- -
- 100%
- +
III.
3 марта во всех комнатах Английского клуба стоял гул разговаривающих голосов. Как пчелы на весеннем пролете, люди сновали взад и вперед, сидели, стояли, собирались и расходились. В мундирах, фраках и даже кто-то был в пудре и кафтанах — члены и гости клуба. Пудреные, в чулках и башмаках, ливрейные лакеи стояли у каждой двери, напряженно стараясь уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги.
Большинство присутствующих были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этих гостей и членов клуба сидели по известным, привычным местам и собирались в известных, привычных кружках. Малая часть присутствующих состояла из случайных гостей — преимущественно молодежи, среди которой были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорило: "уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё-таки за нами будущность".
Несвицкий был здесь же, как старый член клуба. Пьер, отпустивший волосы по приказанию жены, снявший очки и одетый по модному, но с грустным и унылым видом, ходил по залам. Его окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и рассеянною презрительностью обращался с ними.
1684.
По годам он бы должен был быть с молодыми, по богатству и связям — членом кружков старых, почтенных гостей, и потому переходил от одного к другому. Старшие из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Большие кружки собирались вокруг Сергея, Владимира и Никиты.
Сергей рассказывал о том, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.
Владимир конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Москвы, чтобы узнать мнение москвичей об Аустерлице.
В третьем кружке Никита говорил о заседании австрийского военного совета, где Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видимо, и этому несложно было — кричать по петушиному — не мог выучиться у Суворова; но старички строго посмотрели на шутника, давая ему понять, что здесь так неприлично говорить про Кутузова.
Граф Илья Андреевич Ростов, озабоченно и торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал. Изредка он отыскивал глазами своего стройного молодца-сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым недавно познакомился, и дорожил этим знакомством. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохову.
— Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком... вместе там, вместе геройствовали... А! Василий Игнатьевич... здорово, старый, — обратился он к проходившему старичку. Но не успел еще договорить приветствия, как всё зашевелилось, и прибежавший лакей с испуганным лицом доложил: «Пожаловали!»
Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные по разным комнатам гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной у дверей залы.
Глава 27
В дверях передней появился Багратион. Он был без шляпы и шпаги, которые обычно оставлял у швейцара. Вместо смушкового картуза с нагайкой через плечо он надел новый узкий мундир с русскими и иностранными орденами на груди, а Георгиевскую звезду прикрепил слева. Багратион подстриг волосы и бакенбарды, что несколько изменило его внешность. Его лицо казалось праздничным и немного наивным, что сочеталось с твердыми мужественными чертами и создавало комичное выражение. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие вместе с ним, остановились в дверях, желая, чтобы он как главный гость прошел первым.
Багратион смущенно застыл на пороге, не желая воспользоваться их учтивостью. Произошла небольшая пауза, и наконец Багратион все же шагнул вперед. Он шел по паркету приемной, застенчиво и неловко, словно не привык к таким формальностям. Ему было легче ходить под пулями по полю, как он делал перед Курским полком в Шенграбене.
Старшины встретили его у первой двери и сказали несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя. Не дождавшись ответа, они окружили Багратиона и повели его в гостиную. В дверях гостиной было трудно пройти из-за толпы членов клуба и гостей, которые стояли плотно друг к другу, пытаясь рассмотреть Багратионова.
Граф Илья Андреич, энергично проталкиваясь через толпу, смеясь и говоря: «Пусти, mon cher, пусти», провел гостей в гостиную и посадил их на средний диван. Тузы, почетнейшие члены клуба, обступили новых прибывших.
Граф Илья Андреич снова протолкнулся через толпу и вышел из гостиной с другим старшиной через минуту, неся большое серебряное блюдо. Он поднес его князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные стихи в честь героя.
Багратион испуганно оглянулся, словно отыскивая помощь. Но во всех глазах было требование принять это. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно взял блюдо обеими руками и сердито посмотрел на графа, подносившего его.
Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», — как будто сказал Багратион и устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьезным видом.
Сам сочинитель взял стихи и начал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.
«Славь тако Александра век
И охраняй нам Тита на престоле.
Будь купно страшный вождь и добрый человек,
Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле.
Да счастливый Наполеон,
Познав чрез опыты, каков Багратион,
Не смеет утруждать Алкидов русских боле...»
Глава 27
Но ещё не закончил он стихов, как громогласный дворецкий объявил: «Кушанье готово!» Дверь отворилась, и из столовой раздался польский голос: «Гром победы раздавайся, веселися храбрый Росс». Граф Илья Андреевич сердито посмотрел на автора, продолжавшего читать стихи, и раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед важнее стихов, и опять Багратион первым пошёл к столу.
На первом месте, между двух Александров — Беклешова и Нарышкина, что тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона. 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее — поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.
Перед самым обедом граф Илья Андреевич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреевич радостно и гордо оглядывал всех, когда Багратион говорил с его сыном.
Николай Ростов с Денисовым и новым знакомцем Долоховым сели вместе почти на середине стола. Напротив них сел Пьер рядом с князем Несвицким. Граф Илья Андреевич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угощал князя, олицетворяя в себе московское радушие.
Труды его не пропали даром. Обеды его, постный и скоромный, были великолепны, но совершенно спокоен он всё-таки не мог быть до конца обеда. Он подмигивал буфетчику, топотом приказывал лакеям, и не без волнения ожидал каждого знакомого ему блюда. Всё было прекрасно. На втором блюде, вместе с исполинской стерлядью (увидав которую, Илья Андреевич покраснел от радости и застенчивости), уже лакеи стали хлопать пробками и наливать шампанское. После рыбы, которая произвела некоторое впечатление, граф Илья Андреевич переглянулся с другими старшинами.
— Много тостов будет, пора начинать! — шепнул он и взяв бокал в руки — встал. Все замолкли и ожидали, что скажет.
— Здоровье государя императора! — крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажнились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: «Гром победы раздавайся». Все встали с своих мест и закричали «Ура!» И Багратион закричал «Ура!» тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен среди всех 300 голосов. Он чуть не плакал.
— Здоровье государя императора, — кричал он, — ура! — Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться, переговариваясь о своём крике. Граф Илья Андреевич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки, и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона. Опять голубые глаза графа увлажнились слезами.
Ура! опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова.
Храбрость есть побед залог,
Есть у нас Багратионы,
Будут все враги у ног» и т. д.
Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых всё больше и больше расчувствовался граф Илья Андреевич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и наконец отдельно за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреевича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался.
IV.
Пьер сидел напротив Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как всегда. Но те, кто его знал коротко, видели, что в нем произошла большая перемена в этот день. Он молчал всё время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу. Лицо его было уныло и мрачно. Он, казалось, не видел и не слышал ничего происходящего вокруг него, и думал о чем-то одном, тяжелом и неразрешенном.
Этот неразрешенный вопрос, который мучил его, были намеки княжны в Москве на близость Долохова к его жене и анонимное письмо, полученное им утром. В этом письме было сказано с той подлою шутливостью, которая свойственна всем анонимным письмам: что он плохо видит сквозь свои очки и что связь его жены с Долоховым есть тайна только для одного его. Пьер решительно не поверил ни намекам княжны, ни письму, но ему было страшно теперь смотреть на Долохова, сидевшего перед ним. Всякий раз, как взгляд его встречался с прекрасными, наглыми глазами Долохова, Пьер чувствовал, как что-то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался. Невольно вспоминая всё прошедшее своей жены и ее отношения с Долоховым, Пьер видел ясно, что то, что было написано в письме, могло быть правдой или казаться правдой, если бы это касалось не его жены.
Пьер вспоминал невольно, как Долохов, которому было возвращено всё после кампании, вернулся в Петербург и приехал к нему. Пользуясь своими кутежными отношениями дружбы с Пьером, Долохов прямо приехал к нему домой, и Пьер поместил его и дал ему взаймы денег. Пьер вспоминал, как Элен улыбаясь выражала свое неудовольствие за то, что Долохов живет в их доме, и как Долохов цинически хвалил ему красоту его жены, и как он с того времени до приезда в Москву ни на минуту не разлучался с ними.
«Да, он очень красив, думал Пьер, я знаю его», — говорил себе молодой бизнесмен в 2023 году. «Для него была бы особенная прелесть в том, чтобы осрамить мое имя и посмеяться надо мной, именно потому, что я хлопотал за него и призрел его, помог ему. Я знаю, я понимаю, какую соль это должно было бы придавать его обману, если бы это была правда. Да, если бы это была правда; но я не верю, не имею права и не могу верить».
Пьер вспоминал то выражение лица Долохова, которое принимало тогда, когда на него находили минуты жестокости: как он связывал квартального с медведем и пускал его на воду или вызывал без всякой причины на дуэль человека, или убивал из пистолета лошадь ямщика. Это выражение часто было на лице Долохова, когда он смотрел на него.
«Да, он бретёр, думал Пьер, ему ничего не значит убить человека, ему должно казаться, что все боятся его, ему должно быть приятно это. Он должен думать, что и я боюсь его», — думал Пьер, чувствуя, как что-то страшное и безобразное поднимается в его душе.
Долохов, Денисов и Ростов сидели теперь против Пьера и казались очень веселыми. Ростов весело переговаривался с своими двумя приятелями: один был лихой гусар, другой известный бретёр и повеса, и изредка насмешливо поглядывал на Пьера, который на этом обеде поражал своей сосредоточенно-расплывчатой фигурой. Ростов недоброжелательно смотрел на Пьера, во-первых, потому что Пьер в его гусарских глазах был штатский богач, муж красавицы, вообще баба; во-вторых, потому, что Пьер в сосредоточенности и рассеянности своего настроения не узнал Ростова и не ответил на его поклон.
Когда стали пить за здоровье государя, Пьер задумавшись не встал и не взял бокала.
— Что́ ж вы? — закричал ему Ростов, восторженно-озлобленными глазами глядя на него. — Разве вы не слышите: здоровье государя императора! — Пьер, вздохнув, покорно встал, выпил свой бокал и, дождавшись, когда все сели, с своей добродушной улыбкой обратился к Ростову.
— А я вас и не узнал, — сказал он. — Но Ростову было не до этого; он кричал ура!
— Что́ ж ты не возобновишь знакомства, — сказал Долохов Ростову.
— Бог с ним, дурак, — сказал Ростов.
— Надо лелеять мужей хорошеньких женщин, — сказал Денисов.
Пьер не слышал, что́ они говорили, но знал, что говорят про него. Он покраснел и отвернулся.
— Ну, теперь за здоровье красивых женщин, — сказал Долохов, и с серьезным выражением, но с улыбающимся в углах рта, с бокалом обратился к Пьеру.
— За здоровье красивых женщин, Петруша, и их любовников, — сказал он.
Пьер опустил глаза, пил из своего бокала, не глядя на Долохова и не отвечая ему. Лакей, раздававший кантату Кутузова, положил листок Пьеру, как более почетному гостю. Он хотел взять его, но Долохов перегнулся, выхватил листок из его руки и стал читать. Пьер взглянул на Долохова; зрачки его опустились: что-то страшное и безобразное, мутившее его во всё время обеда, поднялось и овладело им. Он нагнулся всем тучным телом через стол.
— Не смейте брать! — закричал он.
Услышав этот крик и поняв, к кому он относится, Несвицкий с соседом справа испуганно и торопливо обратились к Безухову.
— Полноте, полно, что вы? — шептали испуганные голоса. Долохов посмотрел на Пьера светлыми, веселыми, жестокими глазами, с той же улыбкой, как будто говорил: «А, вот это я люблю».
— Не дам, — проговорил он отчетливо.
Пьер бледный, с трясущейся губой, рванул лист.
— Вы... вы... негодяй!.. Я вас вызываю, — проговорил он, и двинув стул, встал из-за стола. В ту самую секунду, как Пьер сделал это и произнес эти слова, он почувствовал, что вопрос о виновности его жены, мучивший его последние сутки, был окончательно и несомненно решен утвердительно. Он ненавидел ее и навсегда был разорван с нею.
Несмотря на просьбы Денисова, чтобы Ростов не вмешивался в это дело, Ростов согласился быть секундантом Долохова. И после обеда переговорил с Несвицким, секундантом Безухова, о условиях дуэли. Пьер уехал домой, а Ростов с Долоховым и Денисовым до позднего вечера просидели в клубе, слушая цыган и песенников.
— Так до завтра, в Сокольниках, — сказал Долохов, прощаясь с Ростовым на крыльце клуба.
— И ты спокоен? — спросил Ростов.
Долохов остановился.
— Вот видишь ли, я тебе в двух словах открою всю тайну дуэли. Ежели ты идешь на дуэль и пишешь завещания да нежные письма родителям, ежели ты думаешь о том, что тебя могут убить, ты — дурак и наверно пропал; а ты иди с твердым намерением его убить, как можно поскорее и повернее, тогда всё исправно. Как мне говаривал наш костромской медвежатник: медведя-то, говорит, как не бояться? да как увидишь его, и страх прошел, как бы только не ушел! Ну, так-то и я.
A demain, mon cher!
На другой день, в восемь часов утра, Пьер с Несвицким приехали в Сокольницкий лес и нашли там уже Долохова, Денисова и Ростова. Пьер имел вид человека, занятого какими-то соображениями, вовсе не касающимися предстоящего дела. Осунувшееся лицо его было желтым. Он явно не спал всю ночь. Он рассеянно оглядывался вокруг себя и морщился, как будто от яркого солнца. Два соображения исключительно занимали его: виновность его жены, в которой после бессонной ночи уже не оставалось ни малейшего сомнения, и невинность Долохова, не имевшего никакой причины беречь честь чужого для него человека. «Может быть, я бы то же самое сделал бы на его месте, думал Пьер. Даже наверное я бы сделал то же самое; к чему же эта дуэль, это убийство? Или я убью его, или он попадет мне в голову, в локоть, в коленку. Уйти отсюда, бежать, зарыться куда-нибудь», приходило ему в голову. Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли, он с особенно спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение смотревшим на него, спрашивал: «Скоро ли, и готово ли?»
Когда всё было готово, сабли воткнуты в снег, означая барьер, до которого следовало сходиться, и пистолеты заряжены, Несвицкий подошел к Пьеру.
— Я бы не исполнил своей обязанности, граф, — сказал он робким голосом, — и не оправдал бы того доверия и чести, которые вы мне сделали, выбрав меня своим секундантом, ежели бы я в эту важную минуту, очень важную минуту, не сказал вам всей правды. Я полагаю, что дело это не имеет достаточно причин, и что не стоит того, чтобы за него проливать кровь... Вы были неправы, вы погорячились...
— Ах, да, ужасно глупо... — сказал Пьер.
— Так позвольте мне передать ваше сожаление, и я уверен, что наши противники согласятся принять ваше извинение, — сказал Несвицкий (так же как и другие участники дела и как и все в подобных делах, не веря еще, чтобы дело дошло до действительной дуэли). — Вы знаете, граф, гораздо благороднее сознать свою ошибку, чем довести дело до непоправимого. Обиды ни с одной стороны не было. Позвольте мне переговорить...
— Нет, о чем же говорить! — сказал Пьер, — всё равно... Так готово? — прибавил он. — Вы мне скажите только, как куда ходить, и стрелять куда? — сказал он, неестественно-кротко улыбаясь. — Он взял в руки пистолет, стал расспрашивать о способе спуска, так как он до сих пор не держал в руках пистолета, в чем он не хотел сознаваться. — Ах, да, вот так, я знаю, я забыл только, — говорил он.
— Никаких извинений, ничего решительно, — говорил Долохов Денисову, который с своей стороны тоже сделал попытку примирения, и тоже подошел к назначенному месту.
Место для поединка было выбрано шагах в 80-ти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили, отпечатавшиеся по мокрому, глубокому снегу, следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов ничего не было видно. Минуты три всё было уже готово, и всё-таки медлили начинать. Все молчали.
V.
— Ну, начинать! — сказал Долохов.
— Что́ ж, — сказал Пьер, всё так же улыбаясь.
Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было совершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил:
— Так как противники отказались от примирения, то не угодно ли начать: взять пистолеты и по слову три начинать сходиться.
— Раз! Два! Три!... — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам всё ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как и всегда, имел на себе подобие улыбки.
При слове
три
Пьер быстро пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. В руке он держал пистолет, вытянув его вперед, явно боясь случайного выстрела. Левую руку Пьер старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать правую, но он знал, что этого нельзя допускать. Пройдя несколько шагов и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, быстро взглянул на Долохова и выстрелил, как его учили. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся самому себе и остановился. Дым, особенно густой из-за тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одной рукой он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледным.
Ростов подбежал и что-то сказал Долохову.
— Не... нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и сделав еще несколько падающих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледным, нахмуренным и дрожало.
— Пожалу... — начал Долохов, но не мог сразу выговорить... — пожалуйте, договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — к барьеру! — и Пьер, поняв в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделяло их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но всё улыбаясь; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.
— Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий.
— Закройтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.
Пьер с кроткой улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своей широкою грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова.
— Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу. Пьер схватился за голову и, повернувшись назад, пошел в лес, шагая целиком по снегу и вслух приговаривая непонятные слова:
— Глупо... глупо! Смерть... ложь... — твердил он морщась. Несвицкий остановил его и повез домой.
Ростов с Денисовым повезли раненого Долохова.
Долохов, молча, с закрытыми глазами, лежал в санях и ни слова не отвечал на вопросы, которые ему делали; но, въехав в Москву, он вдруг очнулся и, с трудом приподняв голову, взял за руку сидевшего подле себя Ростова. Ростова поразило совершенно-изменившееся и неожиданно восторженно-нежное выражение лица Долохова.
— Ну, что́? как ты чувствуешь себя? — спросил Ростов.
— Скверно! Но не в том дело. Друг мой, — сказал Долохов прерывающимся голосом, — где мы? Мы в Москве, я знаю. Я ничего, но я убил её, убил... Она не перенесет этого. Она не перенесет...
— Кто? — спросил Ростов.
— Моя мать. Моя мать, мой ангел, мой обожаемый ангел, мать, — и Долохов заплакал, сжимая руку Ростова. Когда он несколько успокоился, объяснил Ростову, что живет с матерью, что если мать увидит его умирающим, она не перенесет этого. Он умолял Ростова ехать к ней и приготовить её.
Ростов поехал вперед исполнять поручение, и к великому удивлению своему узнал, что Долохов, этот буян, бретёр-Долохов жил в Москве с старушкой-матерью и горбатой сестрой, и был самый нежный сын и брат.
VI.
Пьер в последнее время редко виделся с женой с глазу на глаз. И в Петербурге, и в Москве дом их постоянно бывал полон гостей. В следующую ночь после дуэли, он, как и часто делал, не пошел в спальню, а остался в своем огромном, отцовском кабинете, в том самом, где умер граф Безухов.
Он прилег на диван и хотел заснуть, чтобы забыть всё, что было с ним, но он не мог этого сделать. Такая буря чувств, мыслей, воспоминаний вдруг поднялась в его душе, что он не только не мог спать, но не мог сидеть на месте и должен был вскочить с дивана и быстрыми шагами ходить по комнате. То ему представлялась она в первое время после женитьбы, с открытыми плечами и усталым, страстным взглядом, и тотчас же рядом с нею представлялось красивое, наглое и твердо-насмешливое лицо Долохова, каким оно было на обеде, и то же лицо Долохова, бледное, дрожащее и страдающее, каким оно было, когда он повернулся и упал на снег.
«Что ж было? — спрашивал он сам себя. — Я убил любовника, да, убил любовника своей жены. Да, это было. Отчего? Как я дошел до этого? — Оттого, что ты женился на ней», — отвечал внутренний голос.