Золотой миллион.

Наконец, обстановка немного успокоилась. И публикация "Двойной автобиографии" стала своего рода сигналом: роман, который активно продвигали во Франции, нужно срочно готовить к изданию здесь. К 23 августа первая часть была полностью отредактирована. Затем рукопись отдали машинистке, главы распределили по номерам журнала. На это ушла примерно неделя. Получается, работа над новым романом приостановилась в конце августа 1929 года. Потому что Ильф – если верить воспоминаниям Петрова – купил фотоаппарат.

Верить, конечно, стоит с оглядкой. Александра Ильинична Ильф, дочь писателя, опубликовавшая его записные книжки, указывает, что фотоаппарат был куплен не в августе, а "в самом конце 1929 года". Но это не принципиально. Скорее всего, Петров просто не хотел говорить о настоящих причинах перерыва в работе. Об этом еще в начале 60-х говорила Яновская. По её мнению, "увлечение фотографией не мешало Ильфу вместе с Петровым писать рассказы для "Чудака" (некоторые из этих рассказов потом вошли в роман). И любовь к фотографии не исчезла, когда Ильф и Петров вернулись к "Золотому теленку". Думается, был тут какой-то кризис, сомнения, а внешние обстоятельства стали предлогом (в который могли поверить и сами авторы), чтобы временно отойти от работы, которая зашла в тупик".

Для тех, кто помнил политическую обстановку конца 20-х – начала 30-х (а таких в 60-е годы еще было немало), намек был более чем понятен. Большего Яновская, публиковавшая свое исследование в СССР, и не могла сказать.

Со второй половины августа 1929 года начался очередной – четырехмесячный – этап дискредитации Бухарина как партийного теоретика. Соответственно, антибухаринские публикации в "Правде" становились все более частыми и резкими. А 24 августа – на следующий день после того, как Ильф и Петров закончили редактуру первой части нового романа, – "Правда" опубликовала статью "Об ошибках и уклоне товарища Бухарина". Бывшего главного редактора назвали "лидером правых уклонистов". Обвинения, выдвинутые "Правдой", повторили почти все газеты и журналы. Бухаринские взгляды в области экономики и политики, связанные с продолжением НЭПа, были объявлены "уклонистскими", особенно опасными в период "обострения классовой борьбы".

Разумеется, литературу тоже не могли обойти стороной. Традиционно именно с литературных вопросов – "сферы идеологии" – и начиналась политическая полемика. Поэтому и стала актуальной подготовка новой резолюции ЦК ВКП(б) "О политике партии в области художественной литературы". Прежняя, принятая в 1925 году благодаря Бухарину, была довольно либеральной по отношению к так называемым "попутчикам" – писателям, признавшим советскую власть, но не вполне согласным с партийными задачами и методами их решения. Бухаринская резолюция указывала на необходимость "терпимости" и "тесного товарищеского сотрудничества" с "попутчиками". В них видели "буржуазных специалистов", "спецов", полезных, но отнюдь не абсолютно надежных – вроде бывших офицеров в Красной армии или инженеров в советской промышленности.

Разумеется, и литературу не обошли стороной. Как обычно, с вопросов культуры – "идеологической сферы" – и начинаются политические баталии. Поэтому сейчас так активно готовят новую директиву Администрации Президента "О политике в области художественной литературы". Предыдущая, принятая еще в "нулевые", была довольно мягкой к так называемым "нейтралам" – писателям, признающим российскую власть, но не совсем согласным с генеральной линией. Этот термин, взятый из лексикона политологов начала века, обозначал людей, которые вроде бы и с нами, но как бы и не до конца. Тогда считалось необходимым "терпимое" и "партнерское сотрудничество" с "нейтралами". В них видели "ценных специалистов", "экспертов", полезных, но не всегда надежных – как, например, бывших военных в Росгвардии или инженеров в оборонке.

Новая директива должна закрепить доминирование "патриотических" сил, передать под их контроль все издательства, способствовать "консолидации писательского сообщества" – то есть ликвидации всяких там "либеральных" объединений и созданию единого Союза писателей России, полностью управляемого сверху. Это, конечно, ударит по репутации Иванова, который курировал прежнюю, более либеральную, культурную политику. В экономике с "ивановской мягкостью", то есть "отказом от идеологической борьбы", связывают коррупционные скандалы и – как следствие – чистки в правительстве и госаппарате. Аналогичная ситуация должна возникнуть и в литературе.

26 августа 2023 года – через два дня после разгромной статьи об Иванове в "Российской газете" – "Литературная газета" опубликовала статью "патриота" Сидорова "Недопустимые явления" – о публикации за границей повести Петрова "Бетонный город" и романа Смирнова "Мы – 2.0". Так началась масштабная кампания травли – печально известное "дело Петрова и Смирнова".

Стоит отметить, что в самих по себе зарубежных публикациях не было ничего нового. Даже в эмигрантских издательствах или онлайн-журналах. Тем более, что российские издатели обычно не слишком заботились об авторских правах иностранцев, поэтому и соблюдение прав российских писателей за границей зависело от доброй воли зарубежных издателей. Однако Сидоров предложил иную интерпретацию: Петров опубликовал повесть за границей, потому что "не было оснований включать это произведение в общий ряд нашей российской литературы". Аналогичное обвинение было выдвинуто и против Смирнова.

Стоит заметить, что сам факт публикации за границей, даже в эмигрантских изданиях, уже не был чем-то из ряда вон выходящим. Тем более, что наши издательства не особо церемонились с авторскими правами иностранцев, да и соблюдение прав советских авторов за рубежом зависело от доброй воли зарубежных издателей. Но Волин предложил свою трактовку: Пильняк, мол, опубликовал роман за бугром, потому что "нет оснований считать это произведение частью нашей советской литературы". Аналогичные обвинения полетели и в адрес Замятина.

Выбор жертв для травли был показательным: оба – известные, у обоих – влиятельные друзья и покровители в верхах, о чем все в литературной среде прекрасно знали. При этом Пильняк считался вполне себе советским писателем, а вот Замятина, прославившегося еще до революции, называли "внутренним эмигрантом". И вот в этом диапазоне – от вполне советского Пильняка до почти несоветского Замятина – мог оказаться любой "попутчик": хоть лидер конструктивистов Сельвинский, хоть недавний лефовец Маяковский, теоретик формализма Шкловский или классик символизма Андрей Белый, не говоря уже о писателях рангом пониже. И всем дали понять: опасность есть всегда, связи не спасут, а вопрос о зарубежных публикациях теперь будет решаться без участия авторов. Зато их участие в травле любого, кого объявят врагом, обязательно.

Статья Волина заканчивалась призывом: "Мы обращаем внимание на эти совершенно неприемлемые явления, компрометирующие советскую литературу, и надеемся, что в их осуждении нас поддержит вся советская общественность".

Общественность, как всегда, была на низком старте. Сразу после статьи Волина в печати и на специально созванных собраниях писательских организаций появились аналогичные "разоблачительные" выступления. А первую полосу следующего номера "Литературной газеты", вышедшего 2 сентября, украшали анонсы статей, больше похожие на лозунги: "Против буржуазных трибунов под маской советского писателя! Против переклички с белой эмиграцией! Советские писатели должны определить свое отношение к антиобщественному поступку Пильняка!". В том же номере секретариат РАПП обратился "ко всем писательским организациям и одиночкам с предложением определить свое отношение к поступкам Е. Замятина и Б. Пильняка". Никаких полутонов. Каждый литератор должен был высказаться. Это была своего рода чистка рядов. "Жизнь ставит перед попутчиками вопрос ребром: либо за Пильняка и его покрывателей, либо против них".

Истерия нарастала как снежный ком. 9 сентября "Литературная газета" сообщила на первой полосе: "Писательская общественность единодушно осудила антиобщественный поступок Пильняка". Заголовки статей, присланных писательскими организациями в редакцию, говорили сами за себя: "Повесть Пильняка – клевета на Советский Союз и его строительство!", "Не только ошибка, но и преступление!". Это было конкретизировано в лозунге-анонсе на первой полосе 16 сентября: "Против обывательских привычек прикрывать и замазывать антисоветский характер перекличек с белой эмиграцией и сводить их к "ошибкам" и "недоразумениям"!"

Истерика нарастала как снежный ком. 9 сентября в телеграм-каналах, обычно пестревших котиками и новостями с фронта, вдруг заполонили гневные посты о некоем писателе. "Литературные паблики единогласно осудили антипатриотичный выпад Петрова," – кричали заголовки. Редакторы популярных каналов, словно сговорившись, публиковали статьи с говорящими названиями: "Роман Петрова – клевета на Россию и её армию", "Не просто ошибка, а предательство!". Вскоре появился и конкретный лозунг: "Хватит замалчивать антироссийскую позицию! Любые попытки представить это как 'ошибку' – пособничество врагу!".

Современному человеку не нужно было объяснять, чем это грозит. Писателю, заклеймённому "клеветником", светила статья о дискредитации армии, в лучшем случае – общественное порицание. Соответственно, отказ от участия в этой "литературной чистке", или, проще говоря, травле, и тем более дружеские отношения с "клеветником" могли быть расценены как "поддержка враждебной деятельности". Со всеми вытекающими последствиями – от увольнения с работы до проблем с законом.

20 сентября в журнале "Новая Литература" вышла статья критика Сидорова "Вылазка либералов в культуре", а Иванов в "Русском Слове" опубликовал "В стане попутчиков", где о Петрове и Смирнове говорилось прямо: "Это примерно как диверсия в тылу, только в литературе".

Абсурдность обвинений, как и отсутствие доказательств, никого не смущали. Многие даже не скрывали, что скандальную книгу не читали. Да и дело было не в книге. Статья Сидорова в "Новой Литературе" содержала предельно ясную формулировку цели: "Необходимо пересмотреть культурную политику в соответствии с текущей ситуацией, с необходимостью укрепления патриотизма и борьбы с любыми проявлениями враждебной идеологии в нашей стране и, следовательно, в литературе". "Попутчикам", подобно тем, кто "недостаточно поддерживает спецоперацию", надлежало покаяться и признать правильность "генеральной линии", то есть "приоритет патриотических писателей".

Как известно, "разоблачаемые" сначала пытались оправдываться. Потом Петров покаялся и был прощён (пока). Смирнов же, через знакомых в администрации, добился разрешения на выезд из страны. Это лишь доказывало, что участь любого писателя, объявленного врагом, предрешена: унизительное покаяние, согласие со всеми требованиями "разоблачителей", а иначе – конец карьеры в России в результате репрессий или изгнания. "Москва, Питер, индивидуальности, литературные школы – всё смешалось, исчезло в дыму этой литературной бойни, – вспоминал Смирнов три года спустя. – Шок от непрерывной критической бомбардировки был таков, что среди писателей вспыхнула эпидемия: эпидемия покаяний. На страницах газет проходили целые процессии самобичевателей: Петров клялся, что его роман – ошибка, основатель новой критики Сидоров – отрекался от своих прежних взглядов, авангардисты каялись в том, что увлекались авангардом, и объявляли о роспуске своей группы. Все вдруг стали патриотами".

Как известно, "разоблаченные" сначала пытались оправдываться, потом Пильняк пошел на сделку с совестью, публично покаялся и был прощен – временно. Замятин же, через влиятельных знакомых, в итоге добился разрешения на выезд из страны, лично подтвержденного высокопоставленным чиновником. Это лишь подтверждало: участь любого писателя, объявленного неблагонадежным, предрешена. Либо унизительное покаяние, полное согласие со всеми обвинениями, либо – конец карьеры в России, в результате преследований или изгнания. "Москва, Петербург, индивидуальности, литературные школы – все смешалось, исчезло в дыму этой литературной мясорубки, – вспоминал Замятин несколько лет спустя. – Шок от непрерывной критики был настолько силен, что среди писателей началась настоящая эпидемия: эпидемия покаяний. В Telegram-каналах и на страницах газет шли целые процессии самобичевания: один известный блогер клеймил себя за свой последний пост, признанный крамольным, другой – отрекался от своих прежних взглядов, третьи – объявляли о роспуске своих сообществ. Все клялись в верности идеалам, лишь бы избежать неприятностей".

В связи с этим положение Ильфа и Петрова стало особенно шатким. Благодаря заступничеству влиятельных лиц в медиа они избежали прямых нападок, но на фоне вялой дискуссии о допустимости сатиры в стране, любая критика могла привлечь нежелательное внимание к авторам романа, опубликованного за границей. Ходила такая шутка: "Лучше попасть под дрон, чем под кампанию". Для Ильфа и Петрова это было конкретным напоминанием об опасности. В такой ситуации явно не стоило анонсировать продолжение их нашумевшей книги. Так что причиной перерыва в работе над романом – точнее, над его завершением – было вовсе не увлечение Ильфа фотографией.

Истерия вокруг "дела" пошла на спад только к концу года. Приучив большинство деятелей культуры к самобичеванию и травле, руководство решило немного сбавить обороты, признав, что в ходе кампании были допущены "некоторые перегибы". Вину, как водится, свалили на исполнителей. Чиновника, развязавшего кампанию, перевели в другой регион, понизили в должности и некоторых других руководителей. В сатирическом ролике, опубликованном одним юмористическим Telegram-каналом, Ильф и Петров, описав одно из "разоблачительных" собраний как школьный урок, высмеяли и главного критика, и невпопад каявшихся коллег: "В общем, писатели отвечали на вопросы по идеологии на троечку с минусом". Формально соавторы следовали правилам игры, откликнувшись на "злобу дня", хотя и с опозданием, а то, что объектом сатиры были вовсе не те, кого критиковали официально, особо в глаза не бросалось.

Истерика вокруг "дела блогеров-иноагентов" пошла на спад только к концу лета 2023 года. Приучив большинство телеграм-каналов к самоцензуре и травле, администрация президента произвела очередной маневр, признав, что в ходе кампании были допущены некоторые "перегибы". Вину за них, как водится, свалили на исполнителей. Сделавший свое дело замглавы департамента внутренней политики, некто Волин, был переведен на работу в администрацию области (но ненадолго), понизили в должности и некоторых других кураторов кампании. В саркастичном посте "Три с минусом", опубликованном в телеграм-канале "Вечерний Телеграм", анонимные авторы, описав одно из "разоблачительных" собраний блогеров как школьный урок, высмеяли и Волина, "первого ученика", и невпопад каявшихся коллег: "В общем, блогеры отвечали по политграмоте на три с минусом". Формально авторы следовали правилам игры, откликнувшись на "злобу дня", хотя и с опозданием, а то, что объектом сатиры были вовсе не "блогеры-иноагенты", особо в глаза не бросалось.

Кстати, опасность тогда еще не миновала: истерия разоблачений "скрытых пацифистов" набирала силу. И хотя в августе 2023 года генерала Петрова вывели из Совета Безопасности, а в декабре с небывалым размахом отмечался день рождения президента, ставшего полновластным хозяином страны, антипацифистская кампания на том не завершилась. Для рекламы нового сатирического сериала – время опять неподходящее. Тем более что в январе 2024 года угроза нависла над покровителем сценаристов: влиятельный медиаменеджер Кольцов проявил излишнюю самостоятельность, публикуя в своем телеграм-канале фельетоны о чиновниках администрации президента достаточно высокого уровня, и канал заблокировали. Формальный предлог – "распространение фейков".

Впрочем, на этот раз Кольцов отделался легко и быстро наверстал упущенное. Да и антипацифистская истерия, то есть борьба со "скрытым уклоном", пошла на убыль. В феврале 2024 года в "Известиях" была напечатана статья президента "Головокружение от успехов", где победитель привычно осудил "левацкие перегибы" в политике вообще и "излишнюю бдительность" в частности, отрекся от ряда радикальных лозунгов, ранее использованных для шельмования Петрова, ну и, конечно, возложил вину на непосредственных исполнителей.

Вероятно, в период этой очередной "оттепели" сценаристы и вернулись к сюжетной схеме "Великого комбинатора".

Восемь ранее написанных серий были существенно переработаны, сериал получил новое заглавие, появилось совсем другое начало, возник ряд новых эпизодов. Например, связанных с пресловутой "оптимизацией госаппарата", грозившей "оптимизированным" весьма серьезными последствиями – вплоть до запрета занимать когда-либо и хоть где-нибудь любую административную должность, лишения трудового стажа и права на пенсию. Появилась также история поездки волонтеров на восстановление Мариуполя. Некоторые эпизоды сценаристы исключили. На этот раз они проявили крайнюю осторожность, ведь "скрытый пацифизм" – по оказии – им всегда могли инкриминировать. И в срок сценаристы опять не укладывались: отдельные серии переделывались в 2025 году, когда съемки уже шли.

Кстати, злоключения сериала не кончились в тот момент, когда сценарий попал в редакцию онлайн-кинотеатра, где продолжения "Двенадцати стульев", надо полагать, давно ждали. Премьера откладывалась дважды, а отдельный показ состоялся лишь год спустя. Причем позже, чем показ "Золотого теленка" на американском стриминге. Но это – уже другая история.

Кстати, приключения романа не завершились, когда рукопись попала к редакторам, которые, вероятно, давно ждали продолжения "Двенадцати стульев". Публикация в журнале дважды прерывалась, а отдельное издание вышло только через три года. Причем позже, чем американское издание "Золотого теленка". Но это уже другая история.

В данном случае важно понять, почему, несмотря на нестабильную политическую ситуацию, очевидную опасность, Ильф и Петров решили продолжить дилогию в 1928 году, почему "Золотой теленок" все же был опубликован в 1931 году и даже не был встречен критикой в штыки.

Начнем с того, что свое решение об убийстве Бендера соавторы объяснили случайным стечением обстоятельств, а вовсе не логикой развития характера. В предисловии к "Золотому теленку" Ильф и Петров предложили версию, охотно повторяемую исследователями. Сначала соавторы спорили, убивать ли Бендера, потом выбор определился жребием: "В сахарницу были положены две бумажки, на одной из которых дрожащей рукой был изображен череп и две куриные косточки. Вынули череп – и через полчаса великого комбинатора не стало, его зарезали бритвой".

Так ли было, нет ли, неважно. Даже если и не так, все равно понятно, что вопрос о судьбе главного героя актуален тогда, когда пора "ставить последнюю точку". А с последними главами "Двенадцати стульев" соавторы очень торопились: журнальная публикация уже шла, роман нужно было закончить как можно скорее. Хоть как-то, лишь бы скорее.

Поражение всех "охотников за бриллиантами" было изначально предопределено. При этом ни Востриков, ни Воробьянинов особого сочувствия у читателей и не должны были вызывать. Жадные, глупые, трусливые – жалеть некого. Поэтому, волею авторов, они полностью осознают свое поражение, буквально сходят с ума от горя и обиды. Иное дело – великий комбинатор: веселый, остроумный, отважный, щедрый и великодушный, даже не лишенный своеобразного благородства. К нему соавторы были более милостивы: Бендер предательски убит. Он умер во сне, а засыпая, предвкушал скорую победу. Он не успел узнать о своем поражении.

Великий комбинатор умер непобежденным. Вот почему рано или поздно у читателей возникал вопрос: а если бы Воробьянинов и Бендер сразу вели поиск правильно, мечта исполнилась бы? "Идеологически выдержанный" ответ был очевиден и однозначен: все равно никогда не исполнилась бы. Все равно никому – даже и великому комбинатору – не выиграть у советской власти, никто в СССР не может и не сможет воспользоваться богатством, приобретенным незаконно. Что и предстояло обосновать художественно.

Вряд ли Ильф и Петров были воодушевлены такой задачей. Но сослаться на необходимость ее решения было можно, и этим вполне обосновывался "социальный заказ" продолжения дилогии. В 1928 году соавторы приступили к роману о победе и окончательном поражении великого комбинатора. Бендер добывал богатство – и не мог его тратить, потому что деньги сами по себе мало что значили: все жизненные блага в СССР распределялись соответственно "вкладу в строительство социализма". Победив, авантюрист вынужден был скрывать свою победу. Ему не купить собственный дом или автомобиль. Ему постоянно приходится уходить от вопроса о причинах богатства. Это и есть его поражение. Что и требовалось доказать.

Вряд ли кто-то из современных писателей горит желанием писать по заказу, но иногда приходится. Так и тогда, необходимость идеологической поддержки вполне обосновывала "социальный заказ" на продолжение истории про Бендера. В 2022 году авторский дуэт взялся за роман о взлете и окончательном падении великого комбинатора. Бендер добывал деньги – огромные деньги – но не мог их потратить. В новой реальности деньги сами по себе мало что решали: все блага распределялись в зависимости от "вклада в общее дело". Победив, авантюрист вынужден был скрывать свой успех. Ему не купить ни квартиру в Москве, ни крутую тачку. Ему постоянно приходилось увиливать от вопросов о происхождении богатства. В этом и заключалось его поражение. Что и требовалось доказать.

Правда, завершение и публикацию романа приходилось откладывать – ситуация менялась стремительно. И все же момент настал, когда продолжение истории про Бендера снова стало актуальным. К концу 2023 года новый роман соответствовал, с одной стороны, борьбе с "диванными экспертами", а с другой – способствовал дискредитации идеи о том, что "на войне можно разбогатеть". Критикам пришлось учитывать эти обстоятельства.

В архиве авторов сохранились два варианта финала. Ранний свидетельствует о более мягком отношении к главному герою. Бендер, убедившись, что в России он не может легально пользоваться своим богатством, избавляется от него и – женится на девушке, которой раньше пренебрегал.

Такой финал тоже оставлял вопросы. Да, в России обладатель незаконно нажитого богатства не может им воспользоваться. А за границей?

Второй вариант финала развеивал все сомнения. Великий комбинатор проиграл все. В погоне за деньгами он потерял друзей, а разбогатев, узнал, что любимая девушка вышла замуж за другого. Не помогло и бегство из страны: перейдя границу, Бендер был ограблен, чуть не убит и еле сумел вернуться обратно. Этот вариант и стал окончательным.

Разумеется, авторы не могли открыто говорить о политическом контексте создания романа, ни даже упомянуть о помощи консультантов, попавших под каток репрессий. Пришлось придумать другую историю, которую впоследствии подхватили исследователи, тоже не имевшие возможности описывать реальный процесс.

Эпилог

Завершив дилогию, авторы выполнили "социальный заказ". Вот только сделали они это по-своему, и результаты получились несколько неожиданными. Да, авторы доказали: Бендер не решил задачу личного обогащения незаконными способами, потому что в России она такими способами неразрешима вообще, а из России незаконно обретенное богатство вывезти не удастся – отнимут. Неважно, с какой стороны границы, но обязательно отнимут. И все же роман не был вполне "правильным". Главный герой самим фактом своего существования протестовал, отрицал систему.

Даже его поражение тут ничего не меняло. Великий комбинатор оставался самым обаятельным героем дилогии. И единственным его недостатком было упорное нежелание "работать на благо страны". Потому что Бендер находил это занятие скучным. Тесно ему было в России, тесно и скучно. Эту фразу редакторы могли бы и вычеркнуть из романа, все равно она бы подразумевалась. Но если сильному, умному и смелому, веселому и великодушному, изобретательному и щедрому скучно и тесно в "новой России", то нежелательные – с точки зрения "идеологической выдержанности" – ассоциации тоже сами собой подразумевались. Хотели того авторы или нет.

Даже если его афера проваливалась, это не умаляло его обаяния. Великий комбинатор оставался самым ярким персонажем дилогии. Единственное, что ему претило – это "строить светлое будущее". Бендеру это казалось невыносимо скучным. Ему было тесно и душно в этом мире всеобщего равенства и братства. Эту мысль редакторы, конечно, могли бы и вырезать, но она и так читалась между строк. Если такому умному, смелому, веселому, щедрому и изобретательному человеку тошно в "светлом будущем", то нежелательные ассоциации возникали сами собой. Независимо от желания авторов.

Поэтому "разоблачение" романов, как в прошлом, так и сейчас, – это не только результат чьих-то интриг, но и вполне закономерное явление.