Строптивые девчонки

Мать хлопотала в кухне у стола под двумя портретами в рамочках – президента Кеннеди и папы римского. Чистила початки кукурузы на ужин. Мать Морин была посредственной поварихой, но свежую кукурузу трудно испортить. Люди говорили, что самую вкусную и сладкую кукурузу на всем белом свете выращивают именно здесь, на западе штата Нью-Йорк. Так это или нет, Морин не знала, потому что больше нигде не бывала, но верила на слово. И в конце лета, перед тем как листья кукурузы начинали желтеть, ничего не пробовала вкуснее горячего кукурузного початка. Сочная сладость, чуть приправленная солью и маслом, – удовольствие, с которым мало что сравнится. Морин села рядом с матерью, поставила перед собой пакет и принялась за работу, сбрасывая в него жесткие листья и шелковистые кукурузные рыльца.

– Лиам сказал мне сегодня, – Морин осторожно взглянула на мать. – О том, что его призвали.

– Да, – ответила та, не поднимая глаз.

– Ты знала?

– Знала, конечно. Разве не я предупреждала его, не предлагала зачислиться добровольно, пока за ним не явились? Но он решил сыграть в рулетку в надежде, что его номер не выпадет.

– Я боюсь за него, мам, – сказала Морин. – А ты не боишься?

– Война – страшное дело, это факт.

– Мам, ты же ирландка, да? Что, если Лиаму уехать в Ирландию и тоже побыть ирландцем, пока война не кончится?

– Думаешь, в Ирландии спокойнее? Там так же воюют, как во Вьетнаме.

– Ты поэтому уехала в Америку? Чтобы сбежать от войны? – спросила Морин.

– Я уехала, чтобы найти… – Мать запнулась, откашлялась. – Я обрела лучшую жизнь здесь с твоим па.

Морин всегда сердцем чуяла, что мать многое скрывает, но заставить ее разговориться о старых добрых временах в Ирландии не получалось, а самостоятельно разрешить загадку, почему мать не получает ни писем, ни международных звонков от оставшихся за океаном родных, не могла. Она пошла в гостиную и выключила телевизор.

– Довольно с нас дурных вестей на сегодня. Лучше спой мне, мам. Какую-нибудь старинную ирландскую песню.

– Ах, Морин, – улыбка скользнула по губам матери, – ис кёл мо хрой ту[5]. Ты – музыка моего сердца.

– Всего одну! – упрашивала Морин, почувствовав, что мать готова уступить. – Споем на два голоса.

Плечи матери расслабились, она помычала себе под нос, распеваясь, а потом затянула «Черную бархатную ленту», любимую семейную балладу о мужчине, сбившемся с пути из-за женщины.

Хорошо, подумала Морин, когда они допели последние ноты, встречаясь глазами с матерью и улыбаясь ей в ответ.

Мамино плохое настроение заметно смягчилось. Вот он, подходящий момент.

– Мам, я тут подумала, – сказала она, – можно мне завтра пойти в кино? Я специально откладывала деньги, – поспешила добавить Морин, пока материно тяжелое «нет» не обрушилось, как удар молота, пресекая дальнейшие уговоры. – Я поработаю дополнительно на следующей неделе. Разрешишь, мам? Пожалуйста!

– И что это за картина, которую ты так хочешь посмотреть?

Морин твердо усвоила, что всегда лучше держаться правды, насколько получится. Если ей удастся выклянчить мамино «да», то про Кевина Дойла и упоминать не понадобится.

– Фильм называется «Выпускник», – сказала она. По крайней мере, название звучало прилично. Не какие-нибудь демоны-вампиры, из-за которых мать завелась бы с пол-оборота. В голове у Морин тут же зазвучала песня про миссис Робинсон. Песня потрясная! А в кино будет еще более потрясающей, Морин была уверена.

– «Выпускник», – повторила мать. – Ну и о чем этот фильм, в целом?

– Э-э, ну… о том, как хорошо учиться в школе, – Морин знала, что мать вряд ли читала рецензии в газете. Она вообще не слишком любила читать. А если Морин повезет, то и рекламы с соблазнительной ножкой не видела. – Ты разве не хочешь, чтобы я узнала, как преуспеть в учебе?

– Пф! В мое время девушка не нуждалась ни в какой школе, если у нее была голова на плечах.

Морин ненавидела, когда мать начинала рассуждения с фразы «Вот в мое время…». Она и сама не фанатела от школы вообще и от Святой Уильды с ее строгими злючками-монахинями тем более. Уйма времени уходила на зазубривание латинских склонений и на опросы по канонам каждому из святых, Морин же находила подобные занятия бессмысленными. Однако кроме общих молитв и собраний были и уроки о природе, которые вели светские учителя, – на них изучали смену времен года, повадки птиц в дикой природе, чудо растущих растений, науку о звездах и устройстве Вселенной, получали удовлетворение от решения задач. Морин с удовольствием впитывала эти знания, иногда даже задерживалась после занятий, чтобы помочь мисс Бакстер, которая побуждала ее читать книги на абсолютно разные темы, учиться владеть искусством слова и изучать, как великие мыслители формулировали свои идеи.

Мисс Бакстер даже допускала мысль, что девушка с хорошими оценками и умением думать самостоятельно вполне может продолжить учебу в колледже, причем не в каком-нибудь там педагогическом или в школе медсестер. Морин, если после регентских экзаменов средний балл ее аттестата окажется достаточно высоким, сможет претендовать на стипендию для дальнейшего изучения естественных, сельскохозяйственных наук или метеорологии, что было ее заветной мечтой. Морин всегда любила наблюдать за погодой и возиться с растениями. Чередование сельскохозяйственных работ в разное время года завораживало ее, она даже искала информацию в «Фермерском альманахе». Мать считала это глупостью, но Морин держала потрепанный, с загнутыми уголками страниц, обернутый в бумагу альманах у себя в комнате и зачитывалась им до поздней ночи.

– Так можно, мам? – спросила Морин, аккуратно укладывая очищенные початки на поднос. – Позволишь мне пойти?

– Глупая трата с трудом заработанных денег, я считаю, – поморщилась мать.

– Это последняя суббота перед началом школьных занятий. Ну пожалуйста, мам! Пожалуйста!

Мать скупо улыбнулась:

– Посмотрим.

Морин встрепенулась от радости. «Посмотрим» означало «возможно», а «возможно» почти гарантированно «да».

Фиона не явилась к мессе в воскресенье утром, что вызвало у Морин сильное раздражение: она умирала от желания рассказать подруге о свидании с Кевином Дойлом. Ее первом свидании. На сеансе для взрослых.

Морин разрывало от желания поделиться новостью, что ей на самом деле удалось добиться своего. Она надела трикотажное платье с пряжками на плечах – точную копию того, что было представлено в каталоге «Монтгомери Уорд», но сшитую собственными руками. Про оригинал мать, конечно же, сказала «слишком дорого» и «мы не можем себе такое позволить». В кармане Морин припрятала помаду с клубничным вкусом, проездной и полтора доллара на билет в кино.

Она убедилась, что это настоящее свидание, когда увидела, что Кевин пришел не в своей обычной бейсболке «Янкис», а гладко, так что видны были следы зубчиков от расчески, повторяющие форму головы, зачесал волосы назад. К тому же он уже взял билет и для нее, и Морин смогла купить большое ведро попкорна им на двоих. Поначалу оба смущались и заикались, но, пока перед сеансом крутили мультфильмы, им удалось расслабиться и даже посмеяться.

Морин не представляла фильма лучше, чем «Вечер трудного дня» с «Битлз», он так и остался первым в ее списке. «Выпускник» его не побил, но оказался хорош в своей слегка безумной манере. Безумие заключалось в том, что, потратив уйму времени на учебу в колледже, парень по имени Бенджамин не придумал ничего лучше, как вернуться в родительский дом в Калифорнии, целые дни отвисать в бассейне и завести интрижку с взрослой соседкой миссис Робинсон, которая пила вычурные коктейли и курила как паровоз. А после этого он внезапно изменил курс и по уши влюбился в дочь этой самой соседки. Морин решила, что это невероятно смешно, хоть и дико странно. И, конечно, музыка была феноменальна.

Она все еще напевала «Миссис Робинсон», когда они с Кевином вышли из кинотеатра и он будто случайно, а на самом деле намеренно задел ее руку, а потом взял и переплел пальцы. Морин чуть не ахнула от волнения, хотя что в этом такого, просто люди держатся за руки. Кевин проводил ее до автобусной остановки, и на короткое, перехватывающее дыхание мгновение Морин подумала, что сейчас он ее поцелует. Фиона однажды объяснила, как понять, что мальчик хочет тебя поцеловать: он будет постоянно возвращаться взглядом к твоим губам. Морин не поняла, смотрел Кевин на ее губы или нет. Но никакого поцелуя не случилось, только торопливое «Пока-пока, увидимся!» за мгновение до того, как подошел автобус и с шипением раскрыл двери. Морин не поняла, какое чувство испытала больше из-за скомканного прощания – облегчение или разочарование. К девяти тридцати она добралась домой, именно до этого времени и отпросилась у матери.

Но могла бы прийти позже, поскольку мать даже не пошевелилась, когда Морин прокралась мимо нее в свою комнату, – заснула перед телевизором, где ситком плавно сменился детективным сериалом. Колм еще не пришел, наверное, пил в баре «Келлс», упражняясь в хвастовстве.

И прекрасно. Они постоянно спорили, какую передачу смотреть. Колм запрещал Морин с Лиамом смотреть «Шоу братьев Смозерс», хотя комики были прилично одеты и пострижены. Отчим заявлял, что они пропагандируют «неуважение к властям», поскольку поют о том, что война – это плохо, а свободная любовь – хорошо. Морин не понимала, что в этом такого ужасного, учитывая, что сам Колм фанател от сериала с говорящей лошадью и другого, где мать героя реинкарнировала в машину.

На самом деле, Морин ненавидела ходить в церковь по воскресеньям. Это казалось скучным и бессмысленным, тем более что в школе они посещали часовню, каждый четвертый четверг исповедовались и бесконечно зубрили катехизис с монахинями. Поэтому чаще всего по воскресеньям она вставала ни свет ни заря и ехала на велосипеде в церковь Девы Марии к утренней шестичасовой мессе. Лиам считал, что она чокнулась, вставая в такую рань, но ей хотелось побыстрее разделаться с обязаловкой. Отец Кэмпбелл, обладатель копны седых волос и трубного голоса, сокращал службу до минимума, вероятно торопясь вернуться в теплую постель. Он ни разу не заметил, что Морин читает учебник или журнальчик «Тайгер бит», вложенные внутрь страниц последования мессы святого Иосифа.

Однако сегодня Морин нарядилась в церковь, будто в пасхальное воскресенье, – в длинную кружевную мантилью вместо обычной вязаной салфетки, приколотой невидимкой, – и охотно пошла к высокой мессе, потому что знала: там будет Кевин Дойл. Вчера вечером он сказал, что станет прислуживать как кадильщик и это очень важная роль. Морин обеспечила себе место возле прохода, пропустив вперед Колма, мать и Лиама, их скамья была второй по счету от алтаря. Покосившись на Лиама, подумала, сколько еще воскресений брат будет с ней рядом. Зажмурив глаза, помолилась Деве Марии и всем святым, чтобы с Лиамом все было хорошо. Попыталась заглушить в голове песни протеста, песни о мальчиках, возвращающихся домой в гробах, и судорожно вздохнула, будто икнула, и Лиам ткнул ее локтем в бок: «Выше голову, вертушка!» – шепнул он.

Морин слегка повернулась к приближающейся под вибрирующее крещендо большого органа процессии, огромные трубы выдували первые ноты гимна «О жертва искупления». Величественные аккорды звучали как гром с небес, богато украшенный процессионный крест плыл по проходу, сопровождаемый свечами на высоких шестах с хоругвями и иконами, по направлению к алтарю.

Задачей Кевина было войти в ризницу и наполнить кадильницу разожженными углями и ладаном. Глядя, как он шагает в процессии в красно-белом расшитом золотом облачении и торжественно делает размеренные взмахи кадильницей, Морин испытала подъем отнюдь не религиозных чувств. Ряса и стихарь с длинными рукавами-трубами придавали Кевину вид средневекового рыцаря, только с большим латунным кадилом вместо булавы и меча. Стоптанные кеды «Чак Тейлор» на ногах разрушали образ, но он все равно выглядел очень мило.

Морин знала, что Кевин увидел ее, потому что их взгляды пересеклись на мгновение, и его глаза вспыхнули изнутри, будто кто-то чиркнул спичкой. И она подмигнула. Не смогла сдержаться. Она ему подмигнула.

Кевин сжал губы, стараясь не улыбнуться, кончики его ушей покраснели. Он что, думал о вчерашнем вечере? Жалел, что не поцеловал ее? Эта мысль заставила Морин непроизвольно пискнуть, и Лиам рядом пошевелился и бросил на нее озадаченный взгляд.

В то время как все пели «O Salutaris», служки с ладанницей приблизились к алтарю, за ними следовал Кевин со своим кадилом. Пастор с большим тщанием добавил в кадило еще ладана, помахал им, окуривая клубами дыма, над дарохранительницей и вернул сосуд Кевину.

В начале «Tantum ergo» Морин показалось, будто что-то выпало из правого рукава рясы Кевина. Вытягивая шею к алтарю, она заметила окаймленную черным дыру в его облачении. Это уголек? Точно, уголек.

Дыра продолжала тлеть, но Кевин этого не замечал. Никто не замечал. Морин подпрыгивала на скамье, пытаясь обратить на себя внимание, но Кевин не сводил глаз с пастора, готовясь ко второму раунду каждения.

Лиам снова покосился на Морин, нахмурившись, но она проигнорировала недовольство брата, пытаясь заставить Кевина посмотреть на нее. Когда он поднял руку, она увидела, что дыра окаймлена красным горящим кольцом, и дольше не смогла хранить молчание.

– Кевин! – прошипела она громким сценическим шепотом. – Кевин!

– Какого черта ты творишь? – потребовал объяснений Лиам, толкая ее в плечо.

Кевин еще не был официальным парнем Морин, но позволить ему сгореть, будто святой Иоанне[6], прежде чем он поцелует ее, она никак не могла.

Пожилой мужчина в первом ряду повернулся, сердито уставившись на Морин. Хор голосов грянул, взмывая выше, к напряженной кульминации гимна.

Морин набрала в грудь побольше воздуха:

– Господи Иисусе, алтарник горит! – закричала она.

Мать резко повернулась и, потянувшись через Лиама, шлепнула ее ладонью по губам. Прижимая руку к щеке, Морин рванула по направлению к передней части церкви.

В тот же момент Кевин опустил взгляд на свой рукав. Выронив кадило, он бросился к чаше со святой водой и погрузил руку по локоть. Морин была так близко, что услышала шипение.

Вся община замерла. Даже орган смолк в середине аккорда.

Морин взлетела вверх по пяти мраморным ступеням к алтарю, войдя в запретную зону, но ей было все равно.

– Ты в порядке? – спросила она Кевина. – Сильно обжегся?

Отец Тимоти, серьезно относившийся к своим обязанностям, махнул Кевину в сторону боковой двери, затем прочистил горло и возобновил мессу, будто ничего не случилось. Морин поплелась обратно на свое место, щека все еще горела от оплеухи. Мать выглядела взбешенной не на шутку, дома ей наверняка влетит. Если она пойдет домой. Выслушивать нотации, да еще и быть отшлепанной деревянной лопаткой, Морин не улыбалось.

Нужно дать матери остыть. Если Морин удастся избегать ее какое-то время, то, есть шанс, что она переключится на что-то другое.

В то время, как аккорды заключительного гимна, нарастая, изливались с хоров органной галереи, Морин уже неслась прочь, проталкиваясь сквозь устремившуюся к выходу толпу. Сохраняя безопасную дистанцию между собой и семьей, она помчалась к дому Фионы на Черри-стрит.

Дом Галлахеров, казалось, пребывал в состоянии вечного хаоса из-за множества детей. Обшарпанный, требующий ремонта, походивший на высокую коробку соленых крекеров, с остроконечной крышей и передним крыльцом, где отсутствующие балясины зияли, как недостающие зубы, он обладал несомненным очарованием и характером хорошо обжитого гнезда, хотя из-за облупившейся и выцветшей краски казался неотличим от прочих домов на улице. Парочка цепляющихся за жизнь аспидистр свисала с карнизов. Качели на крыльце, пустые сейчас, если не считать плюшевого медведя, слегка качались на ветру, ритмично побрякивая цепями.

Морин провела здесь много теплых летних вечеров, сидя на ступеньках, играя в парчизи и слушая песню за песней на портативном приемнике Фионы.

Тротуар перед домом был испещрен детскими рисунками – клетками для классиков, небрежно намалеванными сердцами, цветами и улыбающимися солнышками.

Фионе, третьей по старшинству, часто вменялось в обязанность присматривать за младшими. Наверное, потому ее сегодня не было на мессе. Или она все еще плохо себя чувствует.

Морин сорвала с головы кружевную мантилью и скомкала в шар в кулаке. Заметила машину Флинна, старую развалюху, наполовину красную, наполовину намазанную шпатлевкой «Бонго», стоящую на боковой подъездной дорожке, с передней частью, поднятой на домкратах. Рядом с ней на земле лежали маслянисто поблескивающие инструменты. Из транзистора несся сквозь треск возбужденный голос диктора, комментирующий игру «Янкис». Пара ног в синих джинсах и рабочих ботинках торчала из-под машины. По словам Фионы, Флинн хорошо разбирался в машинах. Карла и Джина со склада фруктов считали его мечтой во плоти. Леденящим душу красавцем. Казалось, в парня была влюблена половина соседских девчонок. Они отказывались понимать, что он уже занят. Его девушкой стала великолепная, как в рекламе шампуня «Брек», белокурая протестантка-хиппи Хейли Мур.

Морин постучала в хлипкую дверную раму с москитной сеткой. В районе это называлось «дом в стиле шотган»: если выстрелить из дробовика в переднюю дверь, пули пройдут навылет сквозь заднюю.

На стук никто не ответил, но в коридор выбежал пес Рейнджер, заливаясь звонким лаем. Морин слышала, как кто-то кричит в дальней части дома. Ничего из ряда вон выходящего: в доме Галлахеров часто раздавались крики – дети ссорились, родители вопили, чтобы те заткнулись, собака лаяла, и ее тоже пытались перекричать, и на всю громкость орало радио.

Но сегодня крики звучали по-другому, доносился плач. Плакала Фиона.

Морин поколебалась, но все же набрала воздуха и крикнула сквозь сетку:

– Хелло!

Рейнджер продолжил лаять на нее.

– Это я, Морин! Фиона, ты…

– Она в беде, – сообщила, выходя на крыльцо, шестилетняя Иззи, очаровательная с волосами, забранными в два хвостика, мотающихся, как уши Гуфи. – Шэннон слышала, как она разговаривала в ванной, и все рассказала маме, и теперь у Фионы неприятности.

Морин почувствовала, как в животе все ухнуло вниз от волнения. Она ведь отдала Фионе всю зарплату, неужели этих денег не хватило? Или у подруги проблемы другого рода?

– Я просто зашла проведать Фиону, узнать, как она себя чувствует…

– А ну вернись немедленно, юная леди! – крикнула миссис Галлахер.

Фиона вихрем пронеслась по коридору и чуть не сбила с ног Иззи, выбегая в переднюю дверь. Ее лицо было потным и красным от злости. Схватив Морин за руку, она потащила ее вниз по ступенькам крыльца на тротуар.

– Что случилось? – спросила Морин, еле поспевая за подругой. – Что происходит?

– Меня заставляют уехать, пожить у тети в Брэдфорде, – объявила Фиона.

– Что? Почему? – Морин сжала ее руку. – Это безумие! И что там в Брэдфорде? Какая тетя? Ты не можешь уехать!

– Это только на время, – Фиона замедлила шаг. Глаза у нее опухли и покраснели от слез.

Узел в животе Морин стянулся туже. Очевидно, то, что она слышала на работе, было правдой. Фиона действительно залетела. Уставившись на ее совершенно плоский живот, Морин не знала, как заставить себя спросить.

Фиона положила ладонь на живот и кивнула, а потом вздрогнула, не сдержав рыдания.

– Я не хотела, чтобы это случилось.

Морин чуть не запнулась о тротуар, где бетон вздулся из-за корня дерева.

– Но ты ведь ничуть не изменилась. Ты уверена?

– Мама отвела меня в бесплатную клинику на Готорн. Там сделали тест. – Фиона скривилась. – Мне пришлось пописать в стаканчик. Ты когда-нибудь пробовала пописать в стаканчик?

– Хм… нет. – Морин покраснела. – И после этого они могут точно сказать?

Парк Оук-Хилл был пуст, так что они сели на качели, чьи ржавые цепи скрипели при каждом толчке. День перевалил за половину, солнце отбрасывало длинные тени, в воздухе пахло сухими листьями. Маленькими они играли здесь часами, крутились на карусели, пока не валились с ног, сходя с нее, хихикали, балансируя на подвесном бревне, и раскачивались на качелях до неба, их смех взлетал высоко-высоко.

Чиркая носком по земле, Фиона сказала:

– Ох, Морин. Я до сих пор не могу поверить, что это происходит.

Морин обнаружила себя на неизведанной территории. Ее лучшая подруга беременна.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Отвратительно. Постоянно тошнит и тянет бегать в туалет по-маленькому. – Фиона обхватила себя за грудь.

– А как же Кейси?

– Кейси! – Фиона закатила глаза. – Это было… Ладно, врать не стану. Он мне очень нравился. И поначалу все шло просто супер – волнение, романтика, когда мы с ним были… вот так.

– Как – так? – спросила Морин.

Щеки Фионы вспыхнули.

– Ну… так. Когда без всего. Без ничего между нами. Как любовники, понимаешь?

Морин не понимала. У нее об этом имелись самые смутные представления.

– Теперь тебе придется выйти за него замуж? – До недавнего времени Морин даже не знала, что можно забеременеть, не будучи замужем. И ужасно странно казалось говорить о замужестве, когда они с Фионой всего года два как убрали в коробки своих кукол Барби.

– Кейси порвал со мной. И заявил своим родителям, что ребенок, скорее всего, даже не от него.

– Вот придурок! – Морин вспыхнула от ярости за подругу.

– Я думала, у нас любовь, – Фиона пожала плечами и отвела взгляд. – А теперь последнее, чего бы мне хотелось, – так это выйти замуж за Кейси.

– Тогда не выходи.

– Ох, Морин! Что же мне делать? Девушка Флинна, Хейли, сказала, что от ребенка можно избавиться, но для этого нужны деньги.

– В смысле, как это – избавиться?

– Ну вот так. Как будто выкидыш. У мамы был выкидыш между близнецами и Иззи. – Фиона вздохнула. – Но Хейли сказала, это будет стоить не одну сотню долларов. Да и все равно я бы побоялась. Так что, думаю, я в ловушке. И это случится. Ох, Морин! Ребенок случится. Хейли говорит, что, если в коммуне, где она живет, у кого-то появляется ребенок, его просто растят все вместе, и никаких проблем.

– Так, может, тебе туда переехать? – Морин представила себе запущенную ферму с раскрашенным автобусом.

– Родители в жизни мне этого не позволят.

– Но тогда зачем тебе переезжать куда-то еще?

– Ой, да ладно. Ты же знаешь, людям только дай повод посплетничать. Родители не вынесут позора. Все будут считать, что я пропащая и буду гореть в аду.

– Я не буду так считать, – возразила Морин.

– Не все же такие, как ты, Мор. А в Брэдфорде меня никто не знает, кроме моей двоюродной бабушки Куки. Маминой тетки. Она сказала, что позаботится обо мне. Так что либо это, либо к монахиням, в приют Доброго Пастыря.

– Тот, что на Бест-стрит? – содрогнулась Морин. – Ни за что. Моя мать, наверное, могла бы так поступить, но только не твоя. – Миссис Галлахер была громогласной и строгой, но не суровой, как мама Морин. Она не грозила своим детям монахинями. – Ох, Фиона. Что теперь будет? И как же школа?

– Мне уже исполнилось шестнадцать. Я могу бросить школу.

– И что ты будешь делать? – спросила Морин.

– По крайней мере, в моей жизни больше не будет сестры Карлотты с ее линейкой и неприятным запахом изо рта.

Морин кивнула, от души желая не чувствовать себя такой беспомощной.

– Ну хоть это…

– Может, я вернусь, когда все закончится и ребенка отдадут на усыновление.

– Погоди, – оторопела Морин, – тебе придется это сделать? Отдать ребенка чужим людям, и ты его больше никогда не увидишь? Собственного ребенка?

– Мне не оставляют выбора. – Лицо Фионы исказилось. – У меня нет права голоса.

– Фиона… – Морин посмотрела на подругу, испытывая глубочайшее, ноющее чувство беспомощности. – Мне так жаль. Это несправедливо!

– Они сказали, что я разрушила свою жизнь, но так, по крайней мере, хотя бы у ребенка появится шанс.

– Шанс на что? – поразилась Морин. – Если бы я могла хоть что-то сделать… неважно что.

Фиона закрутила качели и позволила им раскрутиться обратно:

– Просто пообещай, что будешь рядом. После того, как все закончится.

– Буду, конечно, – кивнула Морин. – Куда ж я денусь.

Фиона мрачно кивнула.

– Эй, мне лучше вернуться. Мама и так зла на меня до предела.

– Я провожу тебя. – Они вышли из парка, возвращаясь по своим следам; тени на увядшей траве удлинились. – Если хочешь знать правду, я тоже влипла в неприятности. Правда, другого рода. – И она рассказала Фионе, как загорелся рукав у Кевина, и о своей выходке в церкви.

Фиона рассмеялась сквозь слезы.

– Шутишь? Ты вбежала в алтарь? Прямо за ограждение?

– На нем загорелась одежда, и, казалось, никто, кроме меня, этого не заметил. – Морин почувствовала, как щеки заливаются краской. – Мы вчера вечером ходили в кино вдвоем. Смотрели «Выпускника» в «Лендмарке».