Ждана

Пролог

Зима. Деревня укутана снегом, точно овчинным тулупом, — на совесть, чтобы мороз не достал. Крыш почти не видно — только печные трубы торчат, из каждой вьётся белёсый дымок.

На околице, в доме, жёлтым светом горит замёрзшее оконце. И если подойти поближе и заглянуть в него сквозь узоры инея, можно увидеть, что внутри горница. Небогатая, но уютная. Стол дубовый, покрытый вышитой скатертью. На столе — пучки сухих трав, разложенные по порядку: зверобой, чабрец, полынь. Женщина склонилась над ними. Ей уже много лет, лицо в морщинах, как береста, но в руках ещё сила. Узловатые пальцы перебирают травы, связывают их бечевой. А губы что-то приговаривают.

Рядом с ней, на лавке, трое ребятишек. Младший, который пока и говорить-то толком не умеет, — плетёт из соломы человечка. Он уже почти готов — руки и ноги на месте, круглая голова, перетянута ниткой. Малец то и дело подносит его к своим глазам, шевелит соломенными руками и тихонько смеётся — потому что кукла вышла смешная, кривоватая, но своя.

Другой, лет семи, — с ножом в руке. Мальчик насупился, даже губу закусил. На коленях — чурбак ивы, мягкой и податливой. Он вырезает из него — пока не понять что, но рука уже чувствует дерево.

Старшая девочка сидит с бабушкой, не отрываясь следит за её руками. Она сызмальства научена, какую траву заваривать от кашля, а какую — класть под подушку от плохих снов. Всё это она знает, всё умеет. Внучка ждёт, когда бабушка закончит. Потому что по вечерам, когда стемнеет и лучина догорает, начинается сказка.

И только когда работа сделана — соломенный человечек уложен на полку, деревянная фигурка пристроена на подоконник, а травы развешаны над печью, женщина медленно обводит взглядом внучат — глаза её, как два чистых колодца, — и тихо говорит:

— Ну что, лапушки, сказку хотите?

Дети кивают, не дыша. В горнице становится тихо-тихо.

— Тогда садитесь поближе, ибо сказка эта не простая, не для баловства. Она про то, как жили люди рядом с иной силой. И про то, что всё вокруг нас живое и помнит. И земля, и вода, и лес, и ветер. Все они хранят память рода нашего.

Бабушка замолчала. Потрепала младшего внука по голове, поправила прядь, выбившуюся из косы старшей. Взглянула на догорающие в печи поленья и тихо начала:

— Было это так давно, что солнце с луной ещё не менялись местами…

Глава 1

…небо было низкое-низкое, прямо над макушкой. Земля была мягче, трáвы — выше, а вода в реках — тяжелее.

На трёх водах стояла деревня наша Луговая. Хотя лугов здесь отродясь не водилось — одна вода да лес. Название прицепилось случайно, как репей к подолу, и уже не отодрать. С востока — озеро Глухое, тёмное, как нутро старого сундука. С запада — река Студёная, быстрая, холодная, что леденит кости даже в жаркий день. С юга — болото Мокшань, что дышит туманом и травами без имени. А с севера — лес. Тёмный. Дремучий. Тот, в который ходили только за дровами и всегда до обеда, потому что после полудня лес начинал шевелиться.

В каждом доме знали, что за порогом мир — не пустой. За каждым кустом, за каждым поворотом тропы, за каждой рябью на воде — есть кто-то. Не злой. Не добрый. Просто — другой. Такой же хозяин, как и они сами.

В омуте живёт свой. Чуть зазеваешься — он плеснёт в лицо, чуть наберёшь лишнего — вздохнёт. Водяной — его здесь звали просто Дед — сидел под старым мостом через Студёную. Никто не видел его целиком, но каждый хоть раз видел его пальцы: длинные, в зелёной тине. Они появлялись из воды, когда кто-то бросал в реку монетку — плату за проход. Дед был сварлив, но справедлив. Если рыбаки оставляли ему первую рыбку — он отдавал улов. Если забывали — река мутилась на три дня.

Русалки здесь не пели, говорили шёпотом. Прятались в камышах и следили за детьми. Ждали, когда ребёнок сам подойдёт слишком близко, и тогда задавали ему один вопрос. Если ребёнок отвечал честно — отпускали. Если врал — забирали его голос на месяц. Никто не знал, зачем им это. Но дети в Луговой врать разучились рано.

На перекрёстках жили кикиморы. Их называли «пряхами», потому что они путали нитки у тех, кто ссорился, и распутывали у тех, кто мирился. К ним ходили за советом, но не напрямую, а через ведуний — тех, кто умел читать следы на земле и знал, как говорить с нечистью, не обижая её.

В чаще леса, там, где даже дровосеки боялись рубить, жила Баба Яга. Ведунья, знахарка, ведьма — всё в ней было. Знала травы, читала следы, говорила с лесом. Лечила по-разному: иного травами, иного — жаром печи.

Приведёт мать к ней больное дитя, Яга посадит его на лопату, сунет в устье, нашепчет что-то. Печка выгребет хворь, и ребёнок выходит здоровым, румяным, будто только из бани.

Яга была суровой, но справедливой. Лечила не всех — только тех, кто приходил с чистой душой и без корысти. Брала не плату, а обещание — что человек сделает что-то важное для людей или для леса. Её слушались. Потому что, когда печка не помогала, никто уже не мог помочь.

И люди, и водяные, и русалки, и кикиморы, и сама Яга — держали равновесие. Иногда оно шаталось, но никогда не падало.

С Дедом не ссорились — кланялись, когда проходили по мосту. С русалками не спорили — обходили камыши стороной в полдень, когда те просыпались. Кикиморам оставляли у перекрёстков краюху хлеба. Домовых не обижали — подкладывали им за печку сладкую кашу. Бабу Ягу не беспокоили по пустякам — знали, что она придёт сама, если почует беду. Не от страха, нет. От уважения. Потому что ведали: у каждого свой надел, своя тропа, свой срок.

Так и жили, ладно да складно.

Глава 2

Всё началось с мальчика Власа, которому только-только минуло восемь годков. Он бегал к озеру за водой — мать послала, вечером уже, перед самым закатом. И не вернулся.

Искали всей деревней. Мужики с факелами прочесали берег до самого поворота, где река уходит в лес. Бабы звали Власа по имени, голосами тонкими, надрывными. Даже ведунья Матрёна, чьи глаза видели больше, чем у других, отправилась на поиски, но вернулась ни с чем. Сказала только: «Как будто его и не было».

Три дня ждали. Три дня надеялись. На четвёртый поняли — не вернётся.

Женский плач доносился с каждого двора. Детей попрятали по избам — сберечь от лиха. Мужики молчали, сжав кулаки. А на пятый день горе обернулось гневом — глухим, как подземный гул.

— Это они, — молвил староста Косьма, сжимая в руке посох. — Позабыли уговор. Мы им — уважение, а они — наших детей.

Водяному перестали бросать монеты. Русалок проклинали шёпотом у камышей. На перекрёстках больше не лежало краюх. Мужики точили топоры и говорили, что пойдут к озеру — спросят с хозяев. Деревенские ведуньи молчали. Они чуяли, что здесь нечисто, но не могли объяснить.

В тот же вечер, когда солнце клонилось к лесу, в деревню пришла Яга.

Появилась на околице — маленькая, сутулая, в тёмном платке, опираясь на корявую палку.

Она прошла мимо изб, мимо колодцев, мимо перепуганных баб — и остановилась прямо перед домом старосты.

Косьма вышел на крыльцо. Хотел что-то сказать — но Яга подняла руку, и он замолк.

— Не выходите на тропу войны, — начала она. Голос дрожал, но в нём слышалась древняя стать. — Не ваша вина… и не их.

— А чья же? — выдохнул кто-то из толпы.

Яга обвела взглядом деревню. Долго смотрела на лес. Потом подняла глаза к небу, где уже зажигались первые звёзды.

— В Глухом озере кто-то пробудился. Чужой. Я не знаю, кто он. Никто не знает. Не из наших. И не из людей. Не из воды, не из леса. Он пришёл оттуда, где даже я не бывала. Лёг в озеро, уснул — и забыл себя. А теперь проснулся. Он выбрал озеро, потому что оно — хранилище. Вода в нём стоит, не течёт, не уходит. Всё, что в него попадает, остаётся там навсегда. Но оно связано с рекой и болотом под землёй, как корни одного дерева. И когда он проснулся — вода замутилась во всех трёх водах. Если мы не поможем ему вспомнить, кто он — мир перевернётся. И тогда уже не будет ни Луговой, ни леса, ни воды.

— А Влас? — выкрикнул кто-то из толпы.

Яга обернулась на голос. Глаза её блеснули.

— Вода не топила мальца. Она взяла его, чтобы вы зашевелились. Он жив и спит — глубоко. Если имя чужака будет названо — Влас вернётся. Если нет — он останется там навсегда.

Яга обратилась к старосте.

— Ищите девочку. Ту, которая слышит воду. Есть такая?

Косьма побледнел. Толпа зашепталась.

— Есть. Внучка Матрёны. Жданой кличут. Но она… она ещё дитя.

— Значит, время ей стать взрослой, — ответила Яга. — Иначе дитём и останется. Вместе со всем миром.

Глава 3

Ждана сидела на крыльце дома бабушки Матрёны и чистила мелкую плотву. Чешуя летела в стороны, липкая и серебристая, и пахла рекой и тиной.

Девочка была худенькой, большеглазой — глаза синие, как вода в Студёной перед дождём, с русыми волосами, которые вечно выбивались из косы. Рукава рубахи закатаны до локтей, пальцы тонкие, но цепкие. Ноги босые, лапти скинуты у порога.

Она не знала, что в деревне говорят о ней. Она вообще редко знала то, что говорят люди. Её мир был другим.

Ждана слышала воду.

Не ушами — нет. Там, где у других бьётся сердце, у неё жил голос. Он звучал ровно и непрерывно, как дыхание. Иногда вода просто говорила — шепотом, вздохами. Иногда показывала картинки — как будто открывала дверь в чужую память.

Вода помнила всё. Кто в ней купался, кто тонул, кто бросал монетки, кто ругался на берегу. Она хранила даже то, чего сами люди уже не помнили. И делилась этим с Жданой.

Девочка не знала, хорошо это или плохо. Она просто жила с этим.

Ждана не помнила родителей. Говорили, мать умерла родами. Отца никто не знал. Матрёна забрала сироту к себе.

Так девочка и росла — ничья и своя одновременно. С даром, о котором знали все, но никто не говорил о нём вслух. С пустотой внутри, которую нечем было заполнить, кроме воды.

А сегодня вода молчала.

С утра. Как только Ждана открыла глаза, она поняла: тишина. Не та, что бывает между звуками. А та, глубокая, будто уши заложило.

Студёная молчала. Колодец за избой не вздыхал.

Ждана отложила нож и посмотрела на небо. Где-то там, за околицей, что-то происходило. Она чувствовала это кожей.

— Ждана! — раздался голос Матрёны от калитки. — Поди-ка сюда. Быстро.

Девочка вздрогнула. Бабушка редко повышала голос. А если повышала — значит, что-то случилось.

Она резко встала, отряхнула руки о подол и побежала навстречу бабушке.

Матрёна, запыхавшаяся, рухнула на лавку.

— Тебя ищут, — выдохнула она. — Вся деревня… и Яга.

Ждана замерла.

— Зачем?

Бабушка посмотрела на неё долгим взглядом. В нём было всё: страх, любовь, смирение.

— Потому что ты слышишь воду, — тихо промолвила ведунья. — Беги к старосте.

Глава 4

Ждана вышла за ворота. Ноги сами понесли её к дому старосты.

Она вдруг вспомнила, как маленькой заболела.

Студёная вода заколыхалась, закипела внутри неё, и бабушка Матрёна не отходила, поила отварами, растирала. А когда поняла, что сама не справляется, взяла её на руки и понесла в лес.

Ждана, хоть и была в горячке, помнила, как в дымке: темноту между сосен, запах сухой травы. И как бабушка стучала в дверь избы — старой, покосившейся.

Внутри было тепло. Пахло свежим хлебом. Яга сидела у печи и долго смотрела на Ждану. Так, что та забыла, как дышать. А потом старуха взяла её за руку, приложила ладонь к своей груди и сказала:

— Будет жить. И будет слышать. Ты её не прячь, Матрёна. Ей суждено.

Матрёна тогда молчала. Только вздохнула. А потом Яга посадила Ждану на лопату и сунула в устье печи.

Девочка помнила, как хворь уходила из неё дымным следом, растворяясь в печной тяге. А когда вытащили — она была здорова. Словно заново родилась.

С тех пор она иногда видела Ягу в лесу. Нечасто, но всегда неожиданно. Старуха появлялась будто из воздуха — то у старого дуба, то на повороте тропы. Никогда не здоровалась первой. Только смотрела. Пристально, как тогда, у печи. И Ждана, помня то тепло, не боялась. Кланялась и проходила мимо.

За мыслями девочка не заметила, как подошла к дому старосты. Толпа расступилась перед ней, как вода перед камнем. На крыльце стояла Яга.

Сердце Жданы билось ровно, хотя внутри всё сжалось — не от страха, от важности момента. Она чувствовала, что сейчас произойдёт что-то, что перевернёт её жизнь.

Старуха не сводила с неё глаз.

Толпа замерла. Староста Косьма стоял рядом с Ягой, бледный и хмурый.

— Подойди, — молвила Яга. Голос был сухим, но в нём не было приказа. Скорее приглашение.

Ждана шагнула вперёд на крыльцо. Поднялась на три ступени и остановилась напротив старухи.

— Ты знаешь, кто я? — спросила Яга, заглядывая в глаза девочке.

— Знаю. Ты та, что живёт в чаще. Ты лечила меня, когда я была маленькой.

Яга чуть склонила голову — будто приняла ответ.

— А знаешь ли ты, что вода молчит?

Ждана кивнула.

— С утра. Я не слышу её. Впервые в жизни.

Толпа зашепталась. Яга подняла руку — и шёпот затих.

— В Глухом озере проснулся чужак, — выдохнула старуха. — Он не помнит, кто он. Но вода помнит. Вода всегда всё помнит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.