Чёрный страх. Психологический триллер

За окном шёл дождь, и никого, разумеется, не было на расстоянии видимости позволенной ночью. Кроме дождя, ничто — ни ветви деревьев, которые плотно окружили дом — ничто другое, не касалось окна. Хотя бы какой-нибудь листочек приклеился к стеклу, но и такого не было, а нудный скрежет продолжался.

«Ну не может же дождь, производить такой звук?» — подумал Алик и тщательно прислушиваясь. — Наверно, это где-то в комнате мышь проказничает или… Точно дом то старый, здесь наверняка полно мышей, и даже крыс! Хотя, в столь длительном отсутствие хозяев, чем они здесь питались?! Нет, всё это глупость, ведь явственно слышно, что скрежет идёт по стеклу. Вот он… как громко! Ребята дурачатся?! Обидно, проспорили! Макс, подлец этакий! Ну, я тебе покажу выпендрёжник!»

Алик с решимостью, но всё же осторожно приоткрыл окно и выглянул, внимательно оглядывая стекло. Нет, никого! О! Скрежет, как будто прекратился. Алик постоял, вглядываясь в темноту. Холодные капли дождя, попадали ему в лицо, но Алик не обращал на это внимания. Он не боялся, ему просто было любопытно. И вдруг, скрежет начался снова. Прямо вот он, рядом-словно железом по стеклу. Но ничего и никого не видно! И тогда, Алик сам не зная почему, испугался. Он ничего не видел, а звук явственно шёл. И тут, глядя на вторую половину стекла, мальчик заметил сквозь струившуюся по стеклу воду, поперек идущий след. Как будто след от человеческой руки оставался на стекле и именно оттуда слышался скрежет. Но ничего и никого не было видно, только этот след по воде.

Алик не на шутку испугался и поспешно захлопнул окно. Он принялся судорожно задвигать оконные шпингалеты, которые были в изобилие на старых толстых рамах, как будто кто-то ранее, уже готовился здесь к осаде.

«Ну, ты и перепугался трус этакий! Ведь никакого букета васильков, когда ты вышел к ребятам, на крыльце не было! Да, уж Лика с мамой наверняка бы заметили васильки, они любят цветы, особенно выросшие на природе и не упус…» — Алик не закончил свою приободряющую мысль потому, что услышал чей-то голос…

Глухой голос шёл откуда-то снизу, голос, напоминающий тот причудившийся мальчику смех на кладбище, такой же глухой, но более низкий:

— Отдай мой рушник, Альберт! Я пришёл за ним!

Алик в ужасе отпрянул от окна и упёрся острыми лопатками в холодную, белую стену комнаты. Больше он не слышал ничего. Голос не повторился.

«Чёрт, это же плод моего воображения! Ну и ты фантазер Алик!» — мысленно обругал себя мальчик.

Но, вновь неожиданно возникший явственно скрежет разорвал монотонный шум дождя, и Алик осознал, что всё это не плод его воображения, а действительность.

Алик осторожно прокрался в постель, не отрывая взгляда от окна, бесшумно, как разведчик в засаде, лёг натянув одеяло до самых глаз. Мальчик, не отрывал полного ужаса взгляда от чёрного окна, за которым, словно слёзы лился дождь, но зловещий скрежет продолжался. Съедаемый страхом, он сам не помнил, сколько он так пролежал, вглядываясь в темноту за окном, прежде чем, укрывшись одеялом с головой, попытался ничего не слышать, но и сквозь одеяло, он слышал, этот странный скрежет по стеклу.

Лишь, когда начало светать и на деревне пропел первый петух, оповещая о начале нового дня и жизненный клич птицы слабо, но донёсся до дома Минаевых, тогда прекратился этот зловещий скрежет. Ночной кошмар прекратился. Алик с удовольствием погружался в пелену так желанного сна, затягивающего его оголённые нервы. У родителей прозвенел будильник и как всегда первой Клавдия вышла навстречу новому дню из супружеской (тоже уже отделанной) спальни, а Алик смог только что заснуть.

Утро было весёлым, солнечным и как всегда после дождя, очень свежим. Крупные капли дождя, ещё висели на сирени, черемухе и акации, которые, плотным кольцом, обступали дом со всех сторон. Клавдия Сергеевна открыла все окна в гостиной. Благоухающий аромат наполнил весьма просторную и всё-таки из-за узких окон, выходящих на север (свет с улицы в которые к тому же перегораживала буйная зелень деревьев), сумрачную комнату. На большом, круглом столе, без скатерти или клеёнки (Клавдия не любила клеёнки, коими всегда пользовалась её мать, Клавдия считала это деревенщиной) дымился завтрак: цельная, разварившаяся картошка с малосольными огурцами, а хочешь с майонезом. Вся семья была уже в сборе, не было только Алика.

— Борис, сходи позови Алика. Вчера он не ужинал. Сегодня, когда я заглянула к нему в комнату, он спал, как убитый! Что с ним происходит?! — с тревогой произнесла мать, накладывая в тарелки членам семьи, весьма скромную пищу.

Борис хмуро поднялся из-за стола. Настроение Бориса всегда, когда семья садилась за стол, было поганым, точнее сказать в его душе, плакалось униженное достоинство. Да, и как же иначе могло быть, у честолюбивого парня, если последние четыре года, семья день за днем, получала на завтрак, обед или ужин, набор в виде: картошки, макарон, каши из геркулеса или риса и рыбные консервы. Причём, консервы были одни и те же любимые папочкой, макрель или тунец в масле, а Борис находил кости тунца, излишне жёсткими и предпочитал больше горбушу, шпроты или камбалу, килька в томате и то вкуснее было бы приевшейся любимой папой рыбы. Но подаваемая на стол скудная пища в семье Минаевых, уже много лет была ориентирована на вкусы отца. Изредка еда семьи дополнялась яйцами и сардельками.

Ещё, благодаря бабушки, матери Клавдии Сергеевны на столе Минаевых почти круглый год были варенья и прочие заготовки этой уже старой женщины, а в летний период бабушка, когда приезжала в гости всегда привозила овощи и фрукты. Ну и конечно в рацион семьи входил хлеб. Папа охотно ел бутерброды из белых батонов со сливочным маслом, маргарином, вареньем или майонезом. Мать предпочитала намазывать куски чёрного хлеба, чем-нибудь поострее, например горчицей или кетчупом. Но и бутерброды делали, как правило, только те, которые любил отец. Хорошо хоть хлеб ели не только любимый папочкин — белый, мама боялась от белого потолстеть, за свою фигуру Клавдия инстинктивно ещё боролась. Хотя, если честно, животик у Клавдии Сергеевны давно обвис и стал предательски выпирать из-под облегающих маек и футболок, по этой причине она стала носить просторные. Да и вес Клавдии Сергеевны немного, но возрастал с каждым годом и всё из-за того, что, спровадив детей в школу, она от безмолвного одиночества пристрастилась навещать холодильник, ведь даже если муж находился дома, он предпочитал общению с женой молчаливый просмотр телевизионных новостей.

Особенно от такого скудного рациона страдала Лика, так как она была вегетарианкой (как, впрочем, когда-то в далёкой молодости её мать) и, хотя девочка ела молочные продукты и яйца, рыбу и мясо она не ела по причине своих нравственных убеждений, твёрдо считая, что животных убивать нельзя.

Мать не замечала, или делала вид, что не замечает, недовольство старшего сына. А может, она считала еду мелочью жизни, так как, всю жизнь недоедала, следя за своей фигурой и ей недовольства сына едой, было попросту не понять.

Борис поднялся в комнату Алика и увидев брата крепко спящим, морщась, подошёл к нему и как следует потряс за плечо. Борис, насмотревшись на любимое занятие отца поспать, (в том числе и днём), возненавидел дневной сон. Ему претила дрыхнущая рожа брата, он даже позабыл, что Алик, как и их мать, всегда был самой ранней пташкой в их доме.

— А?! Что?! — Алик вскочил как очумелый и сел на постели тараща испуганные глаза на Бориса.

— Давай, спускайся на завтрак, все уже внизу! — Борис вышел из комнаты, так и не заметив, испуг младшего брат.

Вскоре Алик вошёл в гостиную. Он выглядел ужасно — бледный, тёмные круги под глазами. Алик, как-то излишне осторожно сел за стол, словно больной, проведший с тяжелой болезнью немало времени в больнице и вернувшись, домой, не знающий как ему жить дальше, с чего начать, поотвыкший от своих любимых родственников. Клавдия Сергеевна, сразу же заметила перемену в весельчаке и неутомимом оптимисте Алике, но ничего не сказала. Мать, попросту ощущала себя усталой и её сознание парализовали чувства панически боязни перед известиями о новых проблемах. Отец не заметил состояние младшего сына. Роман Леонидович редко обращал внимание на душевное состояние членов своей семьи.

— Алик ты заболел? — спросила Лика, с искреннем участием, она ещё не научилась бояться грядущих проблем.

— Ничего… — невнятно, после паузы пробормотал Алик, словно очнувшись от транса.

— Ну, Алик и вид у тебя сегодня! — продолжила Лика, всё-таки получившийся разговор, — Ты, наверно переспал дружище ведь ты ещё не умывался, плут?!

Алик ничего не ответил. Мальчик, не притрагиваясь к еде, понуро сидел за столом. Его порция душистой, деревенской картошки неумолимо остывала. Лишь заметив косые взгляды матери и сестры чтобы избежать дальнейших расспросов мальчик принялся насильно запихивать пищу себе в рот, есть нисколечко не хотелось.

Борис выводил старенький мотоцикл из сарая, в общем-то, заново сооруженного Минаевыми. Гаража в этом доме не было. Когда стало очевидно, что их старичок «Жигуль», надорвавшись стройматериалами (отец экономил на всём, разумеется, и на доставке тоже) серьёзно и надолго сломался Клавдия Сергеевна не выдержала. Она настояла купить подержанный двухколесный мотоцикл «Урал», продаваемый местным пареньком, уходящим скоро в армию. У родителей права были только с категорией В на легковой автомобиль и водить мотоцикл они не умели и скорее побаивались тоже. Алику в силу возраста мать не разрешала хотя тот и горел желанием научится водить. Лика к мотоциклу была безучастна, вот так и выпало стать, по сути, владельцем мотоцикла Борису, имеющими и водительское удостоверение с категорией А, а главное трезвую, степенную голову. Если быть точнее юноша ко всему подходящий с максимализмом отучился и сдал сразу на три категории легковой автомобиль, грузовой и мотоцикл вдруг пригодится в жизни так считал рассудительный не по годам Борис.

Хотя, Борис к мотоциклам был равнодушен, а тем более к старым железкам, он предпочитал классные тачки, престижные иномарки, достойные настоящего мужчины. Но переться за продуктами за шесть километров пешком или завесить от приезда автолавки, да и то всё со скудным ассортиментом перспектива унылая. А уж ехать за хозяйственными и прочими покупками в город, расположенный в сорока километрах или райцентр в десяти, было куда сподручнее на мотоцикле, нежели чем на автобусе, курсирующем всего два раза в день.

Мысленно Борис благодарил мать, всегда проявляющую бытовую смекалку и облегчающую жизнь их семьи. Главное не забыть, что наказала мать Борису купить (помимо продуктов) с два десятка всяких хозяйственных «мелочей»: начиная от гвоздей, клея для обоев и кончая сучкорезом. Хотя Клавдия Сергеевна и бумажку дала с перечнем покупок, Борис тренировал память, он даже в быту старался извлекать пользу для самосовершенствования.

Лика уже ковырялась во дворе готовя под перекопку заросший палисадник, в котором из цветов удалось выжить синим сентябринам не смотря на поливку женщинами имеющим чахлый видок, но цвели и радовали. Земля под цветами была ещё по приезду взрыхлённая матерью любительницей всех цветов и лечащий цветы до конца если они заболевали. Дочь, ярко вспомнив как мама оперировала загнивающие кактусы вырезая гниль ножом для обоев и присыпала раны активированным углём нежно улыбнулась. Всё-таки ей удалось спасти ребёнка от кактуса из тех гибридов с красной или жёлтой яркой искусственно выведенной головкой кончающих свои жизни её гниением. Вернее, мать засыхая выдала тонюсенького полностью зелёного длинненького малыша. После пяти неудачно спасаемых кактусят Клавдия Сергеевна таких милых её сердцу, напоминающих грибочки с шляпкой больше не покупала.

Сейчас как раз Клавдия поливала цветы с нежностью поглядывая на пересаженного спасёныша. Он вытянулся немного, но был пугающе хрупким своей тонкостью. Жена спешила выйти во двор и заняться работой может так муж едва она за завтраком завела речь о планируемой вскопки палисадника и огорода взбрыкнул и ушёл отсыпаться. С таким поведением супруга Клавдия уже встречался сотни раз и но ничего не могла с собой поделать, день летел насмарку, настроение превращалось из любого в хлам, руки опускались и оставалось одно делать запланированное через не могу с сжигаемой душу и организм досадой, смещенной с презрением и злостью. Поднять на работу заупрямившегося мужа, это всё равно, что сдвинуть с места гору и последние лет десять она перестала приводить ему доводы что надо, что хорошая погода, что все давно сделали и прочее понятное всем, но бесполезное упрямцу.

Алик, что было при присущем ему всегда трудолюбии, совсем на него не похоже, понуро сидел на крыльце с лопатой в руках. Он вышел из дома минут десять назад собирался перекапать огород под зиму с отцом, но по произошедшей неожиданности, теперь вместо отца.

Пели птицы, весело и беззаботно. Прекрасные голоса птиц, вселяли в людей оптимизм и желание жить и действовать. День обещал быть жарким. Солнце уже припекало землю, ещё влажную после дождя, выжимая из неё пар.

Определять голоса птиц из семьи Минаевых могла только Лика, страстно любящая природу, но сейчас ей этого не хотелось у неё тоже портилось настроение от семейных неурядиц, и она механически проделывала свою работу. Вот гад тот человек, который своим несуразным поведением портит жизнь других, подлец! Из минут, настроений и складывается картина жизни удачной или нет из её течения, а не обладания чем-то материальным или кажущемся значимым.

Алик задумчиво смотрел, как старший брат тщательно готовит мотоцикл для предстоящий сорокакилометровой дороги в город. Когда брат был сосредоточен на деле не переносил если ему мешали, но он же сразу и поедет. Но когда тогда потом будет поздно… Да и последнее время старший брат был вообще на взводе. Борис, зная как старый умирающий дом сжирает деньги весь извёлся от злости на отца и отчасти на мать и ещё бы всё шло к тому, что о коммерческом курсе в институте придётся забыть или заработать. А деньги-то были на черта было руины покупать, да ещё в глуши и совсем спятить — НЕ ГЛЯДЯ ДОМ! Вот она жажда урвать подешевле всегда боком выходит! Они что взрослые не знали?!

Алик поднялся с крыльца аккуратно пристроив лопату к перилам чтобы не упала и нерешительно направился к брату.

— Борис… — робко окликнул брата, склонившегося над мотоциклом, Алик.

Борис поднял на него раздраженный взгляд, с неохотой отрываясь от мотоцикла, мотор которого пыхтел, похрипывал, выдавал сизый дым и угрожал Борису остановкой в пути. Борис в технике не очень-то смыслил, во всяком случае послабее отца, но гордость не позволяла ему пойти и попросить отца посмотреть мотоцикл, ведь отец, опять во всём обвинит мать, настоявшую на покупке мотоцикла! Отец всегда находит виновного. А, скажите, какой они ещё могли купить мотоцикл?! Уж о машине, даже поддержанной никто и речи не ведёт! Те слёзы, а не деньги, которые остались берегли на новый электрокотёл, водонакопительный бак и прочие хоз. нужды без которых никак. Лучше никакого транспорта?! Лучше переть тяжёлые сумки с продуктами из города на автобусе, чем отец лишний раз поковыряется в мотоцикле. Доказывать отцу, что своих родных нужно беречь было бесполезным делом. У отца, напрочь отсутствовало чувство самца, мужчины, защитника семьи, а в таком случае доказать жизненную правду невозможно!

«Вот тебя псих, мне только и не достает!» — подумал Борис, а вслух отрезал:

— Мотоцикл?! Не получишь!

— Не… Знаешь, что… — тихо произнёс Алик и снова замолчал, с удовольствием, сам того не замечая, вдыхая выхлопной сизый дым он любил технику, любую технику, даже старую.

Встав с корточек, Борис, как он не был раздосадован на свою жизнь, всё же заметил, что его брат печален. Почти так же печален как тогда, когда умер их прадедушка или приходилось хоронить умирающих в их семье собак и кошек, которых раз за разом подбирали с улицы мать и сестра и давали бездомным животным приют в своем доме. Перед переездом сюда они похоронили очередную собаку Находку (кличка перешла от предшественницы, найденной больной на улице, вылеченной и прожившей в заботе и любви до старости у Минаевых), взятую Ликой из живодерни и из-за отлова с улицы путём усыпления дитилином получившею цирроз печени, болезнь увы вылечить не удалось.

— Ну что ещё у тебя?! — Борис даже удивился печали младшего брата, ведь вроде ничего такого не произошло, мало того тот обиделся за его матерную выходку в беседке и стал сторонится Бориса. Алик как мать и сестра не любил, когда кого-нибудь обижали. — Рассказывай! А то мне пора! — Борис хотел посетовать на тарахтелку, но лишь нетерпеливо махнул рукой, — Говори быстрее! — голос старшего брата прозвучал повелительно, а главное он впервые после того, как младший брат ослушался говорил с Аликом без злости.

— Понимаешь… Да нет, ты не отвлекайся… — пробормотал нерешительно Алик и снова запнулся.

Борис пожал плечами:

— Что тут можно налаживать?! Налаживать давно пора нашу семейную жизнь! — Борис говорил вполне серьезно с двенадцатилетним мальчиком, говорил о серьёзном и так, как Борис редко, вот так, всерьёз о жизни говорил с младшим братом, то Алик приободрился и доверился.

— Понимаешь… — Алик все же опять запнулся, уж слишком щекотливой была тема.

Алик боялся насмешек Бориса в тысячу раз больше, нежели зубного врача. Он опасался, что старший брат его не поймёт, но не хотел пугать маму и сестру, а больше ему довериться было не кому. Ему нужен был ответ, а отец, он вряд ли хотя бы выслушает сына до конца, особенно если смотрит телик, к примеру, его любимый футбол или бокс. Да и если выслушает, совет его может быть таким, сам виноват сам и расхлебывай.

Алик мысленно подхлестнул себя и, глядя в землю, тщательно стараясь, чтобы его сообщение прозвучало обыденно, без тени испуга или тревоги, быстро проговорил:

— Ночью я слышал за окном, с улицы какой-то голос, который сказал мне, что он пришёл за своим рушником.

«Ну вот! — подумал Борис, с досады уронив гаечный ключ в мокрую траву, — Я считал, что он смелый, смелее меня, а ему уже, кошмары представляются! Глупый он ещё, вот и попёрся на кладбище, а не смелый! Упрямец, в стиле отца! Только у каждого свои тараканы и свой скелет в шкафу!»

Борис отыскал ключ. Алик молчал, по-прежнему «изучая» землю.

— Вот что! Забей пока! — уверенно сказал Борис, оседлав, дрожащий всем своим железным телом мотоцикл и по свойственной ему скрупулёзности ещё раз проверил, хорошо ли прикреплена большая спортивная сумка на багажнике, — Завтра днём мы отнесём этот рушник назад! Только без женщин, ты понял?! Ну и повзрослей, наконец, Алик! Пойми, глупо это всё! Весь твой выпендреж, яйца выведенного не стоит! В жизни есть много занятий подостойнее, где требуется отвага! Например, твой хоккей! Вот и отважничай на поле! И тебе на пользу и родным не стыдно! — выдав нравоучения старший брат ободряюще стукнул по плечу понурого младшего братца, и повёл мотоцикл навстречу косоватой калитке.

— Ма! Я поехал! Алик, запри за мной калитку! — громко крикнул Борис.

Клавдия Сергеевна явно ждала из открытого окна донёсся крик:

— Бабушке обязательно позвони с почты если так не словит! Скажи связи почти неделю нет! Пусть не волнуется у нас всё хорошо! Не забудь спросить, как её давление и вообще здоровье! Обязательно узнай, как Барсик, Мурка и Мяукало дружат с Бозиком?! Скажи, чтобы ни в коем случае не выпускала на улицу, потеряются! И Бэка только сама выгуливала! Молока не забудь у местных слишком жирное для меня! Не больше полутора процентов! Посмотри безлактозное вдруг найдёшь! Пион хоть один привези! Саженцы на рынке продают! И чеснока под зиму и…

— Мам! Ты всё мне написала же! Помню! — не оборачиваясь излишне резко оборвал монолог писательницы сын и тихо, но язвительно констатировал, — Чёрта лысого, а не безлактозного тут найдешь!

— Про хвостов и бабушку не писала же! — возмутилась мать.

— Зато сто раз сказала! — обозлился сын, день уже испортили родственнички.

Но уже отъезжая от дома, на грохочущим мотоцикле, навстречу дыханию осени, неумолимо пробирающейся сквозь солнечный свет лета, Борис успокоился и невольно смутившись подумал:

«А всё-таки, смелый сорванец! Себе что врать не в травме было дело и ни в том, что я вряд ли смог бы стать известным хоккеистом, ведь мне нравился хоккей! Настоящая причина в моей трусости! Да, погано! После травмы выходя на лёд, я трясся и не смог победить свой страх! Эх, жизнь зараза она всё-таки, коль так вот награждает людей! А этот?! Молоток! Но умом ему меня никогда не обойти, хоть в сто лет!»

Если бы уезжая, Борис оглянулся, он бы увидел растерянного, потерявшегося мальчика, понуро стоявшего с опущенной головой, посреди медленно увядающей зелени, у странного старого дома, один только вид которого говорил, что дом хранит тайну, которая известна разве что приведением, непременно обязанным жить в нем.

Одинокая фигурка мальчика выглядела так беззащитно в этом радостном мире жизни. Над этим миром ярко светило солнце. Пели или чирикали, а какая, в сущности, разница, главное весело щебетали птицы. Аромат, исходящий от благоухающей после дождя природы, навевал лишь мотивы радости жизни. Но радость давно покинула этот мрачный дом. А существует ли вообще в мире людском радость, а не её иллюзия?!

Мать увидела и сердце чуткой женщины сжалось. Тот час в таких случаях подступало прошлое с тягостью за проделанные ошибки. Но в этот раз она его отогнала слишком много было несделанного, а денёк выдался погожий и Клавдия наспех допиливала цветы, даже опрыскивание оставила на вечер так спешила поскорее приняться за работу на улице.

Преодолевая путь навстречу слепящему солнцу среди полей начавших увядать в своей красе к осени, Борис, омываемый свежим ветром, немного успокоился. Бытовые проблемы отступили прочь, и он наслаждался созерцанием почти первозданной природы, если не считать вдали в поле высоковольтных столбов и никогда не побывать в девственных лесах и полях коих в России вряд ли сыщешь разве что в тайге. Медленно катя к деревни подставляя ласковому ветерку лицо Борис перестал даже раздражаться на тарахтение мотоцикла, извергающего сизый дым. Наедине с природой на такие мелочи многим уже плевать.

На полпути он различил в солнечном дрожащем мареве поспешно шествующих от деревни близнецов. Прибавив газу, он быстро подъехал к ним. Картина была трогательная, мать точно прослезится. Вадим вёл синий велосипед, блестящий как новенький с металлической корзинкой впереди в которой лежали в двух аккуратно завязанных целлофановых пакетах какие-то мелкие светло коричневые семена и картонная коробка, чуть приоткрытая с крупными головками чеснока таких, Борис никогда не видел и головки посевного лука в завязанных в женские капроновые чулки почти москвич едва сдержал улыбку. К багажнику велосипеда надёжно была прикреплена большая картонная коробка в ней голубой эмалированный таз, а в нём выкопанный с большим комом земли какой-то цвет. Борис в цветах не разбирался и по листьям отличить не мог, но возрадовавшись что теперь на рынок заезжать не надо, спешившись воскликнул:

— Привет снабженцам! Ни фига себе всё из дома унесли!? — но заметив, как подбоченилась Алла, тут же поправил положение, — Не уж то пион маминой мечты!?

Близнецы ответили одновременным приветствием. При этом уже вспотевший Вадим шумно выдохнул и, к удивлению Бориса, привыкшего пользоваться бумажными салфетками, извлёк из кармана длинных болотного цвета шорт белый носовой платок с голубой каёмкой и вытер капельки пота со лба. Борис подметил (ещё с уборки капусты) что когда Вадим занимался физическим трудом обязательно одежда имела нашивные карманы, что защитного цвета брюки тогда, что шорты сейчас, всё необходимое в работе было при нём как наверняка и в походе в лес за грибами. Запасливый хозяин, однако, этот с виду тихоня, слушавшийся даже сестру. Борис не только оценил, но и почувствовал уважение к привычке Вадима, ведь он и сам старался быть расчётливым, пунктуальным, запасливым.

Алла в белой косынке выглядела как заправская хозяйственная женщина и подойдя к багажнику объяснила:

— Нет это Ирис папа стал выкапывать раньше срока сильно разросся, а мы планируем продлить делянку по баклажаны.

Лицо сникшего Бориса очевидно сказала само за себя и его мысли как потактичнее намекнуть будет ли пион девушка словно прочла.

— Пионы, георгины много чего папа на машине подвезёт пусть Клавдия Сергеевна не переживает. Этого добра хватает цветы всегда разрастаются за лето, и мы раздаём. Просто рано ещё по осени сажают в конце октября.