- -
- 100%
- +
Всего за каких-то шесть часов она полностью расписала полотно размером метр на метр и ровно в полночь представила на суд Роберта картину, с выражением неловкости на растерянном лице. Очевидно, от её работы сквозило сыростью техники и красок, но даже так степень детализации мелочей поражала воображение единственного зрителя: лишь профессиональный художник с пятидесятилетним опытом мог повторить уровень юного гения, появившегося на свет буквально вчера.
На картине был изображён человек, медленно идущий на казнь. Вокруг эшафота со столбом ровными рядами были уложены брёвна и хворост, а в руке палача весело танцевал факельный огонь, готовый в любую секунду освободиться от оков, расшириться до размеров мира, и – потухнуть в следующее же мгновение, сожрав с великим аппетитом хворост, столб, вопли толпы, приговорённого и самого себя...
Но осуждённый не смотрел на место, где через несколько минут он умрёт: его глаза и горячие слёзы устремились на голодную до зрелищ толпу. Вместо языка у него во рту находился лишь обрубок, и всё равно его мучители затыкали уши, когда он раскрывал обезвоженные сухие губы в попытке пробормотать слова, понятные лишь ему самому.
Что именно хотел сказать осуждённый? Ядовитое проклятие, величественную предсмертную речь, или, быть может, пророчество о том, как все они отправятся в ад? Но даже самая прекрасная картина остаётся безмолвной, не отходя от своего предназначения ни на шаг – дать пищу глазам, но не жадному до пустых подробностей слуху.
Разъярённая толпа не была безликой: каждое лицо поражало Роберта своей особенной низостью, как если бы всех недостойных мира сего заставили пройти сквозь строй, где их ежесекундно обливали бы разными нечистотами. Глаза погрязшей в духовной агонии толпы насквозь пропитались кровью, а с губ слетали бранные слова и язвительные насмешки. Стражники со свинячьими рожами удерживали приговорённого к смерти: ему выворачивали руки с такой силой, будто желая разорвать их в клочья.
Но ярость на самом деле была лишь приманкой и обманом: за искривлёнными лицами людей со слюной и пеной на устах скрывался один лишь панический страх. На самом деле это они боялись его... Ибо в этот момент вся толпа была бессильна заставить приговорённого к смерти отказаться от своей хоть и немой, но громоподобной проповеди...
Даже когда с его пят заживо сдирали кожу, дом с накопленным за всю жизнь добром разворовали и подожгли, а родную семью как соучастников и пособников казнили у него на глазах, он продолжал говорить – и это пугало их больше всего. Непосредственно на самой картине обо всех этих и многих других ужасах не говорилось, хотя насквозь пропитанный пеплом раскалённый воздух и бледная детская рука с растерзанной куклой виднелись на самом краю картины, что позволяло зрителю додумать и всё остальное...
Даже самая малая мука из тех, что ему дали вкусить, могла и должна была сломать иного человека – заставить валяться на земле, бессильно вырывая себе волосы в душераздирающих стонах, надеясь перенестись из реального мира и застрять в счастливых воспоминаниях на весь остаток своей никчемной жизни. Но его разум оставался твёрд, пусть даже его душу и вывернули наизнанку: ни один человек не смог бы этого пережить и остаться в своём уме и здравой памяти. И только после этого толпа увидела в нём чудовище, превосходившее их во всём, кроме численности.
Множественными пытками ему повредили глаза, но даже без них он мог видеть дальше всех. Ему отсекли язык, но один лишь его пламенный вид был красноречивее всяких слов. Даже сами тюремщики, оставаясь с ним один на один, сходили с ума – и лишь в многоликой толпе они находили смелость подбрасывать сухие дрова и сучья к его ногам.
Но Эросфена ждала, пока Роберт заметит очевидное. У приговорённого к смерти было его лицо...
Глава III:
Любовь и смерть – поэтика души
Однажды Роберт возвращался домой после утренней прогулки: блестящие останки умершего на рассвете дождя ярко сверкали на искусственных листьях неживых деревьев центрального парка.
Роберт с тихой печалью вспоминал истории родителей о том, как раньше все растения были настоящими, а в коммунальные услуги не входила обязательная очистка воздуха от частиц нано пластмассы, но все эти рассказы казались настолько нереальными, что больше походили на детскую сказку.
Роберт угрюмо вздохнул и побрёл обратно, стараясь не замечать вокруг себя мельтешащую искусственность, так и норовившую попасться на глаза, как бы говоря: «Я здесь!.. Я существую!.. Я тут с тобою навсегда!.. И ты прекратишь меня видеть, лишь когда твою безжизненную тушку будут заталкивать в биоразлагаемый картонный гроб!»
Вот почему Роберт так оторопел, увидев утром нечто настоящее, рождённое в искусстве. Свесив ножки с перил балкона, Эросфена перед слушателями играла на самодельной скрипке.
– Халтура! Я бы и со связанными руками сыграл лучше! – крикнул кто-то снизу.
– Сейчас я вызову полицию! У меня ребёнок уснуть не может! – раздался гневный женский голос.
Соседи Роберта столпились перед его балконом, где играла Эросфена, выкрикивая оскорбления и угрозы к её неимоверному удовольствию. Хищная улыбка гения сверкала тем ярче, чем больше ядовитых слов попадало в жадные до внимания уши. Если среди злокачественных наростов и встречались настоящие ценители музыки, то их редкие приветственные возгласы неминуемо тонули в океане мелочной грязи.
Нежные звуки музыкального инструмента, наспех сколоченного Эросфеной из выброшенных на свалку материалов, поражали своей уникальной чистотой: они были сыграны с таким мастерством, будто бы ноты пропускали сквозь сотни прижатых вплотную острых пластин, сцеживая кристальную эссенцию чистого звука.
Хотя Роберту, вошедшему в мутные воды мрачной толпы, сперва понравилась приятная мелодия, но до откровенной гениальности её игре предстояло добираться ещё долгие годы. «От Эросфены я ожидал чего-то большего... – мысленно прошептал он по секрету сам себе. – Разве она не может сыграть гораздо лучше?»
«Ты уверен, что желаешь именно этого?» – спросила она про себя, догадавшись по выражению лица своего вынужденного арендодателя о едва уловимом чувстве разочарования.
В следующее мгновение девушка раскрыла уста и нежно запела, заставив сердце Роберта впервые за несколько лет прервать свой привычный мерный ритм. Казалось, что от восхищения и ужаса оно и впрямь остановилось на несколько болезненных секунд. Взирая на поющую девушку, все остальные зрители резко замолчали, а внутри их душ одновременно появились два чувства – ненависть и благоговение. Голос Эросфены вырывался из её уст, подобно солнечным лучам, несущим с собой сладостную жизнь и мучительную смерть.
Освободившись от оков логики и здравого смысла, Эросфена приподняла руку и мысленно схватила несколько кристально-чистых красных нитей, вырывающихся из плачущих Душ дрожащих от ужаса слушателей.
Сквозь боль и нежность Эросфена пела о любви. Но совсем не о той, что возникает между мужчиной и женщиной – этим искусственным суррогатом, отражающим мелочные желания и беспорядочную похоть...
Нет, она пела об истинной Любви, воспетой когда-то гордым флорентийским изгнанником, ибо весь мир содрогается перед пронизывающим каждую частичку Вселенной чувством, подобно кровеносным сосудам в теле, доставляющим к жизненно важным органам живительные микроэлементы. И даже самодельная скрипка не смогла устоять и согнулась от столь густого напряжения в воздухе, вызванного глубоким драматическим контральто Эросфены. Её голосовые связки в это мгновение оказались мощнее любых искусственных струн, созданных человеческой рукой.
Несколько незнакомцев рядом с Робертом внезапно почувствовали запах гари, и с первобытным ужасом ощутили на своей коже непомерное жжение: их жалкие Души были подобны сумасшедшим морякам, что решили одолеть само море и в приступе безумия попрыгали во всесокрушающую водную стихию, только лишь для того, чтобы через несколько дней их тела вынесло ласковым приливом на берег. С дикими криками эти люди побежали прочь, отбиваясь от невидимого пламени, словно прилипшего к их телам.
Один из них напоследок поднял с земли крупный камень и, протолкнув проклятие через сухое раскалённое горло, швырнул его прямо в Эросфену, но его снаряд остановился на полпути прямо в воздухе, не долетев до цели. Рухнув вниз, булыжник с силой ударился об асфальт.
Ужас охватил большую часть невольных слушателей, и потому побег оставался их единственным спасением. Но всего этого Эросфена будто бы не замечала. В предчувствии неповторимого восторга из закрытых глаз выкатились слёзы, но она смахнула их со звонким смехом и продолжила свою песню вновь, слой за слоем обвивая своих слушателей чудесной музыкой.
Когда все слабые духом сбежали, Роберт заметил рядом с собой горстку человек, что слушали Эросфену в великом молчании. Тогда девушка развернулась и, преисполняясь небесного вдохновения, пропела два слова одновременно: в этом месте и времени из её уст вырвалось одно, а в параллельной реальности – совсем другое, после чего Эросфена соединила их кончиком своего языка. Бедные изнеженные слова тут же вклинились друг в друга и взвизгнули от боли. Но всего этого было недостаточно: впавшая в транс Эросфена, пропела одновременно три слова, затем пять, семь, восемь, десять, двенадцать... И этот каскад чистой энергии, вырывающийся наружу, остановить она не могла.
Спустя ещё несколько минут даже настоящие ценители музыки убежали прочь и на всей улице осталось лишь два человека. Остальные спрятались в квартирах, боясь услышать ещё хоть один звук, давивший на мозг и проникавший в кости. Меняя слова в своей неугасимой песне, Эросфена заставляла саму реальность подчиняться её небесному зову.
Закрывая уши ладонями, Роберт прижался к земле и в этот момент увидел человека в слезах, стоящего на коленях. В ответ на сплетённые между собой множественные слова Эросфены, мужчина пребывал в неописуемом восторге и благоговении. Казалось, лишь он один понимал их смысл. И всё же, стоило гениальной девушке заключить в одной секунде сорок слов, объединяя сорок крошечных вселенных в единой реальности, как его напряжённое сердце не выдержало и взорвалось прямо в груди.
С пронзительном возгласом восхищённая Душа отправилась к своему Создателю, а обмякшее тело в бессилии рухнуло на землю. И только тогда Эросфена, устремив шокированный взгляд на мужчину с затихшим дыханием, прекратила исполнять убийственно-красивую песню.
Когда мрачный Роберт поднялся в квартиру, то застал в дверях печальную Эросфену. Она посмотрела в его глаза несколько секунд, после чего вдребезги размозжила свою скрипку о стену. Ещё некоторое время они стояли напротив друг друга, не произнося ни слова.
– Я больше никогда не буду петь, – наконец прошептала Эросфена с поникшей головой. Роберт тяжело вздохнул и крепко прижал её к себе.
Глава IV:
Человек внутреннего сгорания
Под давлением меланхоличных мыслей от вчерашнего дня Роберт сел в машину и с одного поворота ключа запустил двигатель. Выехав на многополосную трассу, он смотрел куда угодно, но только не на дорогу.
На полной скорости Роберт проехал мимо дорожного знака с надписью «Все персонажи вымышлены и не существуют. Любое сходство с реальными людьми случайно». В ответ он мрачно усмехнулся и выпустил руль из рук, продолжая правой ногой давить на газ.
– Где же они... – упрямо искал он что-то в бардачке, не сбавляя скорости, пока наконец не вытащил оттуда любимую марку сигарет, что уже давно не выпускали. – Нашёл! Сто лет их не видел!..
Внезапно автомобиль содрогнулся от удара, налетев на случайного прохожего и впечатав его хрупкое тело в твёрдый асфальт. Невозмутимый Роберт вытащил из пачки сигарету и даже успел её зажечь лазерным прикуривателем, пока застрявшая машина пыталась выехать с неровной дороги, но упрямые и визжащие колёса упорно сопротивлялись из-за того, что мёртвое тело под днищем автомобиля мешало им проехать.
Почувствовав раздражение, смешанное со щепоткой скуки, Роберт вдавил педаль до упора и через несколько увесистых мгновений оставил одну из тысяч своих забот позади. Недовольный ветер бил ему в лицо через открытое окно, а весь мир напоминал огромную просроченную банку варенья, скрывающую свою горечь за притворно-приторной сладостью. Ещё через пару сотен метров он увидел женщину с детской коляской, разговаривающую по телефону. Судя по выражению её лица, она с большим интересом обсуждала с подругой что-то важное по телефону, не обращая внимания на пролетающие мимо неё автомобили.
– За ребёнком следи, идиотка!
Роберт снова вдавил педаль газа до упора и налетел прямо на неё, переехав женщину вместе с коляской. Затем он остановился на пару минут и зажёг ещё одну сигарету, выдыхая горьковато-сладкий дым с такой силой, будто бы хотел разорвать собственные лёгкие. Внутренняя ноющая боль постепенно затерялась на задворках Души, когда он увидел ярко-алую полосу на дороге в окошке заднего вида, а поодаль от неё – разбитую детскую коляску, где только что теплилась искусственная жизнь...
«Убито три человека... – прозвучало электронное эхо. – Если вы желаете убить более двадцати, то специально для вас доступна премиальная безлимитная версия!»
– Да заткнись ты! – прокричал Роберт, отключив надоедливое оповещение и надавив на газ.
Перед ним снова появилась толпа, и он с разгона пронзил её массой из алюминия, стали и множества отлаженно работающих шестерёнок. Но безвольные марионетки не сопротивлялись своей участи – ещё одно ограничение бесплатной версии – и потому Роберт давил их, надеясь вызвать эмоции, если не у них, то хотя бы у самого себя.
К счастью, у него это получилось. После шестнадцати загубленных жизней адреналин приятно струился по телу, заполняя мозг сероватой дымкой. В этот момент он смотрел на людей, как на проблемы и сбивал их безо всякого сожаления.
Роберт остановился и с жадностью выкурил ещё одну сигарету, а затем понёсся дальше. Гоняя по встречной полосе на полной скорости, его прежде острые мысли притупились в душевном опьянении и, подобно неразумному ребёнку или сумасшедшему, он кричал неразбериху в открытое окно, сам не понимая для чего...
Устав проживать безвкусные мгновения жизни, Роберт решил мигом всё закончить. Подъехав к автозаправке, он положил руки на руль, в напряжении перебирая по нему пальцами: Роберт не мог этого сделать в реальной жизни, но в симуляции было возможно всё. Молодой человек облизнул сухие губы, почувствовав, как слёзы отчаяния насквозь пропитали воротник рубашки. Он вдавил педаль газа, и жалкая, непримечательная жизнь пронеслась перед глазами. Но на последних секундах невесть откуда взявшийся женский силуэт на втором сидении схватился за руль и рванул его в сторону, из-за чего машина пронеслась мимо автозаправки и влетела в каменную стену позади неё.
Оцинкованная металлом кожа машины столкнулась с камнем, превратившись в мешанину из запчастей и человеческой плоти. Роберт, наполовину вылетевший в лобовое стекло и пронзённый арматурой по самую грудь, прокашлявшись кровью, безуспешно попытался встать. Слабым движением руки он выключил виртуальную боль и осмотрелся. Рядом никого не было.
– Другой пользователь? Здесь же никого не должно быть, кроме меня... – выдавил он из сухих лёгких и, перед тем, как отключиться от обильной кровопотери, по щелчку пальцев вышел из системы.
Государственная пост стрессовая служба представляла собой публичные тренажёры виртуальной реальности, куда в обязательном порядке каждые три месяца отправлялись все чипированные граждане с целью поддержания положительного морального состояния.
Выбравшийся из кошмара Роберт увидел больше полсотни таких же, как и он, безнадёжных людей: все они улыбались, смеялись или пускали слюну, погружённые в искусственные грёзы.
Справа, в соседнем кресле, пузатый лысеющий мужчина с красным от возбуждения лицом наслаждался экзотическими красавицами из личного гарема, его пожилой сосед методично расстреливал толпу вражеских солдат из пулемета, находясь в теле молодого офицера, а хрупкая безработная девушка, сидящая слева от него, питающаяся всю жизнь лапшой быстрого приготовления, в симуляции, доступной только в премиум-версии, объедалась до исступления натуральными фруктами и овощами.
Заполнив у выхода документ об обязательном посещении пост стрессовой процедуры, Роберт увидел в зеркале своё усталое отражение, тяжело вздохнул и поплёлся домой.
Лениво начинался дождь. Неподалёку располагался магазин, где продавались одноразовые зонтики, но вместо того, чтобы купить один из них и защитить себя от воздействия капель, наполненных тяжёлыми элементами из таблицы Менделеева, Роберт остановился на перекрёстке и с интересом начал разглядывать раскрытую ладонь. На её поверхности стремительно появлялись и исчезали крошечные капельки. Затем он повернул руку, покрытую сотней прохладных поцелуев ласкового дождя, и тогда его взгляд устремился в чёрное тучное небо со светло-голубыми прожилками.
Другие прохожие с удивлением глядели на промокшего насквозь Роберта, очарованного простым дождём: казалось, лишь сейчас он чувствовал, что по-настоящему существует в этой самой точке вселенной, и в эту самую секунду – единственный в мире и самый яркий из всех никчемных серых пустышек во Вселенной!
Когда Роберт пришёл домой, покрытый живой водой с головы до пят, мгновенно открывшая дверь Эросфена, как будто ожидавшая его у входа, даже не предложила ему высушиться. Вместо этого она попросила Роберта пойти и погулять с ней под дождём.
Девушка молча взяла его за руку и они вместе вышли наружу, попробовав влажный воздух на вкус.
– Они танцуют под дождём? – вгляделся в две кружащиеся точки случайный прохожий с английским зонтом. – Совсем с катушек съехали...
– Оставь их... – недовольно покачала головой его изящная спутница с хрустальным ожерельем на шее. – Что взять с нищих? Им даже денег на одноразовый зонтик не хватило! Пойдём отсюда. Не хочу смотреть на бедность. Я от неё расстраиваюсь...
Когда стемнело, изнемождённые от усталости и смеха Эросфена и Роберт присели на закруглённый промокший пластиковый бордюр.
– Ты хочешь у меня что-то спросить? – внезапно прошептала она серьёзным голосом, смотря на Роберта полным ожидания взглядом.
– Ничего... – оборвал он разговор, предпочтя вместо горького ответа сладкое неведение.
Глава V:
Живодёр любимых чувств
Пока Роберта в приторно-сладкой дрёме одолевали самые разнообразные мысли, Эросфена преспокойно посапывала у него на плече, используя тёплое тело невольного арендодателя как грелку.
Целыми днями она занималась искусством, сочиняла симфонии или исправляла статьи в научных журналах, играючи замечая в них вопиющие ошибки, но, фактически, Эросфена жила в квартире Роберта на правах нахлебницы, не оплачивающей своё пребывание в тёплой и уютной квартире.
Каждый день они вместе ходили за покупками, ужинали за общим столом и даже спали в одной кровати.
«Но разве не этим занимаются влюблённые парочки? – с восторгом подумал Роберт и впервые почувствовал приятное ощущение в груди, разливающееся тёплыми струйками по всему телу. – Должно быть, это и есть любовь!..»
На следующее утро Роберт, утопая в аромате своих лучших духов, встал перед растерянной Эросфеной на одно колено и протянул ей алую розу.
– Прошу, возьми её! Эта роза – олицетворение всех моих чувств!
– Но она ведь искусственная... – невозмутимо заметила девушка, взглянув на Роберта непонимающим взглядом.
– Да... Но настоящая слишком дорога – всего один натуральный цветок стоит, как половина моей квартиры... Но важнее другое: ты ведь знаешь, что такое любовь? – соблазнительно улыбнулся Роберт.
– Романтическая? Я наслышана о ней – в каждой второй песне безликие авторы изобретают её заново, составляя мертворождённый механизм из заблуждений чужих людей. Ничего не зная о розе, под видом любви они пытаются подсунуть напыщенную слащавую чушь и надеются, будто никто не заметит вторичности их фальшивых чувств...
– Да, только я имел в виду настоящие отношения между мужчиной и женщиной... Как у влюбленных...
– Так вот ты о чём!.. Хочешь заняться со мной непристойностями? – промолвила Эросфена таким невозмутимым голосом, будто её спросили, не хочет ли она отведать булочку с корицей. – Хорошо, давай, почему бы и нет.
– Нет, я не про это! – от неожиданности Роберт чуть не поперхнулся, после чего вновь переключился на приторно-сладкий голос. – Мне кажется, что я по-настоящему люблю тебя!
Эросфена умоляющим взглядом посмотрела на календарь.
– Сегодня же не первое апреля, нет?
– Ты понимаешь, что я говорю? Я люблю тебя больше жизни! – продолжал Роберт.
– Не ты ли позавчера пригрозил электронному продавцу выброситься из окна, когда в магазине не захотели пробивать синтетические пирожки по 50% скидке?
– Это другое... Я достоин твоей руки, поверь мне!
– Я видела твою историю браузера и это, очевидно, неправда, – безапеляционно постановила Эросфена с язвительной улыбкой.
– Стоп, что?..
Минута неловкого молчания повисла между ними, качаясь из стороны в сторону на упругой петле.
– Что именно ты там увидела? – прошептал Роберт холодным голосом.
Эросфена со снисходительным видом скользнула глазками в сторону и поспешно перевела неловкую тему через дорогу, дожидаясь едущего на полной скорости грузовика, чтобы наконец от неё избавиться.
– Так вот, насчет любви, о которой ты говоришь с такой лёгкостью, будто бы это самое обычное развлечение на пару дней, а не судьбоносное решение на всю оставшуюся жизнь... Ты правда думал, будто я влюблюсь в тебя лишь из-за того, что живу с тобой в одной квартире? – промолвила она удивлённым голосом. – Это ведь тебе не глупая романтическая комедия. В реальной жизни, дурашка, такого не бывает...
– Но... я действительно люблю тебя! – взмолился Роберт, ощутимо ударив по своей груди кулаком.
– Неужели ты не замечаешь, насколько вычурны и фальшивы твои собственные слова? – с лёгкостью парировала Эросфена. – В твоих глазах нет любви, ради которой можно было бы восстать против всего мира! И это правильно: нормальный человек никогда не влюбится в бесполезную пустышку со смазливой мордашкой и характером тумбочки. Со мной нельзя создать семью...
– Но я могу научить тебя любить! – произнёс Роберт, целясь Эросфене прямо в сердце. – Я наполню твою жизнь новым смыслом!
– Пусть даже так, но что с того? – отвернулась она с едва заметными слезами, заблокировав его выпад своим. – Менее чем через три недели я исчезну, и ты испытаешь лишь разочарование от того, насколько много вложил в меня напрасных ожиданий! Я не запрещаю пользоваться моим телом, если тебе это так важно, только не обманывай меня пустой любовью...
– И всё же я не сдамся... Я заставлю тебя любить себя!
В это мгновение изнемождённая Эросфена изменилась в лице. Потянув за край воротника рубашки Роберта, она обвила его руками за шею и резко спросила: «А почему бы тебе не сделать это против моей воли? Я ведь не могу сопротивляться в этом слабом теле... Только представь, сколько удовольствия ты получишь, забрав весь свет из моих глаз...
– Постой! О чём ты говоришь?
Эросфена хищно улыбнулась, и темнота её изогнутого в форме полумесяца рта грозила поглотить испуганного Роберта целиком.
– Этого не было в моих изначальных планах, но я могла бы создать столько чудесных произведений, если бы взаправду испытала столь ужасающую боль насильно навязанной любви! Только представь завораживающее унижение, что выпадет на роль столь беззащитной девы как я, вынужденной подчиняться безжалостному человеку, которому она обязана своим благополучием! – Эросфена затряслась от того рода возбуждения, что не имело ничего общего с эротическим: сердце девушки горело в страстных объятиях искусства, безраздельно владеющего её душой.
– Ты... ненормальная! – прошептал Роберт и онемевшими ногами попытался отползти от Эросфены, но девушка снова приблизилась к нему с по-настоящему безумным взглядом.
– Долго же до тебя доходило, человек! Вы – люди, слишком одержимы самими собой, чтобы осознать хотя бы тысячную частичку собственной души... Я готова пожертвовать руками или даже своим зрением за единственную идею, способную изменить весь мир, сокрушить бесталанных критиков в их изнеженных дорогих креслах и оставить неизгладимый след в истории! Это и есть моя мечта и мой долг.
– Но у тебя же может быть нормальная и счастливая жизнь!
– Видишь ли в чём дело: это не тебе осталось жить меньше месяца... – Эросфена взглянула на Роберта взглядом, полным отчаянной боли, и невольно заплакала. – Я готова на всё, чтобы придать своим последним дням хоть какое-то подобие смысла... Я заперта в этой оболочке и не знаю, как выбраться из телесной тюрьмы. Тебе не привязать меня цепями мира! Поэтому не смей стоять на пути моего освобождения!