женская часть человеческого рода так торопится замуж. Впрочем, я не знаю, как исправить беду (если это беда), и сознаю, что не совсем верно ее назвал. Девушки спешат не замуж, они спешат любить, а как только рождается любовь, брак прибирает ее к рукам, и беда свершается.
Лили была помолвлена с Адольфусом Кросби – Аполлоном Кросби, как она по-прежнему его называла, поверив ему свою давнюю шутку. Для нее он впрямь был Аполлоном, как и должен быть для девушки ее милый. Он был красив, изящен, умен, уверен в себе, весел всегда, когда ей этого хотелось, однако умел говорить и о серьезных вещах. Он читал Лили вслух, объясняя ей то, что она по младости не понимала сама. У него был красивый голос, который мог звучать торжественно или печально, а мог звенеть от смеха, как у самой Лили. Разве такой мужчина не достоин быть Аполлоном для девушки, когда та призналась себе, что любит его?
Лили призналась себе и призналась ему. Читатель, возможно, упрекнет ее в скоропалительности. Однако Лили не видела причин откладывать свое согласие. Мистер Кросби ухаживал за ней со всеобщего одобрения. Когда он впервые приехал в Оллингтон на несколько дней, все поначалу думали, что ему больше нравится Белл. И Белл в своей тихой манере принимала восхищение гостя, ни с кем его не обсуждая и почти об этом не думая. Сердце Лили тогда было свободно. Тень Купидонова крыла еще не легла на tabula rasa в ее груди. С Белл было не так – не совсем так. О Белл тоже будет рассказано, но не на этой странице. Однако еще до знакомства с мистером Кросби она твердо положила, что должна преодолеть и уничтожить свое чувство. Мы можем сказать, что оно было преодолено и уничтожено, так что Белл ничуть бы не погрешила, выслушай она признания нового Аполлона. Почти печально думать, что такой человек мог завоевать любую из двух подобных девушек, но, боюсь, дело обстояло именно так. Аполлон в полном блеске могущества вскоре изменил свои предпочтения и еще до конца первого визита принялся оказывать младшей те мелкие знаки внимания, какие вначале оказывал старшей. Затем он приехал надолго, уже как гость сквайра, и не прошло месяца, как мистер Кросби сделался женихом Лили.
Можно было только восхищаться тем, как повела себя Белл, увидев, к чему все идет. Увидела она это очень скоро. Первые догадки забрезжили у нее в тот вечер, когда девушки обедали в Большом доме, оставив матушку есть (или не есть) зеленый горошек. Затем мистер Кросби уехал, и в следующие шесть или семь недель Белл говорила о нем гораздо чаще сестры. Она отметила, с каким жаром Кросби при прощании пообещал Лили скоро вернуться в Оллингтон. Лили приняла эти слова так, будто они вовсе к ней не относятся, однако Белл поняла их значение и, считая Кросби порядочным человеком, всякий раз отзывалась о нем по-доброму, подогревая чувство, которое, возможно, уже зародилось у сестры.
– Знаешь, он такой Аполлон, – заметила как-то Лили.
– Он джентльмен, это я знаю.
– О да. Мужчина не может быть Аполлоном, если он не джентльмен.
– И он очень умен.
– Наверное, да.
Лили уже не говорила, что он обыкновенный клерк. Вот Джон Имс – обыкновенный клерк, а Кросби если и клерк, то чрезвычайно высокого разряда. Одним и тем же словом называют такие разные должности! Секретарь местного совета и приходский писарь – оба клерки, но отличаются, как небо и земля! Что-то подобное внушила себе Лили, дабы не считать мистера Кросби презренным мелким служащим.
– Лучше бы он не приехал, – сказала миссис Дейл старшей дочери.
– Мне кажется, маменька, ты не права.
– Но если она к нему привяжется, а потом…
– Лили никогда по-настоящему не привяжется к мужчине, пока он не даст ей должных оснований. А если он ее любит, почему им не пожениться?
– Она еще так юна.
– Ей девятнадцать, и, если они заключат помолвку, до свадьбы может пройти еще год. Только незачем говорить таким тоном, маменька. Если ты скажешь Лили не подавать ему надежд, она не станет его слушать.
– У меня и в мыслях не было вмешиваться.
– Конечно, маменька, а значит, пусть все идет своим чередом. Мне самой мистер Кросби очень нравится.
– И мне, милая.
– И дядюшке тоже. Я бы не хотела, чтобы Лили вышла замуж по дядюшкиной указке.
– Уж надеюсь, такого не будет.
– И все-таки нужно считать благом, если она выберет человека, который ему по душе.
Так мать и старшая дочь обсуждали дело между собой. Затем приехал мистер Кросби, и еще до конца месяца предсказания Белл сбылись. И во время его короткого ухаживания все складывалось для влюбленных как нельзя лучше. Сквайр сразу объявил, что партия его устраивает, и в обычной своей холодной манере известил миссис Дейл, что мистер Кросби обладает доходом, позволяющим ему вступить в брак.
– Для жизни в Лондоне это довольно мало, – заметила миссис Дейл.
– Его доход выше, чем был у моего брата, когда тот женился, – возразил сквайр.
– Лишь бы она была счастлива с ним, как я была счастлива с вашим братом – в те недолгие годы! – ответила миссис Дейл и отвернулась, пряча навернувшуюся слезу.
И больше сквайр и его невестка об этом не говорили. Сквайр не сказал, что даст Лили приданое, – даже не пообещал, что поможет молодым на первых порах, как, безусловно, сделал бы в таком случае любой богатый дядюшка. Легко догадаться, что миссис Дейл сама эту тему не затрагивала. И она понимала, что сквайр не поделится с нею своими намерениями, какими бы они ни были. Это было неприятно, однако уж так сложились их отношения.
Бернард Дейл все это время жил в Оллингтоне безвыездно. Если миссис Дейл и решилась бы поговорить об этом предмете, то лишь с ним; с другой стороны, Бернард умел быть таким же скрытным, как его дядя. После возвращения мистера Кросби молодые люди, разумеется, много времени проводили вместе; как-то у них зашел разговор про девушек, и мистер Кросби упомянул о своем растущем чувстве к Лили.








