Когда все рушиться.

Пьер продолжал сидеть в той же позе, задрав ноги, и глядел сквозь очки на людей, которые входили и выходили. Время шло, а его мысли не менялись. Он был словно в другом мире, где все вопросы жизни и смерти, любви и ненависти, были важнее всего остального.

Тут вошел молодой человек в курьерском мундире и начал просить Пьера подождать еще немного, обещая, что через два часа он даст ему возможность продолжить путь. «Два часа?» — подумал Пьер. Он понимал, что это всего лишь отговорка, чтобы получить больше денег за свою услугу.

Он вертелся в своем кресле, задрав ноги и глядя сквозь очки на людей, которые продолжали входить и выходить из комнаты. В его голове все еще крутились те же вопросы: что такое жизнь, что такое смерть, какая сила управляет всем вокруг него? И не было ответа ни на один из этих вопросов.

Только одно было ясно — умрешь, и всё кончится. Но мысль об этом была страшна.

Торжковская торговка визгливым голосом предлагала свой товар, особенно козловые туфли. «У меня сотни рублей, которых мне некуда деть, а она в прорванной шубе стоит и робко смотрит на меня, — думал Пьер. — И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая всё кончит и которая должна прийти нынче или завтра — всё равно через мгновение, в сравнении с вечностью». И он опять нажимал на ничего не захватывающий винт, и винт всё так же вертелся на одном и том же месте.

Слуга подал ему разрезанную до половины книгу романа в письмах Марии Суза. Он стал читать о страданиях и добродетельной борьбе какой-то Амели де Мансфельд.

[418]

«И зачем она боролась против своего соблазнителя, — думал он, — когда она любила его? Не мог Бог вложить в ее душу стремления, противного Его воле. Моя бывшая жена не боролась и, может быть, она была права. Ничего не найдено, опять говорил себе Пьер, ничего не придумано. Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости».

Всё в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным. Но в этом самом отвращении ко всему окружающему Пьер находил своего рода раздражающее наслаждение.

— Осмелюсь просить ваше сиятельство потесниться крошечку, вот для них, — сказал смотритель, входя в комнату и вводя за собой другого, остановленного за недостатком лошадей проезжающего. Проезжающий был приземистый, ширококостый, желтый, морщинистый старик с седыми нависшими бровями над блестящими, неопределенного сероватого цвета глазами.

Пьер осторожно убрал ноги со стола, поднялся на ноги и аккуратно переложил себя на подготовленную для него кровать. Он время от времени бросал взгляды на входящего человека, который с мрачным и усталым выражением лица, не глядя на Пьера, тяжело раздевался с помощью слуги. Оставшись в потрепанном крытом нанке и валеных сапогах на худых костлявых ногах, проезжий человек уселся на диван, опираясь своей очень большой и широкой в висках, коротко обстриженной головой о спинку дивана. Он взглянул на Безухова. Строгое, умное и проницательное выражение этого взгляда поразило Пьера. Ему захотелось заговорить с проезжающим, но когда он собрался обратиться к нему с вопросом о дороге, проезжий уже закрыл глаза и неподвижно сидел или отдыхал, или глубокомысленно размышлял. Слуга проезжего был весь покрыт морщинами – желтый старичок без усов и бороды, которые видимо не были сбриты, а никогда и не росли у него. Поворотливый старичок-слуга разбирал погребец, приготовлял чайный стол и принес кипящий самовар. Когда всё было готово, проезжий открыл глаза, придвинулся к столу и налил себе один стакан чаю, затем другой безбородому старичку и подал ему. Пьер начал чувствовать беспокойство и необходимость вступить в разговор с этим проезжающим.

Слуга принес свой пустой, перевернутый стакан с недокусанным кусочком сахара и спросил, не нужно ли чего.

— Ничего. Подай книгу, — сказал проезжий. Слуга подал книгу, которая показалась Пьеру духовной, и проезжий углубился в чтение. Пьер смотрел на него. Вдруг проезжий отложил книгу, заложил её и снова закрыл глаза, облокотившись на спинку дивана. Снова сидя в своём прежнем положении, он внезапно открыл глаза и уставил свой твердый и строгий взгляд прямо в лицо Пьеру.

Пьер чувствовал себя смущенным и хотел отвернуться от этого взгляда, но блестящие, старческие глаза неотразимо притягивали его к себе.

II.

— Имею удовольствие говорить с графом Безуховым, если я не ошибаюсь, — сказал проезжий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно посмотрел на своего собеседника через очки.

— Я слышал о вас, — продолжил проезжий, — и о постигшем вас несчастье, государь мой. — Он как бы подчеркнул последнее слово, будто сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастьем». — Весьма сожалею о том, государь мой.

Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с кровати, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь.

— Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. — Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.

— Вы несчастливы, государь мой, — продолжил он. — Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.

— Ах, да, — с неестественной улыбкой сказал Пьер. — Очень вам благодарен... Вы откуда изволите проезжать? — Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на это, и речь и лицо нового знакомца неотразимо-привлекательно действовали на Пьера.

— Но если по каким-либо причинам вам неприятен разговор со мной, — сказал старик, — то вы так и скажите, государь мой. — И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески-нежно.

— Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, — сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидел на нем Адамову голову, знак масонства.

— Позвольте мне спросить, — сказал он, — вы масон?

— Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, — сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. — И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.

— Я боюсь, — сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, — я боюсь, что я очень далек от понимания, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мира так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.

— Мне известен ваш образ мыслей, — сказал масон, — и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, если бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей — это печальное заблуждение.

— Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, — сказал Пьер, слабо улыбаясь.

— Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, — сказал масон, всё более и более поражая Пьера своей определенностью и твердостью речи. — Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога. — Масон закрыл глаза.

— Я должен вам сказать, я не верю, не... верю в Бога, — с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.

Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как богач, державший в руках миллионы, улыбался бедняку, который бы сказал ему, что нет у него пяти рублей, могущих сделать его счастие.

— Да, вы не знаете Его, государь мой, — сказал масон. — Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.

— Да, да, я несчастен, — подтвердил Пьер; — но что мне делать?

— Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне, Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас, — строгим дрожащим голосом сказал масон.

Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.

— Если бы Он не существовал, — сказал он тихо, — мы бы с вами не обсуждали Его, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отверг? — вдруг спросил он с восторженной строгостью и властью в голосе. — Кто придумал такого существа, если Он не существует? Почему ты и весь мир предположили Его существование? Почему ты и все вокруг верите в такое непостижимое существо, всемогущее, вечное и бесконечное во всех своих свойствах?... — Он остановился и долго молчал.

Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.

— Он есть, но его трудно понять, — заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собой, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. — Если бы это был человек, которого ты сомневался в существовании, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал бы тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп или закрывает глаза, чтобы не видеть и понять Его? — Он помолчал. — Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что мог произнести эти кощунственные слова, — сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, — а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился сказать, что потому как он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно. Мы веками, от праотца Адама до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие... —

Пьер, с замиранием сердца и блестящими глазами, глядел в лицо масона. Он не перебивал его, не спрашивал, а верил каждому слову этого чужого человека. Верил ли он разумным доводам в речи масона или верил интонациям, убежденности и сердечности, которые были в его голосе, дрожанию, которое иногда почти прерывало масона, или блестящим старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона? — но он верил всем этим. И испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.

— Он не постигается умом, а постигается жизнью, — сказал масон.

— Я не понимаю, — сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, боялся не верить ему. — Я не понимаю, — сказал он, — как человеческий ум может не понять того знания, о котором вы говорите.

Масон улыбнулся своей кроткой отеческой улыбкой.

— Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, — сказал он. — Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.

— Да, да, это так! — радостно сказал Пьер.

— Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку — науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.

— Да, да, — подтверждал Пьер.

Масон остановился на минуту, словно собираясь с мыслями. Затем он продолжил:

— Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что́ ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что́ вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли собой и своею жизнью?

— Нет, я ненавижу свою жизнь, — сморщившись, проговорил Пьер.

Масон кивнул головой, словно соглашаясь с его словами. Затем он продолжил:

— Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что́ вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтобы вести распутную жизнь. Вот что́ вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что́ же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой!

После этих слов масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, — и не смел прервать молчание.

Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.

— Что́ с лошадьми? — спросил он, не глядя на Пьера.

— Привели сдаточных, — отвечал слуга. — Отдыхать не будете?

— Нет, вели закладывать.

1873

Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, — думал Пьер, — а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухову и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:

— Господин мой, куда вы теперь направляетесь?

— Я?... Я в Петербург, — отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. — Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, что я так дурен. Я всею душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтоб я был; но я ни в ком никогда не находил помощи... Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду... — Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.

Масон долго молчал, видимо что-то обдумывая.

— Помощь дается только от Бога, — сказал он, — но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, господин мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, господин мой, — сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, — и успеха...

Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как-то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.

III.

Приехав в Санкт-Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде и никуда не выезжал. Он целыми днями проводил время за чтением книги Фомы Кемпийского, которую кто-то доставил ему непонятно как. Читая эту книгу, Пьер понимал одно: он чувствовал неизведанное наслаждение верить в возможность достижения совершенства и братской любви между людьми — все благодаря встрече с Осипом Алексеевичем.

Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, который Пьер знал только поверхностно по светским вечерам в Петербурге, вошел к нему вечером. Граф вошел с официальным видом и, закрыв за собой дверь, сказал:

— Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, — начал он, не садясь. — Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?

Пьер был удивлен холодным и строгим тоном человека, которого он видел на балах с любезной улыбкой.

— Да, я желаю, — ответил Пьер.

Вилларский наклонил голову.

— Еще один вопрос, граф, — сказал он, — на который я вас не как будущего масона, но как честного человека прошу со всеми искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений? Верите ли вы в Бога?

Пьер задумался.

— Да... да, я верю в Бога, — сказал он.

— В таком случае... — начал Вилларский, но Пьер перебил его. — Да, я верю в Бога, — сказал он еще раз.

— В таком случае мы можем ехать, — сказал Вилларский. — Машина моя к вашим услугам.

Весь путь Вилларский молчал. Отвечая на вопросы Пьера о том, что ему нужно делать и как отвечать, он только сказал, что братья, более достойные, испытают его, а Пьеру больше ничего не нужно, кроме правды.

Въехав в ворота большого дома с помещением ложи, они прошли по темной лестнице и вошли в освещенную небольшую прихожую. Без помощи прислуги они сняли пальто. Из передней они перешли в другую комнату. Какой-то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что-то тихо сказал по-французски и подошел к небольшому шкафу, где Пьер заметил невиданные одеяния. Взяв платок из шкафа, Вилларский наложил его на глаза Пьера и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волосы. Затем он пригнул его к себе, поцеловал и взял за руку, поведя куда-то. Боль от притянутых узлом волос была невыносимой; Пьер морщился от боли и улыбался стыдом чего-то. Его огромная фигура с опущенными руками, сморщенное лицо и робкие шаги подвигались за Вилларским.

Пройдя десяток шагов, Вилларский остановился.

— Что бы ни случилось с вами, — сказал он, — вы должны с мужеством переносить всё, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно кивнул головой.) Когда вы услышите стук в дверь, вы развяжете себе глаза, — прибавил Вилларский; — желаю вам мужества и успеха, и, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел.

Оставшись один, Пьер продолжал всё так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с связанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, что с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, что будет с ним, что откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на тот путь обновления и деятельно-добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары. Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно-темно: только в одном месте горела лампада, в чем-то белом. Пьер подошел ближе и увидел, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человечий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «В начале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидел большой, наполненный чем-то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, что он увидел. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного, чем то, что он видел. Череп, гроб, Евангелие — ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще большего. Стараясь вызвать в себе чувство умиления, он смотрел вокруг себя. «Бог, смерть, любовь, братство людей», — говорил он себе, связывая эти слова смутными, но радостными представлениями чего-то. Дверь отворилась и кто-то вошел.

При слабом свете, к которому уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками руки.

Невысокий человек этот был одет в белый, кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что-то вроде ожерелья, и из-за ожерелья выступал высокий, белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу.

— Для чего вы пришли сюда? — спросил вошедший, обращаясь к Пьеру по шороху, сделанному им. — Для чего вы, неверующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Промудрости, добродетели, просвещения?

В ту минуту, как дверь открылась и вошел незнакомый человек, Павел испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, что он испытывал в детстве на исповеди. Он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и близким, по братству людей, человеком. Павел с захватывающим дыханием подошел к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Подойдя ближе, он узнал в риторе знакомого человека — Сергея. Но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: Сергей был только брат и добродетельный наставник. Павел долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос.

— Да, я... я... хочу обновления, — с трудом выговорил Павел.

— Хорошо, — сказал Сергей, и тотчас же продолжал: — Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?... — спокойно и быстро произнес ритор.

— Я... надеюсь... на руководство... помощи... в обновлении, — сказал Павел с дрожью голоса и затруднением в речи, происходящим от волнения и непривычки говорить по-русски о таких вещах.

— Какое понятие вы имеете о франк-масонстве?

— Я подразумеваю, что франк-масонство есть fraternité[420] и равенство людей с добродетельными целями, — сказал Павел, стыдясь по мере того, как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. — Я подразумеваю...

— Хорошо, — сказал ритор поспешно, видимо вполне удовлетворенный этим ответом. — Искали ли вы средства к достижению своей цели в религии?

— Нет, я считал ее несправедливой и не следовал ей, — сказал Павел так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, что он говорит. — Я был атеистом, — отвечал Павел.

— Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? — спокойно сказал ритор после минутного молчания.

— Да, да, — подтвердил Павел.

Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить:

— Теперь я должен вам раскрыть главную цель нашего ордена, — сказал он, — и если эта цель совпадает с вашей, то вы с пользой вступите в наше братство. Первая наша главная цель и основание всего нашего ордена, без которого он не мог бы существовать, есть сохранение и передача потомству некоего важного тайного знания... от самых древних времен до нас дошедшего, от которого может зависеть судьба человечества. Но так как это знание такого свойства, что никто его знать и использовать не может без долгого очищения самого себя, то не каждый может надеяться быстро обрести его. Поэтому у нас есть вторая цель: приуготовлять наших членов, исправлять их сердца, очищать и просвещать разумы теми средствами, которые нам преданы от тех, кто потрудился в поисках этого знания, и тем делать их способными к его восприятию. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся исправить весь человеческий род, предлагая ему пример благочестия и добродетели, и тем всеми силами противоборствуем злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, — сказал он, — и я вернусь к вам.