Барсетширские хроники: Последняя хроника Барсета

Глава VI. Грейс Кроули

Мы уже сказали, что Грейс Кроули жила в то время у двух мисс Приттимен, державших в Сильвербридже школу для девочек. Еще ни у одной школы не было таких добрых директрис. Младшая, белокурая толстушка со свежим лицом, всегда выглядела так, словно ее переполняет млеко человеческой доброты. Другая была очень маленькая, тщедушная и болезненная – подслеповатая и страдающая мигренями, так что, по общему мнению, не принимала деятельного участия в преподавании. Однако, по тому же общему мнению, знала она больше любой другой женщины в Барсетшире и все замыслы касательно школы рождались в ее голове. А еще все близкие знакомые говорили, что доброта младшей ничто в сравнении с добротой старшей, что именно у нее – самое большое сердце. Такой была мисс Аннабелла Приттимен, старшая, и, может быть, она славилась добродетелями еще и потому, что никогда не выходила из дому. Она даже церковь посещать не могла – ее невралгия усиливалась на открытом воздухе. Таким образом, ее чтили отчасти из-за того, что она оставалась загадкой. Мисс Анна Приттимен, младшая, часто посещала чаепития, да и вообще любые приемы, куда ее приглашали, и была известна как любительница кексов и пирожков. Она так всем примелькалась, что ее ставили куда ниже сестры. Злые языки утверждали, будто она мечтает выйти за мистера Уинтропа, но про какую незамужнюю даму не распускали таких слухов? А в Сильвербридже все подобные домыслы крутились вокруг мистера Уинтропа.

Мисс Кроули жила у сестер Приттимен и помогала им в школе весь последний год, с тех пор как обычным порядком покинула бы пансион. Никаких соглашений не заключалось, никто не говорил, что Грейс останется насовсем. Ее попросили заменить уехавшую классную даму сперва на месяц, потом на второй, затем еще на два месяца, а когда та вернулась, мисс Приттимен не увидели причин, отчего бы не попросить Грейс побыть у них еще чуть-чуть. Однако всему модному сильвербриджскому свету они напоминали, что Грейс Кроули живет у них как гостья, не как учительница. «Разумеется, мы не платим ей жалованья или чего-нибудь подобного», – говорила мисс Анна Приттимен, что, безусловно, было неправдой. В первые четыре месяца Грейс платили регулярное содержание, а с тех пор мисс Аннабелла Приттимен, ведавшая денежными делами, не раз вызывала Грейс к себе в комнатку и после короткой речи вкладывала ей в руку бумажку. «Я знаю, что не должна принимать деньги, – говорила Грейс своей подруге Анне. – Не будь меня здесь, на моем месте никого бы не было». – «Чепуха, душенька, – отвечала мисс Анна Приттимен, – вы очень нам помогаете. И вам надо одеваться покрасивее, ради него. Всем джентльменам это нравится». Грейс очень сердилась и говорила, что вернет деньги. Тем менее, думаю, она старалась одеваться как можно красивее. Из сказанного нетрудно заключить, что обе мисс Приттимен одобряли намерения майора Грантли.

Однако в последнее время мисс Анна Приттимен с Грейс о майоре не заговаривала. Не то чтобы она верила в виновность мистера Кроули, просто знала людей и понимала, что майора Грантли такая история может оттолкнуть. «Если бы только он присватался раньше, дельце было бы слажено, – сказала Анна сестре. – Он бы не отступил от своего слова». – «Дорогая моя, – сказала Аннабелла, – я бы попросила тебя не говорить „присватался“. Это вульгарно». – «Я больше ни с кем, только с тобой», – ответила Анна.

Несколькими месяцами раньше у миссис Уокер в Сильвербридже гостила молодая дама из Оллингтона в соседнем графстве, и у них с Грейс Кроули завязалась дружба. У Грейс был в Лондоне кузен, племянник ее матери – преуспевающий клерк в министерстве. Кузен этот уже не первый год без ума любил упомянутую молодую даму. Однако у молодой дамы приключилась печальная история, и, хотя она питала к кузену Грейс самые теплые дружеские чувства, он никак не мог добиться от нее признания в чем-то большем. Грейс Кроули познакомилась с оллингтонской дамой в Сильвербридже; несмотря на разницу в возрасте (дама была на несколько лет старше), они сдружились и, как частенько бывает у девиц, договорились начать переписку. Даму звали мисс Лили Дейл, а преуспевающего лондонского кузена – мистер Джон Имс.

Сейчас мисс Дейл была с матерью в Оллингтоне, и Грейс Кроули в ее нынешнем отчаянном положении излила подруге душу. Поскольку письмо Грейс и ответ мисс Дейл помогут нам в нашем повествовании, я приведу их оба.

Сильвербридж, *** декабря 186***

Дражайшая Лили!

Даже не знаю, как рассказать тебе о том, что случилось, так это ужасно. Но может быть, вы там у себя уже слышали, потому что здесь все об этом говорят. История попала в газеты, так что бесполезно ее скрывать. Я бы и не стала ничего скрывать от тебя, только все так ужасно, что я не знаю, как писать. Кто-то – некий мистер Сомс, если не ошибаюсь, – говорит, будто папенька взял чужие деньги и его надо судить. Разумеется, папенька не делал ничего дурного. Думаю, он последний в мире, кто взял бы чужой пенни. Ты знаешь, как он беден, как ему жилось. Но я думаю, он лучше дал бы маме умереть с голоду и точно умер бы с голоду сам, чем одолжил шиллинг, который не сможет вернуть. Предположить, будто он мог взять деньги [Грейс пыталась написать «украл», но не заставила руку вывести это слово], чудовищно. Но каким-то образом обстоятельства сложились не в его пользу, и, говорят, он должен предстать перед мировым судом. Я часто думаю, что из всех людей на свете папенька самый несчастный. Все как будто против него, а ведь он такой хороший! Бедная маменька приходила сюда, и она сама не своя. Я в жизни не видела ее такой в таком горе. Она была у твоего друга мистера Уокера и забежала ко мне на минутку. Мистер Уокер как-то в этом участвует, хотя маменька говорит, он вроде бы по-доброму расположен к папеньке. Может быть, ты сумеешь выяснить через миссис Уокер, что он об этом думает. Разумеется, маменька знает, что папенька ничего дурного не делал, но она говорит, вся история совершенно загадочная, и она не понимает, откуда взялись те деньги. Папенька, ты знаешь, не такой, как другие. Он многое забывает; он все время думает, думает, думает о своих ужасных невзгодах. Бедный папенька! У меня сердце кровью обливается, когда я вспоминаю про его страдания, и мне стыдно, что я думаю о себе.

Когда маменька от меня ушла – это в тот день я узнала, что папеньку будут судить, – я отправилась к мисс Аннабелле и сказала, что возвращаюсь домой. Она спросила почему, и я ответила, что не хочу позорить ее дом. Она встала, обняла меня, и в глазах у нее выступили слезы. Она сказала, если с папой случится что-нибудь дурное – хотя она не верит, что такое возможно, потому что знает, какой он хороший, – ее дом будет домом не только для меня, но и для маменьки и для Джейн. Правда удивительная женщина? Когда я о ней думаю, мне порой кажется, она уже ангел. Потом она стала очень серьезной – потому что до того пыталась улыбаться сквозь слезы – и попросила меня помнить, что не все люди могут быть как она, на которой лежит забота только о себе и о сестре, и что сейчас мне надо постараться не думать о том, о чем я думала раньше. Она ничьих имен не упоминала, но, разумеется, я прекрасно поняла, о ком речь, и думаю, она права. Я ничего ей не ответила, потому что не могла говорить. Она держала мою ладонь, и я поцеловала ей руку. Мне хотелось сказать, что я сознаю ее правоту, но я не заговорила бы об этом ни за что на свете. Всего за десять дней до того она сама со всей ее осмотрительностью сказала, что я должна подумать, какой ответ ему дам. Тогда я тоже ничего не ответила, но, разумеется, она знает. А после мисс Анна говорила об этом совершенно свободно, так что я умоляла ее молчать хотя бы перед девочками. Ты знаешь, как неосмотрительна она бывает. Но теперь все позади. Конечно, мисс Аннабелла права. Он должен думать о многих: об отце с матерью и о милой крошке Эдит, которую дважды сюда привозил и оставлял с нами на два дня, чтобы она поближе со мной познакомилась, и я так ее полюбила, что мне больно было с ней расставаться. Но порой я думаю, все в нашей семье родились быть несчастными, и говорю себе, что никогда больше не буду ни на что надеяться.

Пожалуйста, напиши поскорей. Ничто так не утешит меня, как твое письмо. Дорогая, милая Лили, как бы я ни была несчастна, я порадуюсь добрым известиям о тебе. Ах, если бы только получилось, как хочет Джон! И почему этому не получиться? Мне кажется, ни у кого, кроме нашей семьи, нет права или причины быть несчастными. До свидания, дражайшая Лили!

Твоя любящая подруга

P. S. Я решила, если мировой суд примет решение против папеньки, сразу вернуться в Хогглсток. Думаю, школе мое присутствие повредит.

Письмо из Оллингтона пришло уже после заседания в четверг, но для нашей истории лучше привести его здесь, до рассказа о решении мирового суда. Вот что ответила мисс Дейл:

Оллингтон, *** декабря 186***

Дорогая Грейс!

Твое письмо меня очень огорчило. Если бы тебя могло хоть сколько-нибудь утешить сознание, что мы с маменькой всецело тебе сочувствуем, то в нас по крайней мере можешь не сомневаться. Однако в таких несчастьях ничто не утешает. Их надо сносить, пока пожар беды не выгорит.

Я услышала обо всем за день или два до твоего письма. Нам рассказал наш священник, мистер Бойс. Разумеется, мы знаем, что обвинения совершенно беспочвенны, и маменька говорит, правда рано или поздно выйдет на свет. Однако это убеждение не может исправить беду, и я прекрасно понимаю, что твой отец ужасно страдает; твою матушку я жалею так же, как и его.

Что до майора Грантли, если он таков, каким показался мне за наше недолгое знакомство, для него происходящее ничего не изменит. Я убеждена, что так должно быть. Меняет ли это что-нибудь для тебя – другой вопрос. Думаю, да. Думаю, сейчас тебе следует ответить, что ты не можешь даже рассматривать его предложение, пока твой отец в такой беде. Я намного старше тебя и больше повидала, поэтому, как видишь, не стесняюсь давить на тебя всей тяжестью моего житейского опыта.

На другую тему я бы предпочла не говорить. Я знаю твоего кузена всю жизнь и ни к кому не испытываю более теплых чувств. Из всех моих друзей он самый для меня дорогой. Но когда думаешь о том, что больше дружбы, даже если стараешься думать, здесь столько преград!

Твоя любящая подруга

Маменька просит передать, что будет рада видеть тебя, когда бы ты ни решила приехать, а от себя добавляю: приезжай прямо сейчас! Ты написала, что хочешь на время оставить мисс Приттимен. Я прекрасно понимаю твои чувства, но, поскольку рядом с твоей матушкой будет твоя сестра, думаю, тебе лучше поехать к нам – я имею в виду не откладывая. Я без смущения передаю тебе маменькины слова, поскольку знаю, какая ты разумная. Она говорит, раз дело касается блага школы и у тебя там нет постоянного места, тебе и впрямь правильнее будет уехать из Сильвербриджа, но она говорит, лучше тебе перебраться к нам, чем к родителям. Если ты вернешься домой, люди могут сказать, будто ты сбежала от позора. Приезжай к нам, а когда все выправится, вернешься в Сильвербридж, и тогда, если кое-кто снова к тебе обратится, ты сможешь дать ему другой ответ. Маменька тебя ждет, так что спроси свою матушку и приезжай.

Письмо это Грейс Кроули получила уже после заседания мирового суда в четверг, но еще до того дня она сообщила обеим мисс Приттимен, что съедет от них. Решение Грейс приняла, даже не посоветовавшись с матерью, и причин для него было несколько. Она знала, что ученицы обсуждают ее отца и такие разговоры вредят репутации школы. Еще она чувствовала, что не может смотреть людям в лицо, как пристало учительнице. Она очень старалась и преуспела больше, чем думала сама. Ей почти удалось держать себя так, будто против ее отца не выдвинуто ужасное обвинение. Однако она насилу с этим справлялась и говорила себе, что дольше так продолжаться не может. И еще она должна была уехать из-за майора Грантли. Собирается он прийти и сказать последнее необходимое слово или не собирается, лучше, чтобы ее в Сильвербридже не было. Если он заговорит, она сможет ответить только отказом, а если он не имеет такого намерения, лучше думать, что молчание вызвано ее отсутствием, а не его холодностью и равнодушием.

Поэтому она попросила разрешения поговорить с мисс Приттимен, и утром вторника в одиннадцать часов ее пригласили в комнату старшей сестры. Старшая мисс Приттимен не приходила в школу раньше полудня, но имела обыкновение в предшествующие два часа проводить с юными леди беседы, подчас весьма строгие. Во время этих бесед, по слухам, устраивалась или губилась будущность некоторых девиц; например, мисс Кримптон получила совет остаться в Англии с дядей, а не плыть с сестрами в Индию, где обе вышли замуж в первые же три месяца после того, как сошли с корабля в Бомбее. Мисс Приттимен умела советовать очень убедительно. Никто лучше нее не знал, что петух громче всего кукарекает на своем дворе, и когда она хотела, чтобы ее слушали, то беседовала с девицами в святилище личной комнаты.

– Да, милая, что ты хотела сказать? – обратилась она к Грейс. – Сядь в кресло, чтобы нам спокойно поговорить.

Учительниц мисс Приттимен всегда приглашала сесть в кресло, а для юных леди в комнате стоял маленький жесткий стул с прямой спинкой. Был еще покаянный табурет у стены, очень неудобный, для тех юных леди, которые ведут себя не так, как пристало благородным девицам.

Грейс села и заговорила очень быстро:

– С вашего позволения, мисс Приттимен, я решила ехать домой.

– А зачем тебе ехать, Грейс? Разве я не говорила, что ты можешь жить здесь?

Мисс Приттимен была подслеповатая, очень маленькая и никогда не отличалась красотой. И она ничуть не старалась придать себе значительности нарядом. Человек ненаблюдательный назвал бы ее сухонькой старушонкой. И впрямь, каждый, кто встречался с ней не как с директрисой, не видел в ней ничего грозного. Однако в своих владениях она умела окружить себя достоинством, которое чувствовали все. Грейс Кроули, услышав вопрос мисс Приттимен, невольно смутилась. Ее упрекнули, что она собирается поступить неблагодарно и неразумно безо всякой необходимости.

– Я думаю, что должна сейчас быть с маменькой.

– С ней твоя сестра.

– Да, мисс Приттимен, Джейн там.

– Если других причин нет, то это я причиной счесть не могу. Конечно, матушка была бы рада постоянно видеть тебя при себе, если только ты не выйдешь замуж, но есть причины, по которым это неразумно.

– Конечно есть.

– Если я знаю все, что следует знать, то думаю, у тебя нет оснований покидать нас прямо сейчас.

Грейс мгновение сидела молча, собираясь с духом и подыскивая слова. Наконец она заговорила:

– Это из-за папеньки и обвинений против него…

– Но, Грейс…

– Я знаю, что вы скажете, мисс Приттимен… то есть думаю, что знаю.

– Если ты меня выслушаешь, то будешь знать точно.

– Я прошу вас прежде выслушать меня. Простите, мисс Приттимен, но я правда хочу сказать прежде, чем вы продолжите. Я должна уехать домой, знаю, что должна. Мы все опозорены, и я не хочу позорить школу. Знаю, папенька не сделал ничего дурного, но все равно мы опозорены. Полицейские придут за ним в четверг, и весь Сильвербридж про это услышит. Мне нельзя преподавать в школе, когда такое происходит. И я не могу, мисс Приттимен, просто не могу. Не могу заставить себя думать о том, что делаю. Правда не могу. И потом, мисс Приттимен, есть и другие причины.

К тому времени Грейс Кроули уже почти захлебывалась от слез.

– И какие же причины, Грейс?

– Не знаю, – выговорила Грейс, силясь унять рыдания.

– А я знаю, – ответила мисс Приттимен. – Я знаю их все. Я знаю все твои причины, и я скажу, отчего, по-моему, тебе надо оставаться здесь, а не уезжать. То, из-за чего ты хочешь уехать, на мой взгляд – причина остаться.

– Я не могу остаться. Я решила уехать. Вы и мисс Анна очень добры, но я не могу снести, как смотрят на меня девочки… и прислуга.

Мисс Приттимен ненадолго умолкла, думая, какие мудрые слова будут уместнее всего в нынешнем затруднении. Однако мудрые слова не шли ей на ум – их вытеснила сердечная нежность.

– Подойди ко мне, родная, – сказала она наконец. – Подойди ко мне, Грейс.

Грейс медленно поднялась и встала у локтя мисс Приттимен. Та отодвинула кресло чуть назад, сама подалась чуть вперед и одной рукой обняла Грейс за талию, а другой взяла ее ладонь и, притянув девушку к себе, поцеловала ее в лоб и в губы. Через мгновение Грейс уже стояла перед доброй женщиной на коленях.

– Грейс, – сказала та, – разве ты не знаешь, что я тебя люблю? Разве ты не знаешь, что я люблю тебя всем сердцем?

В ответ на это Грейс поцеловала морщинистую руку наставницы, и ее теплые слезы упали на тыльную сторону старческой ладони.

– Я люблю тебя, как будто ты моя дочь! – воскликнула мисс Приттимен. – Поверь, я знаю, что для тебя лучше.

– Я должна ехать домой, – повторила Грейс.

– Конечно, должна, если считаешь, что так правильно, но давай все обсудим. Никто в доме не думает, будто твоей отец мог сделать что-нибудь хоть в малой степени бесчестное.

– Я знаю, что вы не думаете.

– И Анна тоже.

Мисс Приттимен сказала это так, словно, кроме нее и сестры, никто в доме не имеет права на собственное мнение.

– Но прислуга, мисс Приттимен?

– Если кто-нибудь из слуг скажет тебе хоть что-нибудь обидное, я… я…

– Они ничего не говорят, мисс Приттимен, но они смотрят. Мне правда лучше уехать домой. Правда лучше!

– Неужто у твоей матери мало забот без лишнего рта, который надо кормить? Об этом ты не подумала, Грейс!

– Подумала.

– А что до работы, пока тебе не очень хорошо, не стоит преподавать. У меня есть старые бумаги, которые нужно скопировать и разобрать, будешь сидеть здесь и заниматься ими. Анна знает, что я давно хотела это сделать, я скажу ей, что ты любезно согласилась мне помочь.

– Нет-нет-нет, – возразила Грейс. – Я должна вернуться домой.

Она по-прежнему стояла на коленях, по-прежнему держала мисс Приттимен за руку. И тут в дверь постучали – тихо, но без робости, как будто стучащий осознает верховенство хозяйки комнаты, но и свое право войти считает почти неотъемлемым. Обе знали, что это мисс Анна. Грейс тут же вскочила, а мисс Приттимен откинулась в кресле, как будто ее чуть не застали за чем-то постыдным.

– Мне ведь можно войти? – спросила мисс Анна, приоткрывая дверь и заглядывая внутрь.

– Да, конечно, если тебе есть что сказать, – ответила мисс Приттимен таким тоном, будто хотела напомнить о своем верховенстве, однако на самом деле она просто пыталась восстановить отчасти утраченные мудрость и достоинство.

– Я не знала, что Грейс Кроули здесь, – сказала мисс Анна.

– Грейс Кроули здесь, – ответила мисс Приттимен.

– В чем дело, Грейс? – спросила мисс Анна, видя ее слезы.

– Уже не важно, – сказала мисс Приттимен.

– Бедняжка, бедняжка. Я ей сочувствую, как если бы она была моей родной сестрой, – сказала Анна. – Но, Аннабелла, мне нужно с тобой поговорить.

– Со мной, наедине?

– Да, наедине, если Грейс не против.

Грейс приготовилась выйти. Однако мисс Анна, озабоченно хмурясь, остановила ее в дверях.

– Грейс, милая, ступай в свою комнату, хорошо? Не через вестибюль в школу.

– А почему ей нельзя идти в школу? – спросила мисс Приттимен.

Мисс Анна мгновение помедлила, затем ответила – нехотя, как будто ее вынуждали сказать что-то, чего лучше вслух не произносить.

– Потому что там кое-кто в вестибюле.

– Ступай к себе, милая, – велела мисс Приттимен.

И Грейс ушла к себе, ни разу не обернувшись на вестибюль.

– Кто там? – спросила мисс Приттимен.

– Майор Грантли, к тебе, – прошептала мисс Анна.

Глава VII. Личная комната мисс Приттимен

После угроз отца лишить его денежного содержания майор Грантли объявил, что на следующее же утро сделает мисс Кроули предложение. Этого он, впрочем, не исполнил. Не исполнил отчасти потому, что не совсем верил в отцовскую угрозу, а отчасти потому, что в его глазах угрозу эту почти оправдывали – на данный момент – обстоятельства, в которых оказался отец Грейс. Возвращаясь наутро из родительского дома, Генри Грантли мысленно признавал, что в вопросе брака и впрямь обязан думать о родных. Если он женится, его долг перед семьей – жениться на леди. И Грейс Кроули – так он говорил себе – леди. И его долг перед близкими – чтобы его жена не позорила их воспитанием, манерами, даже внешностью. Всем этим, на его взгляд, Грейс Кроули обладала в достаточной мере, а кое в чем и превосходила тех женщин, с которыми родители поддерживали знакомство. «Будь все по справедливости, она дала бы моей сестре сто очков вперед», – говорил он себе. Таким образом, надо признать, что майор Грантли действительно полюбил Грейс Кроули. Он вновь и вновь повторял себе, что родители не вправе требовать, чтобы он женился на богатой. Архидьяконский сын отнюдь не презирал деньги – да и как мог презирать их птенец ректорского гнезда в Пламстеде? До того, как уступить лучшим чувствам и понять все превосходство Грейс Кроули, майор Грантли чуть не поддался на двадцать тысяч фунтов мисс Эмили Данстейбл – двадцать тысяч фунтов, к которым прилагались ее милый нрав и розовое личико. Однако он считал себя благополучным сыном очень состоятельного отца. Его единственная дочь уже была щедро обеспечена, и майор чувствовал, что может следовать своим желаниям без оглядки на деньги. После отцовских угроз это убеждение еще окрепло.

Однако он не вправе опозорить семью. Верно ли майор считал, что опозорит ее женитьбой на дочери осужденного вора, здесь обсуждать незачем. Он считал, что опозорит – говорил себе, что по суровым законам света сын и дочь платят за преступления отца и матери. Даже среди бедняков – кто захочет жениться на дочери висельника? Однако он продолжал внутренний спор, пытаясь быть не только справедливым, но и великодушным. Если обвинения против Кроули ложны – если на него возвели напраслину, если он, Грантли, убедит хотя бы себя, что отец девушки не крал денег, то все остальное его не остановит. Я не уверен, что его рассуждения можно назвать логичными. Он должен был понимать, что едва ли рассудит правильнее тех, кто облечен соответствующей властью, а сама Грейс Кроули чиста вне зависимости от того, виновен ли ее отец. Если единственное препятствие к его браку с Грейс – преступление ее отца, как он мог рассчитывать, что докопается до правды о предполагаемой краже? Однако он мыслил нелогично и, желая быть великодушным, был несправедлив.

Все сильвербриджские авторитеты склонялись к убеждению, что мистер Кроули все же украл деньги. Через миссис Уокер майор выяснил, что ее муж верит в виновность священника. И он был не одинок в своей готовности принять мнение мистера Уокера за окончательную истину. Сильвербридж в целом склонен был оглядываться на мистера Уокера и повторять его слова. Сильвербриджские дамы, включая обеих мисс Приттимен, слышали про доброту мистера Уокера к обоим Кроули, мужу и жене, из чего заключали, что тот считает священника невиновным. Генри Грантли был с Уокерами накоротке, но не отважился спросить стряпчего напрямик, а побеседовал наедине с его женой. Миссис Уокер знала, какая будущность маячила перед Грейс Кроули. Она отдала бы палец, чтобы обелить мистера Кроули в глазах майора. Не следует думать, конечно, будто она прямо сказала ему, что ее муж убедился в виновности несчастного священника. Ни прямых вопросов, ни прямых ответов в беседе не прозвучало. Однако добрая женщина смотрела грустными глазами и не сказала, что ее муж уверен в полной чистоте мистера Кроули, из чего майор вывел, что миссис Уокер верит в его виновность.