Барсетширские хроники: Последняя хроника Барсета

Миссис Кроули не позволила довезти себя до садовой калитки, но вышла из экипажа ярдов за триста до своего дома, а оттуда дошла пешком. Было почти шесть часов дождливого декабрьского вечера, и, несмотря на платки и шали, которыми ее укутали, до двери она добралась мокрая и продрогшая. Как ни мало ей хотелось усугублять семейные беды собственной болезнью, она не могла уйти к себе в комнату, не поговорив с мужем. Он сидел в их единственной гостиной слева от коридора, если смотреть от входной двери, и с ним была их дочь Джейн чуть младше шестнадцати лет. Света в комнате не было, огонь почти совсем прогорел – лишь изредка в золе вспыхивали последние искорки. Отец сидел сбоку от камина в старом кресле и за последний час не произнес и слова. Дочь входила и выходила; время от времени она пыталась с ним заговорить, но он ничего не видел и не слышал. Когда на дорожке перед домом раздались шаги миссис Кроули, Джейн стояла на коленях перед камином, держа отца за руку выше запястья; она пыталась вложить свою ладонь в его, но он то ли не заметил этого, то ли нарочно не дался.

– Вот наконец и маменька! – воскликнула Джейн, вскакивая в тот миг, когда мать вошла в дом.

– Вы там все в темноте? – спросила миссис Кроули, пытаясь говорить так, чтобы ее голос не прозвучал скорбно.

– Да, маменька, мы все в темноте. Папенька здесь. Ой, маменька, как ты промокла!

– Да, душа моя. На улице дождь. Принеси из кухни свечу, Джейн, и я через две минуты поднимусь к себе.

Когда Джейн вышла, жена в темноте подошла к мужу.

– Джосайя, – сказала она, – почему ты со мной не разговариваешь?

– О чем мне говорить? Где ты была?

– В Сильвербридже. Я ходила к мистеру Уокеру. Он по крайней мере очень добр.

– Мне не нужда его доброта. Мне не нужна ничья доброта. Мистер Уокер, если не ошибаюсь, стряпчий. Добр, скажешь тоже!

– Я имела в виду – участлив. Джосайя, давай в трудную минуту делать, что можем. В нашей жизни случались такие же тяжелые беды.

– Ни одна из них не раздавила меня, как эта. Ладно, что мне делать? Отправлюсь ли я в тюрьму – сегодня?

Тут вернулась дочь со свечой, и мать не могла ответить сразу. На всем в гостиной лежал отпечаток бедности. Ковер, который постелили девять-десять лет назад, когда Кроули сюда въехали, уже тогда не новый, мало-помалу протерся до дыр, и теперь о нем напоминал лишь жалкий кусок перед камином. Посреди комнаты стоял стол, некогда большой, но одна его откидная доска давно отсутствовала, другая накренилась к полу – ее ножки ослабели от старости. Были еще два-три маленьких стола, да и те пришлось для устойчивости придвинуть к стене. В дальнем конце комнаты располагалось то, что называли «папенькиным секретером». За ним мистер Кроули обычно писал проповеди и делал всю остальную работу, какой занимался дома. Мастер, сработавший его в прошлом веке, задумывал хранилище для документов в доме некоего главы семейства, однако у мистера Кроули секретер всегда стоял открытым и, помимо небольшого пространства для письма, был завален до крайности затрепанными книгами, по большей части утратившими переплеты. Здесь были два случайных тома Еврипида, Новый Завет на греческом, «Одиссея», Пиндар в одну двенадцатую и миниатюрный Анакреонт. Еще была половина Горация – отсутствовали две первые книги «Од» в начале и «Об искусстве поэзии» в конце. Был маленький кусок от одного тома Цицерона. Были двухтомные «Записки» Цезаря, чей прочный переплет выдержал испытание временем и семейством Кроули. Все они громоздились на секретере вместе с разрозненными томами проповедей и тому подобного, но греческие и латинские книги лежали сверху и были самыми зачитанными. В комнате имелось одно кресло – то, что раньше называли виндзорским стулом; на сиденье для мягкости лежала старая подушечка. В этом кресле сидел мистер Кроули, когда они с женой бывали дома вместе, и миссис Кроули, когда он отсутствовал. Был старый диван, набитый конским волосом, по большей части вылезшим, но и он, как столы, нуждался в поддержке дружественной стены. Завершали меблировку пять или шесть разномастных стульев. Не в такой комнате нам хотелось бы видеть священника англиканской церкви, но те, кто знает цену деньгам, поймут, как легко семейный человек с годовым доходом сто тридцать фунтов может дойти до подобной жизни. Если вспомнить, что три фунта мяса в день по девять пенсов за фунт – это сорок фунтов в год, нетрудно понять, как такое случается. Хлеб на семью обойдется по меньше мере в двадцать пять фунтов. Платье на пятерых, из которых по меньшей мере один должен одеваться как джентльмен, едва ли сыщешь дешевле десяти фунтов в год на человека. Остается пятнадцать фунтов на чай, сахар, пиво, прислугу, образование, развлечения и тому подобное. В таких обстоятельствах джентльмену трудно обновлять мебель!

Миссис Кроули не могла ответить мужу при дочери, поэтому должна была придумать новый предлог, чтобы ее отослать.

– Джейн, милая, – сказала она, – отнеси мои вещи в кухню, я переоденусь у огня. Я приду через две минуты, только поговорю с папенькой.

Девочка тут же ушла, и тогда миссис Кроули ответила мужу на вопрос:

– Нет, дорогой, о том, чтобы отправить тебя в тюрьму, речи нет.

– Но будет.

– Я пообещала, что ты предстанешь перед сильвербриджскими мировыми судьями в четверг, в двенадцать часов. Ты пойдешь?

– Пойду ли я! Полагаю, ты хочешь сказать, что я должен туда пойти. Придет ли кто-нибудь меня забрать?

– Никто не придет. Только ты должен пообещать, что будешь там. Я за тебя поручилась. Ты ведь пойдешь, правда?

Она наклонилась над мужем и приобняла его, ожидая ответа, но он молчал.

– Ты скажешь мне, что сделаешь то, в чем я за тебя поручилась?

– Я думаю, пусть лучше меня приведут. По своей воле я не пойду.

– Тогда полицейские явятся за тобой в приход! Мистер Уокер обещал мне прислать за тобой фаэтон. Он сегодня отправил меня в нем домой.

– Мне не нужен ничей фаэтон. Если я пойду, то пешком. Даже будь расстояние вдесятеро длиннее, даже не останься у меня обуви, я пошел бы пешком. Если я все же пойду туда по своей воле, то ногами и никак иначе.

– Но ты пойдешь?

– Что мне до прихода? Что мне до того, кто меня увидит? Я не могу пасть ниже, чем теперь. Все всё знают.

– Без вины нет позора, – сказала его жена.

– Все считают меня виноватым. Я вижу по их глазам. Дети знают, я слышал, как в школе они перешептываются: «Мистер Кроули взял чужие деньги». Я сам слышал, как девочка так говорила.

– Какая разница, что говорит девочка?

– И при этом ты хочешь, чтобы я ехал в Сильвербридж в роскошном экипаже, будто на свадьбу. Если я им нужен, пусть приведут меня, как любого другого. Я буду ждать их здесь – если не умру раньше.

Тут снова вошла Джейн и стала уговаривать мать, чтобы та переменила мокрую одежду, и миссис Кроули ушла с дочерью в кухню. Краснорукую девочку – их единственную служанку – отослали, и мать с дочерью принялись обсуждать, как им повлиять на главу семьи.

– Маменька, все должно закончиться хорошо, ведь правда же?

– Надеюсь, что да. Думаю, да. Но пока еще не пойму как.

– Папенька не мог сделать ничего дурного.

– Не мог, душенька, он ничего дурного не сделал. Он допустил большие ошибки, и трудно убедить людей, что он не говорил неправду нарочно. Он постоянно думает о другом, о школе, о проповедях, оттого и забывает.

– И еще о том, какие мы бедные, маменька.

– Ему о стольком надо думать, что он забывает то, о чем помнят другие. Он сказал, что получил деньги от мистера Сомса, и, конечно, он так думал.

– А как он их получил, маменька?

– Ах… если бы я знала. Вроде бы я должна знать про каждый шиллинг в доме, но я ничего не знаю о чеке – откуда он взялся.

– А папенька тебе не скажет?

– Он сказал бы, если бы знал. Он думает, что чек от настоятеля.

– А ты точно знаешь, что это не так?

– Да, точно. Настолько точно, насколько можно что-нибудь знать. Настоятель сказал мне, что даст ему пятьдесят фунтов, и дал. Я держала их в руках. И он об этом написал.

– А не мог чек быть частью пятидесяти фунтов?

– Нет, душа моя.

– Так где папенька его взял? Может быть, он подобрал его и забыл?

На это миссис Кроули ничего не ответила. Мысль, что муж нашел чек – подобрал его, как выразилась Джейн, – приходила в голову и ей. Мистер Сомс был уверен, что обронил бумажник в их доме. Миссис Кроули всегда недолюбливала мистера Сомса, считая, что он груб, жесток и вульгарен. Она легко бы поверила в его нечестность, если бы таким образом могла примирить то, что муж говорит правду, с тем, что чек оказался у него. Но у нее ничего не получалось. Даже если Сомс с дьявольским умыслом подложил чек ее мужу в карман, это не объясняло, отчего муж, найдя у себя чек, пустил его в ход. Ей приходилось изобретать оправдания, но она знала, что они не убедят никого, кроме ее самой. Муж сказал, что чеком расплатился с ним мистер Сомс. Это явно было ошибкой. Он сказал, что чек подарил ему настоятель. Это тоже явно было ошибкой. Миссис Кроули знала или думала, будто знает, что ее муж по своему складу может делать такие ошибки, но при этом не лгать – настолько она была уверена в том, что разум его порой работает не как у других. Но в таком случае она вынуждена была поверить, что возможно почти что угодно. Возможно, Сомс прав. Или он выронил не бумажник, а чек. Она легко готова была допустить, что Сомс ошибся в деталях, если это позволяло ей оправдать мужа. Если для ее теории Сомсу требовалось быть негодяем, он становился негодяем последнего разбора. Может ли быть, что чек попал к ее мужу таким образом, а тот через некоторое время решил, будто получил его от своего друга-настоятеля? А если так, можно ли убедить в этом остальных? Она твердо верила, что некоторые ошибки легко бы разъяснились, будь рассудок ее мужа постоянно ясен, и объяснения не находятся лишь потому, что временами его разум мутится. Однако, прибегнув к такой линии защиты, она должна была бы сказать, что он сумасшедший и не в силах управиться с собственными делами. Получалось, что он будет перед миром либо вором, либо безумцем. Однако жена знала, что это не так. Что он не вор, ей было ясно как день. Могла ли она прожить с ним двадцать лет и не узнать тайны его сердца? Вся его душа, говорила она себе, для нее открыта. Он мог взять двадцать фунтов, мог взять их и потратить, хотя они чужие, и все же он не вор. Но он и не безумец. Никто более здраво не проповедовал Господне Евангелие, не разъяснял невежественным обетования Спасителя, не учил в приходской школе. Его интеллект был безупречен во всем, что не относится к повседневной жизни и ее трудностям. Он мог быть логичен донельзя – и бесконечно мучил этим жену, которая, при всей свой разумности, логичной не была. И он знал греческий как свои пять пальцев, о чем было очень хорошо известно его дочери. Даже и сейчас он порой декламировал им английские стихи, строчку за строчкой, строфу за строфой, тихим мелодичным голосом долгими зимними вечерами, когда бремя забот тяготило его меньше обычного. На латыни и французском он читал, как на родном языке, и с огромным удовольствием, когда соглашался брать книги из библиотеки настоятеля. Даже радость была порой ему не чужда. Прошлой зимой он перевел греческим одическим стихом замечательную балладу о лорде Бейтмене, сохранив рифмы и ритм, и с неловкой веселостью повторял ее, пока дочь не выучила все наизусть. А когда восхищенный издатель журнала передал за балладу пять фунтов – правда, опять-таки через настоятеля, – мистер Кроули воспрял духом и час или два верил, будто мир еще может ему улыбнуться. Жена прекрасно знала, что он не безумен, но знала, что у него бывают помрачения и тогда несправедливо требовать отчета в том, что он помнит и чего не помнит. Как объяснить это судье и присяжным, чтобы они не сочли его ни лгуном, ни сумасшедшим? «Может, он подобрал чек и забыл», – сказала дочь. Возможно, так и было, но миссис Кроули не могла пока признать этого даже перед собственным ребенком.

– Это загадка, душа моя, и, с Божьей помощью, она разрешится. В одном мы по крайней мере можем быть уверены: твой папенька не сделал бы сознательно ничего дурного.

– Конечно, маменька, мы в этом уверены.

В следующие четыре или пять дней миссис Кроули терзало множество забот, и, возможно, более всего она тревожилась из-за воскресной службы между днем, когда она ходила в Сильвербридж, и предстоящим заседанием мирового суда. По субботам муж составлял проповеди – их он каждое воскресенье читал две, хотя его паства, состоящая из фермеров, кирпичников и полевых работников, охотно обошлась бы без второй. Миссис Кроули предложила попросить, чтобы мистер Робартс, пастор соседнего прихода, прислал своего младшего священника. Мистер Робартс был близким другом семьи Кроули и в столь бедственном случае, вероятно, приехал бы сам. Однако мистер Кроули не пожелал о таком и слышать. Разговор произошел в субботу рано утром, еще до света, потому что несчастная женщина день и ночь думала о своем муже, и оказал благотворное действие. Мистер Кроули сразу после завтрака сел за стол и, углубившись в работу, позабыл обо всем на свете.

Утром воскресенья он, как было у него заведено, пришел в школу до службы и вел уроки, будто ничего не случилось. Некоторые дети не пришли – они слышали, какая беда стряслась у их учителя, и матери, вероятно, сказали им, что его не будет. За этими отсутствующими он послал в большом гневе. Несчастные явились, ибо мистер Кроули, несмотря на свою бедность, умел внушить уважение. И проповедовал он в то воскресенье, как всегда, – с чувством и тем красноречием, которое наиболее внятно его слушателям. Никто не догадался бы по тону и жестам, что у него что-то неладно – разве что очень внимательный наблюдатель отметил бы более чем обычное тщание, особую пылкость, особое состояние ума.

После церковных служб он вновь сник и не выходил из этого состояния до рокового дня.