Ожившие легенды

Тропа петляла между стволами, то поднималась на небольшие холмы, то спускалась в низины, где земля была влажной и пахла грибами, и я потеряла счёт времени — сначала казалось, что прошёл час, потом два, потом солнце начало клониться к западу, и золотой свет просочился сквозь листву, делая лес похожим на витраж в старом соборе.

Я всё шла и шла, надеясь найти то самое место, которое Марта называла «смотровой площадкой» — с неё якобы видно весь город и даже кусочек океана на горизонте, — но тропа раздваивалась, потом сходилась снова, потом вела к ручью, через который был перекинут шаткий деревянный мостик, а указатели попадались всё реже, и наконец я поняла, что бреду уже не по основной тропе, а по какой-то боковой, заросшей папоротником и ежевикой.

— Чёрт, — сказала я вслух, и голос прозвучал глухо в вечерней тишине, словно лес проглотил его, не желая возвращать.

Я развернулась и пошла обратно, стараясь запоминать приметы — пень с тремя отростками, огромный валун, покрытый мхом, берёза с расщеплённым стволом, — но всё выглядело одинаково, а телефон, который я наконец достала из кармана, показывал без четверти восемь и отсутствие сигнала.

Сердце пропустило удар, но я приказала себе не паниковать: в конце концов, парк не бесконечный, рано или поздно я выйду к дороге или к жилым домам, надо только идти прямо и не сворачивать. Я ускорила шаг, потом почти побежала, ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за кроссовки, и воздух, который несколько часов назад казался целебным, теперь стал тяжёлым и липким, как сахарный сироп.

Через полчаса — или через час, я уже не могла сказать точно — деревья расступились, и я увидела асфальт, но это была не дорога, а широкая аллея с фонарными столбами, за которыми угадывались очертания зданий.

Я вышла из леса на краю жилого района: небольшие двухэтажные дома с палисадниками, ни одного горящего окна, ни одной машины, только редкие фонари мерцали оранжевым светом, разгоняя сумерки, и в конце улицы я заметила большое прямоугольное здание с яркой подсветкой — школьный стадион, судя по трибунам и беговым дорожкам, а на табличке у входа было выбито: «Пайнвью Хай».

— Ну конечно, — пробормотала я, узнав название той самой школы, куда меня так и не взяли, потому что Моника Берн и отец решили, что Куперы достойны большего. — Какая ирония.

Я уже собралась обойти стадион стороной и выйти на центральную улицу, где можно поймать такси или хотя бы найти автобусную остановку, как со стороны спортивной площадки донёсся громкий крик, затем смех, а потом кто-то с силой пнул пластиковую бутылку, и она со звоном покатилась по асфальту.

Я пригнулась и через ограждение разглядела троих парней — примерно моего возраста, может, на год или два старше, — они сидели прямо на траве у края беговой дорожки, их силуэты раскачивались, голоса звучали слишком громко и неестественно, и даже на расстоянии было понятно, что они пьяны: один пытался закурить, но не мог попасть зажигалкой в конец сигареты, второй что-то доказывал третьему, размахивая руками, будто дирижёр сумасшедшего оркестра.

Я инстинктивно замедлила шаг, потом попыталась пройти как можно тише, прижимаясь к забору и надеясь, что темнота и моя тёмная куртка сделают меня невидимой, но судьба решила иначе — в тот самый момент, когда я поравнялась с освещённым участком, у меня в кармане зазвонил телефон.

Мелодия, которую я даже не подумала поменять на беззвучный режим, разнеслась по тихой улице, как сирена пожарной тревоги, и я заметалась, пытаясь нащупать кнопку отбоя, но пальцы не слушались, а телефон всё трезвонил и трезвонил, пока наконец я не выключила его нажатием на экран.

— Эй! — раздался голос со стадиона, хриплый и наглый. — Ты чего там прячешься?

Я не ответила, ускорившись почти до бега, но через несколько секунд услышала топот за спиной — двое парней уже перепрыгнули через низкое ограждение и шли за мной, третий остался сидеть, но тоже смотрел в мою сторону.

— Ты заблудилась? — сказал один из них, черноволосый, с отросшей чёлкой, падающей на глаза. — Темно же, опасно ходить одной. Давай-ка мы тебя сопроводим.

В его голосе не было ничего доброжелательного, скорее то самое звериное любопытство, когда хищник уже выбрал жертву и пока просто играет, разминается перед броском.

— Не надо, спасибо, — ответила я, не оборачиваясь, но по тому, как они шли — с двух сторон, стараясь зажать меня между собой, — я поняла, что просто так они меня не отпустят.

— А ты вообще откуда? — спросил второй, блондин с красным лицом, видимо, тот самый, который не мог прикурить. — Не видали тебя тут раньше.

— Я не местная, — сквозь зубы сказала я, лихорадочно соображая, куда можно свернуть — направо был глухой забор, налево пустырь и темнота, а прямо — только стадион и эти двое.

— Ого-о, новенькая, — протянул черноволосый, и я почувствовала, как он сократил расстояние, почти дыша мне в затылок. — А новенькие у нас проходят посвещение. Ты как, готова?

Блондин заржал, запрокинув голову, и в этом смехе было что-то настолько мерзкое, что меня передёрнуло от макушки до пяток. Я развернулась и попыталась обойти их по дуге, но черноволосый схватил меня за локоть, не сильно, но настойчиво, и его пальцы впились в рукав куртки.

— Отпусти, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем колотилось сердце. — Мне не нужны проблемы.

— И нам не нужны, — усмехнулся он. — Мы просто хотим познакомиться. А ты убегаешь. Невежливо с твоей стороны.

Я дёрнула рукой, но он не отпустил, и тут блондин шагнул с другой стороны, теперь они стояли так близко, что я чувствовала запах дешёвого пива и чего-то кислого, и мне стало по-настоящему страшно, внутри все сжалось в тугой узел, а по позвоночнику пробежал холодок.

— Эй, вы, отвалите, — сказал голос из темноты, спокойный, почти ленивый, но в нём было что-то такое, от чего черноволосый сразу разжал пальцы и сделал шаг назад.

Я обернулась и увидела парня — высокого, в тёмной толстовке с капюшоном, накинутым на голову, с руками, засунутыми в карманы джинсов, он стоял в паре метров позади меня. Он не спешил подходить ближе, словно вся эта сцена его откровенно утомляла. С кошачьей грацией парень обогнул меня и встал передо мной, тем самым заслонив меня от обидчиков.

Блондин сначала хотел что-то сказать, но потом всмотрелся в лицо, которое словно засияло, прямо из-под капюшона, и его бойкость куда-то улетучилась, он отступил на шаг, потом ещё на один, и его голос, когда он заговорил, вдруг стал в два тона ниже и тише.

— Коул, мы не знали… — начал он, но парень перебил его даже не жестом, просто взглядом.

— Убирайтесь, — лениво бросил он.

Черноволосый побледнел так, что это стало заметно даже в тусклом свете фонаря, и они с блондином развернулись и почти бегом — нет, они именно побежали, перепрыгивая через ограждение, и третий, который всё это время сидел на стадионе, что-то залопотал, поднимаясь на ноги, и через минуту все трое сгинули за зданием школы, словно их и не было.

Только пластиковая бутылка ещё перекатывалась по асфальту, звонкая и одинокая, и затихла у сточной решётки.

— Что это было? — спросила я, и только когда слова сорвались с губ, заметила, что пальцы всё ещё дрожат, а дыхание сбилось, как после забега на длинную дистанцию, и что я сжимаю край толстовки так сильно, будто пытаюсь выжать из неё воду.

— Узнали меня, — пожал плечами Коул с таким видом, будто объяснял прописную истину первокласснику, который никак не может запомнить, что дважды два — четыре. — И не захотели связываться. В отличие от некоторых, у них есть инстинкт самосохранения.

— Я видела… свечение, — сказала я, хотя сама не была до конца уверена, но внутри пульсировало странное упрямство, заставлявшее цепляться за эту деталь.

— Тебе показалось, — отрезал Коул, и его голос стал ледяным, - Стемнело, ты напугана, стресс, плюс твои глаза, судя по всему, привыкли к городским огням и не знают, как перестроиться на темноту. У тебя галлюцинации. Или, может, ты решила, что я супермен? Разочарую, я просто хорошо выгляжу.

— Я не…

— Слушай сюда, — он шагнул ко мне, и я снова ощутила, насколько он выше — почти на голову, и даже в свободной одежде проступали широкие плечи, и пахло от него не пивом или потом, а чем-то горьким и свежим, как кора деревьев после дождя, и этот запах почему-то бесил меня ещё больше, чем его слова. — Я только что спас твою паршивую задницу от трёх идиотов, которые могли бы растащить тебя по косточкам, причём даже не вспотев. А теперь ты хочешь сказать, что я виноват в том, что у тебя поехала крыша? Как по мне, то ты и до этого случая была чокнутой. Кто в здравом уме шляется по лесу в одиночку после захода солнца? Ты самоубийца или просто ищешь приключений на свою задницу?

— Отвали от моей задницы! - от досады я завопила. - Я не говорила, что ты виноват, — ответила я, стараясь говорить спокойнее, хотя внутри всё кипело от обиды и странного унижения, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Но если ты такой великий спасатель, может, хватит играть роль оскорблённой принцессы и просто примешь благодарность? Или тебе нужен памятник за то, что ты не прошёл мимо?

— О, я услышал благодарность? — притворно изумился Коул, приложив руку к груди и изображая потрясение. — Где? Потому что в твоём голосе я слышу только обиженное кудахтанье. Ты вообще пожалеешь, что мы встретились, — продолжал он, и в его голосе появилась какая-то злая весёлость, будто ему доставляло удовольствие говорить мне гадости, словно он сдирал кожуру с апельсина длинными полосами. — Я не собирался заступаться, слышишь? Я шёл мимо, хотел просто пройти, но эти придурки такие шумные, что их было слышно за квартал, и если бы я не вмешался, пришлось бы потом объяснять Мо, почему нашу новую соседку ограбили или того хуже. Мне просто не хотелось портить вечер разговорами с полицией, а не потому что я рыцарь на белом коне, которого ты, видимо, вообразила.

— Умоляю, не надрывайся, — фыркнула я, скрещивая руки на груди, чтобы хоть как-то скрыть дрожь, которая теперь смешалась с чистой, незамутнённой злостью. — Я и не думала, что ты герой. Ты, скорее, похож на того, кто сам разжигает такие костры, чтобы потом эффектно их тушить.

— Не можешь вовремя заткнуться, как посмотрю, — усмехнулся Коул. — Только вот в Эмбервейле за острый язык быстро прилетает по зубам.

— Не сомневаюсь, — ответила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам от злости и ещё от чего-то, чему я отказывалась давать название. — Ты же из тех, кто в сторонке постоит, а потом придёт добивать. Вид у тебя такой — будто ты коллекционируешь чужие страдания вместо марок.

— Раз ты такая умная, — протянул он, и в его глазах пробежали искорки ярости, но тут же утонули в привычной раслабленной надменности. — То должна понимать: никто не будет таскать тебя на руках только потому, что ты новенькая и что ты - Купер. Это ничего не значит. Ты просто никто.

— Тогда зачем ты вмешался? — спросила я прямо, глядя ему в глаза, и в темноте я не могла разобрать их цвет, но чувствовала, что смотрит он тяжело, даже страшно, и что между нами сейчас проходит невидимая черта, которую нельзя переступить, но почему-то ужасно хотелось.

Коул усмехнулся и покачал головой.

— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, — сказал он, понизив голос, и в этой тишине было что-то почти интимное, отчего мне стало одновременно жарко и холодно. — И я не собираюсь портить свою репутацию из-за какой-то… — он запнулся, и я видела, как он подбирает слово, самое обидное, — серой мышки, которая забрела в лес в сумерках и удивилась, что ей не рады. Если бы это произошло в Квартексе, я бы просто стоял и смотрел, как тебя разрывает толпа. Может, даже помог бы им. Ты даже представить себе не можешь, насколько я могу быть неприятным, когда захочу.

— О, я уже начинаю догадываться, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но внутри всё трепетало, как натянутая струна. — Ты, наверное, гордишься этим. Маленький король местной помойки.

— А ты, значит, принцесса, которую украли из дворца? — парировал он. — Только вот сказки кончаются, а реальность остаётся. В реальности такие, как ты, либо быстро учатся держать язык за зубами, либо убираются туда, откуда пришли.

— Я не ищу проблем, — возразила я, хотя понимала, что это бесполезно, что он уже всё решил и мне не переубедить его ни одним словом, но всё равно не могла заткнуться, потому что молчание в этом случае казалось поражением. — Я просто гуляла по парку, ничего больше. В отличие от некоторых, у меня нет привычки влипать в неприятности ради адреналина. Или ради компании таких же высокомерных придурков.

— Гуляла по парку, — повторил он с издевкой, и его губы искривились в такой презрительной улыбке, что мне захотелось стереть её ударом. — В Пайнвуд после заката. Одна. Второй раз пойдешь так «гулять» — не надейся, что кто-то снова появится из темноты. Я не собираюсь играть в твоего личного телохранителя. У меня и без тебя забот хватает.

— О, не бойся, — ядовито отозвалась я, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна, требующая выпустить пар. — Я не собираюсь тебя напрягать. В конце концов, ты и сейчас-то не блеснул героизмом. Те двое убежали сами, ты просто оказался рядом.

— Ах, так вот как ты благодаришь? — в его голосе зазвенела сталь, и он сделал ещё шаг, почти вплотную, так что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. — Может, мне стоило оставить тебя с ними? Тогда бы ты узнала, что такое настоящая благодарность. В отделении травматологии.

— Угрожаешь? — я не отступила, хотя каждый нерв вопил о том, что надо бежать. — Как смело. Угрожать девушке, которая одна в тёмном переулке. Ты настоящий рыцарь, Коул. Серьёзно, в рыцари бы тебя, только коня не забудь с обратной стороны оседлать.

Его глаза сузились, и на секунду мне показалось, что он сейчас либо ударит меня, либо… я не знала, что. Но он просто выдохнул, шумно, сквозь зубы, и отошёл на шаг, разрывая напряжение, которое повисло между нами, как лезвие ножа.

— Ты даже не представляешь, — сказал он тихо, почти спокойно, но в этом спокойствии было что-то жуткое, — как сильно я жалею, что мать вообще организовала вам этот переезд.

— Взаимно, — ответила я. — Могла бы спокойно жить в Калифорнии и знать не знать никакого Коула с его короной набекрень.

Он вытащил руку из кармана, и я отпрянула, хотя понимала, что он вряд ли меня ударит — слишком горд для этого, — но он просто поднял её и свистнул, громко, пронзительно, почти как полицейский на футбольном матче, и через полминуты из-за угла вырулило жёлтое такси, затормозив прямо рядом с нами.

— Садись, — приказал Коул, открывая заднюю дверцу, и в его голосе не осталось ни капли той весёлой злости — только сухая, официальная ненависть, как у таможенника, который нашёл наркотики в чужом чемодане. — И запомни адрес: домой тебя довезут, но если ещё раз будешь гулять вечером в этом районе, даже не вздумай надеяться на мою помощь. Я сделаю вид, что не знаю тебя. Более того — я скажу этим парням, где тебя искать. Сам приведу.

— Надеяться? На тебя? — спросила я, но в такси уже залезла, потому что в его словах была какая-то странная логика, да и ноги гудели после долгого дня, а страх потихоньку отпускал, оставляя место тупой усталости и странному чувству, будто я только что проиграла бой, но при этом выиграла что-то, чего не могу назвать.

— Вот и славно, — бросил Коул, захлопывая дверцу с такой силой, что такси чуть качнулось, и постучал по крыше — таксист кивнул, и машина тронулась с места, оставляя парня на обочине, а я обернулась и успела увидеть, как он поднимает капюшон и исчезает в темноте, быстро, неестественно быстро, словно растворился между двумя фонарными столбами, но мне почудилось или на прощание он всё же посмотрел мне вслед, и взгляд его был не таким пустым, как хотелось бы верить.

Я откинулась на сиденье, сжала кулаки и прошептала сквозь зубы то, что не решилась сказать ему в лицо:

— Ненавижу.

Я откинулась на сиденье, закрыла глаза и почувствовала, как из уголка глаза скатилась одна-единственная слеза — не от страха, не от благодарности, а от какого-то смутного понимания, что этот город, Эмбервэйл, с его уникальным микроклиматом и элитными школами, слишком велик для меня, и слишком мал, и слишком странен, и что Коул, с его ледяным голосом и горящими глазами, — возможно, самое честное, что со мной здесь случилось.

Такси мягко шуршало шинами по ночной дороге, водитель молчал и не включал радио, и я смотрела на огни города, которые медленно проплывали за окном, думая о том, что завтра учебный день в Квартексе, что мне придётся надеть ту самую форму и сесть за парту среди таких же, как Коул, и что, наверное, я действительно серая мышь, если самые яркие эмоции за первую неделю мне подарила встреча с пьяными хулиганами на стадионе школы, в которую меня не взяли.

А потом я подумала о свечении, которое мелькнуло в тот момент, когда парни заглянули Коулу в лицо, и снова сказала себе — показалось, просто показалось, потому что устала, напугана и вообще не верю в сказки, но где-то глубоко, в том уголке сознания, который редко получает слово, прошептало: «А если нет?»

Дома было темно, отец, видимо, задержался на работе или у Моники, и я, не раздеваясь, упала на кровать, на которой всё ещё лежала та самая книга «Над пропастью во ржи" и телефон, который я так и не включила, молчал на прикроватной тумбочке, и в этом молчании было что-то утешительное, будто кто-то большой и мудрый обнял меня за плечи и сказал: «Ты справишься. Может быть не сразу, но справишься обязательно».

За окном шумел Эмбервилл — город с потухшим вулканом, мёртвыми термальными источниками и лесом, который я запомню навсегда. Город, который, возможно, станет моим домом. Или возможно, очередным этапом на пути, как и все остальные.