Строптивые девчонки

Элла Данн, пятнадцатилетняя дочь Джона Данна, проживающего на Механик-стрит, обнаружила в себе склонность водить дурную компанию и ради этого покинула отчий кров. Три недели назад она сбежала из дома и с тех пор работает уличной проституткой. Ее компаньонкой стала другая пятнадцатилетняя девица, Минни Коверт, бездомная, с которой они вместе шатались по улицам. Вчера вечером эти девицы, за которыми велось полицейское наблюдение и которые неоднократно получали предупреждения, были арестованы. Мистера Данна уведомили об аресте, девушкам будет предъявлено обвинение в прогулах школы…

Сегодня днем двух вполне сформировавшихся и смазливых девиц доставили в здание полицейского суда. Это были две прогульщицы. Элла сообщила судье Кинг, что ей пятнадцать лет и два года назад она сбежала из дома и вышла замуж за бездельника по имени Херт, который впоследствии ее бросил. Она проживала в притонах и путалась с дурными мужчинами. У другой девицы, Минни, есть хотя бы одно положительное качество: она не замужем. Обе девушки ради исправления направлены на шестьдесят дней в приют Доброго Пастыря.

Глава 1

Трехногая садовая лестница пошатнулась, когда Морин О’Хара потянулась за яблоком, ловко срывая его с ветки. Отработанным движением она уронила его в длинную холщовую сумку для сбора урожая, надетую накрест через плечо и болтающуюся у левого бедра. В потертом джинсовом комбинезоне и клетчатой рубашке Морин чувствовала себя неуютно, хотя большинство сборщиков фруктов тоже были в рабочей одежде. Впрочем, вряд ли кто-то вырядился в вещи старшего брата. Мешковатая, заношенная до прозрачности рубаха Лиама годилась разве что на тряпки.

Но стоило Морин пожаловаться, как мать отвечала своим любимым вопросом: «Думаешь, у нас денег куры не клюют?», после чего скорбно поджимала губы. Как обычно.

Нет, думала Морин. Это точно не про нас. Среди их знакомых не было богачей. Именно поэтому они с Лиамом собирали яблоки в садах, вместо того чтобы наслаждаться последними летними деньками на озере, валяясь на пляже Кристал-Бич, или ходить на концерты под открытым небом в парке Делавер. Это Фруктовый пояс, здесь все так живут.

Самая маленькая и легкая в бригаде, Морин ловко взбиралась повыше, собирая яблоки с самых верхних и тонких веток. Пару раз она падала с дерева, но, не обращая внимания на синяки и ссадины, тут же снова принималась за работу. Если бы она поранилась так, что потребовалась бы помощь, мама устроила бы ей хорошую взбучку. По словам матери, доктора – дорогое удовольствие.

В отличие от прекрасного вида, подумала Морин, чувствуя, как ветер треплет кудрявые прядки, выбившиеся из косы. С этой точки она, как с высоты птичьего полета, созерцала пространство от мерцающих вод озера Эри до лоскутного одеяла кварталов Буффало, состоящих из обшитых вагонкой таунхаусов, ветхих, измученных временем особняков, дымовых труб на набережной и церковных шпилей, пронзающих небо. А дальше к востоку тянулись бескрайние зеленые поля фермерских земель. Небо сегодня сияло тем совершенным оттенком ярко-голубого цвета, который можно увидеть лишь в конце лета, над озером зависли пушистые кучевые облака, напомнившие Морин песню «Теперь я вижу с двух сторон»[1], пластинку с которой она заслушала на своем проигрывателе чуть ли не до дыр. Спустя мгновение Морин поймала себя на том, что напевает ее вполголоса.

Краем глаза Морин увидела, как Кевин Дойл передвинул свою стремянку поближе к ней. Она сделала вид, что не замечает, хотя мгновенно вспыхнувшие щеки сразу ее выдали. Вечное проклятие рыжеволосых – так всегда говорила мама. Все твои чувства видны у тебя на лице, как веснушки.

– Привет, – сказал Кевин. Копна его орехово-каштановых волос блестела в лучах предзакатного солнца. Волосы у него были классные, длиной до плеч, расчесанные на прямой пробор, и густая челка, как у Дэвида Кэссиди. В школе монахини все время ругали мальчиков за длинные волосы, девочек – за короткие юбки и всех скопом – за музыку, которую они слушают.

– Привет, – кивнула Морин, пряча лицо и занимая руки яблоками. Ей хотелось сказать что-то кроме «привет», но слова не шли на ум, что было совсем на нее не похоже. Обычно она не лезла за словом в карман, и в школе ее вечно наказывали за болтовню. Накатившее волнение заставило девушку удвоить усилия. По два яблока в каждую руку. Здесь, в саду Эйсмана, скорость и эффективность поощрялись: чем больше соберешь, тем больше тебе заплатят.

К поясу Кевина был прикреплен транзисторный приемник. Играл он негромко, но местную радиостанцию ловил чисто, а там крутили все лучшие хиты. Заслышав тихую мелодию и ритм песни, которая нравилась ей в последнее время, Морин не смогла сдержать довольной улыбки. Чуточку хриплые голоса «Саймона и Горфункеля» сплетались в неземном совершенстве. Звуки «Миссис Робинсон», льющиеся из приемника, наполняли душу Морин острой тоской. Спускаясь по лестнице, она невольно начала двигаться в такт, подпевая.

Она знала наизусть слова, хотя не до конца понимала их смысл: что, например, миссис Робинсон прятала от детей и почему должна научиться заботиться о себе сама? И почему Джо ДиМадджио в песне называли «Джо-поршень»?

Монахини в школе запрещали подобную музыку, хотя в песне упоминался Иисус и небеса. «Девочкам в вашем возрасте негоже слушать мужские голоса, – часто повторяла сестра Карлотта. – Как вы собираетесь признаваться в таком на исповеди?»

– Ку-ку-ка-чу! – подпевала Морин, идеально попадая в ноты и ловя на себе взгляды Кевина.

– У тебя хороший голос, – сказал он, спрыгивая на землю и откидывая челку с глаз.

– Спасибо, – сказала она, чувствуя, как кровь снова приливает к щекам, и высыпала добычу из сумки в подготовленную корзину, вмещающую бушель яблок. – Обожаю эту песню.

– Ага. Тогда… – Теперь и парень покраснел, переминаясь с ноги на ногу.

– Тогда что? – подбодрила Морин, склонив голову к плечу.

Кевин поковырял землю носком ботинка.

– Этот фильм – ну знаешь, «Выпускник» – сейчас крутят в «Лендмарке». Не хочешь сходить со мной в кино?

Морин мгновенно подобралась. Что? Сходить посмотреть «Выпускника»? С ним, с Кевином Дойлом? Он приглашает ее на свидание?

Морин пробежалась глазами по рядам сборщиков, занятых работой. Обалдеть, ну и где Фиона, когда она так нужна? Лучшая подружка Морин могла бы подсказать, что делать при таком повороте событий. У Фионы был мальчик – с самого начала лета – Кейси Костелло, который в этом году переходит в старшие классы. И она призналась Морин возбужденным шепотом, что они с Кейси «делали это». Что подразумевалось под «этим», Морин – сквозь флер романтических фантазий, которых она набралась в книжке Беверли Клиари «Пятнадцать», – оставалось только догадываться. Если верить книжке, свидания – это автомобили с открытым верхом, киоски с газировкой, свитеры и мальчики. Если верить Фионе, в них много чего помимо этого.

Морин, от волнения не знавшая куда деть руки, засунула их глубоко в карманы и от души пожалела, что одета сейчас как деревенское пугало. Впрочем, Кевина это, похоже, не занимало, поскольку он так и поедал ее глазами, смущенно и вместе с тем нетерпеливо. Она попыталась придать голосу непринужденности, когда ответила:

– Ну… да, было бы здорово.

– Его будут крутить все выходные, – добавил Кевин.

Морин кивнула, а сердце в груди забилось часто-часто.

– Вот только… мне нужно отпроситься у мамы. Она у меня, знаешь, строгая. Мама.

– Ладно, – сказал он, зацепив большие пальцы за шлевки на брюках, – тогда скажешь мне завтра, хорошо?

– Хорошо… Мне самой тебе позвонить? – Она никогда раньше не звонила мальчику вот так, с бухты-барахты. Что, если трубку возьмет миссис Дойл? Или кто-то из его братьев?

– Ага. Классно!

– Классно, – эхом откликнулась она и снова покраснела.

– Тогда пока! – Кевин поднял корзину с яблоками и направился к фургону, где бригадир отмечал количество собранного каждым работником.

– Пока. – Морин смотрела ему вслед. Показалось или его походка стала пружинистей? Он правда думает, что они идут на свидание? А она сама?..

Ее донимали сомнения, сможет ли она вообще пойти, из-за мамы. Мать была ирландкой до мозга костей, в восемнадцать лет приехала сюда из Килларни через Лимерик. Она так и не избавилась от сильного акцента и придерживалась строгих нравов, принятых в сельской местности. Морин примерно представляла, каков будет ее ответ: «В кино с мальчиком? Ну конечно ты можешь туда пойти. Минут через десять после того, как замерзнет ад. Тогда я, конечно же, отпущу тебя в грязный кинотеатр набраться грязи. С мальчиком».

Морин не думала, что фильм «грязный», но реклама в газете демонстрировала обнаженную женскую ножку, и для матери этого будет достаточно.

Морин взмокла от пота – с озера тянуло влажностью, или, возможно, она перенервничала из-за разговора с Кевином. Вечернее солнце купало сад в золотом сиянии: яблони, полные спелых плодов, деловитую суету сборщиков. Во фруктовом поясе осталось не так уж много садов. Старожилы говорили, что раньше это была процветающая округа, полная фермерских хозяйств с названиями улиц вроде Шелковичная, Лимонная, Апельсиновая, Персиковая, Виноградная или Вишневая. Однако с тех пор, как скоростная автомагистраль разрезала район надвое, все начало постепенно приходить в упадок. Впрочем, сад старого мистера Эйсмана все еще производил продукцию, и работникам платили приличные деньги за корзину яблок.

Морин углядела наконец Фиону: на краю сада, поодаль от деревьев, возле изгороди из цветущего молочая, над которой вились пчелы; она сидела на земле, уткнувшись лбом в колени, монотонно раскачиваясь взад и вперед.

– Как делишки, как детишки? – поприветствовала ее Морин, падая рядом на сухую траву и отмахиваясь от пчелы. Пчелы ее не беспокоили, они были слишком заняты сбором нектара, чтобы жалить людей.

Фиона подняла голову, и Морин мгновенно заподозрила неладное. Лицо Фионы было белым как бумага, над верхней губой выступили капельки пота.

– О, Морин, это ты, привет, – слабо проговорила она.

Морин нахмурилась, разглядывая лицо подруги. Бледная, с черными как смоль волосами, она казалась ожившей Белоснежкой, вот только не распевала веселых песен, а выглядела несчастной.

– Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

Фиона вздрогнула и кивнула.

– Не придвигайся ближе. Похоже, я чем-то заразилась. Меня только что вырвало там в кустах, – махнула она рукой. – Дважды.

– Боже, да тебе нужно домой, – Морин вскочила и протянула руку.

Фиона отмахнулась от нее:

– Нет, Мор, не могу. Ты же знаешь мою маму. Она убьет меня, если я снова приду без зарплаты. Мне нужно взять себя в руки и собрать еще хотя бы пару бушелей.

– Мама поймет, – возразила Морин.

– Нет! То есть, может, и поймет, но мне самой нужны деньги, – и в голосе подруги прозвучало отчаяние. Опершись руками о землю, она неловко поднялась, пошатнулась, вставая. Она выглядела смущенной и немного растерянной, отряхивая комбинезон.

– Эй, ты не можешь работать в таком состоянии, – заявила Морин. – Давай я позвоню твоей маме, чтобы она за тобой приехала.

– Нет, – уперлась Фиона. – Мне нужно собрать еще немного.

Морин знала: явиться домой с пустыми руками – плохая идея для девчонок вроде нее или Фионы.

– Знаешь что? Я отдам тебе то, что собрала. У меня сегодня шестнадцать бушелей, могу по-быстрому набрать еще пару сумок, выйдет целая корзина.

– Нет, Майр, я не могу забрать твои… – Фиона издала звук, будто ее сейчас стошнит, и схватилась за живот. Она наклонилась через изгородь, давясь сухими рвотными позывами.

Морин почувствовала себя беспомощной, гладя подругу по спине. Папа так делал, когда Морин простужалась в детстве. Гладил по спине, сначала вверх и вниз, потом круговыми движениями. От простуды это никак не помогало, но его прикосновения успокаивали, всегда. Папы нет уже пять лет, но Морин всегда будет по нему скучать. Она никогда не перестанет ощущать тупую боль внутри, как от синяка, который никак не проходит.

– Послушай, ты плохо выглядишь. Я все-таки позвоню твоей маме…

– Нет! – резко ответила Фиона. Выудив из кармана черно-красную бандану, она вытерла губы. – Я дойду пешком.

– Это две мили, и все в гору, – сказала Морин. – А давай я позвоню кому-то из твоих братьев, чтобы они тебя отвезли?

Фиона снова пошатнулась.

– Ну ладно, наверное, Флинн сможет приехать. Он работает в магазине «Эгвей» на Сандридж.

– Жди здесь. – Морин заметила, что пара других сборщиков посматривает на них. – Посиди пока, а я найду номер и позвоню, хорошо?

Она пошла к складу – квадратному зданию с погрузочной зоной. Бригада парней в футболках и джинсах поднимала корзины лебедкой в ожидающий грузовик. Их бронзовые от загара руки бугрились мышцами. Один, широкоплечий, с закатанными рукавами и пачкой «Лаки страйк», заткнутой за один из них, увидев, что Морин смотрит, подмигнул и кивнул ей. Она быстро отвела взгляд и поспешила зайти в помещение склада, остановилась, позволяя глазам привыкнуть к слабому освещению.

Внутри сладкий яблочный дух мешался с древесным запахом корзин и палет. Склад бурлил энергией, как будто доставка фруктов от фермы к столу была вопросом жизни и смерти. Работники ловко двигались между корзин и составленных в стопки палет; их разговоры перемежались смехом. По портативному радио играла песня «Харпер Вэлли Пи-Ти-Эй», а Надин, приемщица, подпевала, сверяя бирки на корзинах со списком на планшете.

Морин видела, как ее старший брат управляет вилочным погрузчиком, подвозя стопки поддонов ближе к зоне отгрузки. Лиам мог ездить на чем угодно – тракторе, погрузчике, «нэш-рамблере» Колма, когда ему удавалось уговорить отчима одолжить машину. Он и Морин учил водить тайком от всех, потому что она отчаянно мечтала получить водительские права сразу же, как ей исполнится шестнадцать. Мама и Колм не уставали твердить, что девочке ни к чему уметь водить машину, потому что по школьному проездному можно ездить на автобусе бесплатно, но для нее это имело смысл. Вождение означало свободу, независимость, возможность побега.

Иногда Морин так страстно хотела всего этого, что ей не удавалось заснуть ночами. Грудь распирало, оттого что та не могла вместить огромной тоски. Тоски по всему большому – большому приключению, большой любви, большой жизни. Она хотела оставить свой след. Она хотела что-то построить. Она не пыталась объяснить это маме, которая заявила бы, что она несет чушь, что задача послушной дочери – найти хорошего парня-католика и выйти за него замуж, желательно на следующий день после окончания школы. Но Морин хотела большего. Она хотела… да просто всего.

Она направилась к телефону-автомату возле туалетов и доски с расписанием, на которой все отмечали время прихода и ухода, и полезла в карман за десятицентовиком. Эх, у нее всего-то тридцать пять центов, накопленных на свежий номер «Тайгер бит»[2]. Но Фионе нужнее.

Полистав тонкий телефонный справочник, Морин провела пальцем вниз по колонкам цифр. Под ногтями грязная кайма, кожа на ладонях загрубела от работы. Захочет ли Кевин Дойл держаться с ней за руки в кино? Или обнять ее за плечи? Морин содрогнулась от этой мысли, разрываясь между радостным волнением и тревожным ожиданием. Усилием воли она заставила себя сосредоточиться на звонке.

Из четырех братьев Фионы любимчиком Морин был Флинн, красивый той красотой, которую видишь на киноафишах, – темные волосы, густой челкой спадающие на лоб, голубые, как ясное сентябрьское небо, глаза. Еще бы чуть-чуть, и слишком красивые для парня. Наверное, она была в него влюблена по-детски, но понимала, что он не в ее лиге – на пять лет старше и живет уже отдельно от родителей в квартире на Гурон-стрит. К тому же встречается с девушкой-протестанткой по имени Хейли Мур – экзотической, как райская птица, в джинсах-клеш с обтрепанным краем, индийских сандалиях на босу ногу с петлей для большого пальца, топике с бахромой и вышитым хайратником на голове, – блондинкой с шелковистыми волосами до пояса. Она жила в месте, называемом коммуной, где люди, предположительно, ходили нагишом, слушали кислотный рок и практиковали свободную любовь, что бы это ни значило. Мама называла их «грязными хиппи» и запрещала Морин разговаривать с ними.

Фиона призналась Морин, что их мама так расстроилась из-за девушки Флинна, что заставила всю семью читать новены – девять дней подряд! – а затем начать все по новой, чтобы умолить святых вмешаться и избавить их от Хейли раз и навсегда, чтобы Флинн мог жениться на порядочной католичке.

Морин, Фионе и всем их подружкам в школе Святой Уильды с колыбели внушалось, что быть порядочными католичками – их главная цель в жизни.

– Идем, – сказала Морин, протягивая Фионе руку, чтобы та могла подняться. – Флинн приедет через несколько минут. – Фиона кивнула и, прислонившись к Морин, доковыляла до сикоморы, где в тени они стали ждать. По-осеннему свежий вечерний ветер шелестел кронами деревьев. Вверх и вниз по улице листья начали окрашиваться в яркие желтые и багряные цвета. Морин заметила божью коровку, приклеившуюся к паутине на стволе сикоморы. Бедняжка беспомощно сучила ножками. И хотя у природы свои законы, Морин не смогла остаться равнодушной. Она разрывала паутинки по одной, пока божья коровка не освободилась и не улетела, подхваченная порывом ветра.

– Тебе хоть немного лучше? – спросила она.

– По-моему, стало еще хуже. – Фиона села на перевернутый ящик. – Клянусь, я не понимаю, что со мной. Мне уже даже рвать нечем, и все равно продолжает подкатывать.

– На, убери в карман, – сказала Морин, протягивая зарплату в конверте. – И не вздумай на него стошнить.

– Ох, Мор! – Фиона трагически вытаращила глаза. – Мне так стыдно брать у тебя деньги.

– Да все нормально, – отмахнулась Морин. Хотя ничего нормального в этом не было. Каждый пенни, заработанный Морин и Лиамом, мать заранее учитывала в бюджете. Но Фиона росла в семье из девяти детей. В доме Галлахеров, шумном и тесном, было не протолкнуться от людей, трубы текли, пахло вареной капустой и луком, и иногда Фиона «забывала» взять обед в школу. – Серьезно. В другой раз ты меня выручишь.

– Ты лучшая! – воскликнула Фиона.

– Да ну, просто мы друзья, а друзья познаются в беде. Кстати… – Пульс Морин участился. – Мне нужен твой совет. Кевин Дойл хочет пойти со мной в кино.

– Что? – Фиона растерянно улыбнулась. – Он тебя пригласил? На свидание?

Морин, нервно накручивая на палец кончик косы, ответила: