Сломай меня дважды

Глава 3. До того, как всё рухнуло

Слова Кирилла повисли в прохладном ночном воздухе.

— Это плохая идея. Ты будешь не в восторге.

На секунду мне показалось, что мир вокруг резко выцвел. Всё куда-то отодвинулось, стало глухим и чужим.

А потом внутри меня поднялась волна злости. На саму себя. За то, что я вообще решилась открыть рот. За то, что на секунду позволила себе быть слабой. За то, что поверила, будто в его голосе может звучать что-то похожее на искренность. Какая глупость. Какая жалкая, почти унизительная глупость.

Его фраза прозвучала так, словно он не просто отказывает мне, а делает мне одолжение. Будто я сама не способна понять, что мне можно, а что нельзя. Великий и опасный Кирилл, который лучше знает, что для меня хорошо. Какая чушь.

Я заставила себя медленно вдохнуть. Выдох.

И только потом подняла на него взгляд. Спокойный. Ровный. Почти безразличный.

Моё лицо больше не горело, а сердце, ещё секунду назад готовое провалиться куда-то вниз, теперь билась уже в новом ритме — сухом, холодном, собранном.

Гордость, как всегда, пришла первой и встала на защиту.

— Ты прав, — произнесла я ровно, даже чуть пожав плечами. — Действительно плохая идея.

Я позволила себе короткую, почти вежливую улыбку, в которой не было ни капли тепла.

— Спишем это на минутную слабость из-за новостей о маме. Забудь.

Кирилл моргнул. На долю секунды я увидела, что он не ожидал именно такой реакции. Наверное, ждал слёз. Или расспросов. Или хотя бы какой-нибудь жалкой попытки выпросить объяснение. Но я не собиралась дарить ему это зрелище.

Я встала со скамьи, поправила волосы и сделала шаг в сторону выхода из парка.

— Юль, подожди, — быстро сказал он.

В его голосе впервые за вечер появилась растерянность. Тон стал чуть выше, чем обычно, и это почти доставило мне удовольствие. Почти.

Я остановилась, но не обернулась.

— Всё нормально. Мне пора домой, Кирилл. Хорошего вечера.

Я отчеканила каждое слово без единой лишней эмоции.

Потом развернулась и пошла прочь так, будто сама выбрала этот финал, а не он.

И только за поворотом, когда его фигура исчезла за деревьями, я позволила себе выдохнуть. Грудь неприятно сдавило. Сердце билось быстро, злой, рваной пульсацией. Мне хотелось ударить кулаком по ближайшему столбу, закричать, разрыдаться, сделать хоть что-нибудь, чтобы это жгучее чувство унижения наконец вышло наружу. Но вместо этого я просто сжала сумку сильнее и заставила себя идти дальше.

После этого разговора я полностью ушла в учёбу и заботу о маме. Никаких лишних разговоров. Никаких попыток вернуть ту хрупкую, опасную близость, которая уже начала складываться между мной и Кириллом.

На парах я больше не вступала с ним в словесные перепалки. Не подхватывала его шутки. Не отвечала на провокации. Именно это, кажется, его и задело.

Кирилл ожидал от меня чего угодно — обиды, расспросов, слёз, истерики, попыток объясниться. Но не ледяного равнодушия. Не выстроенной дистанции. Не того, что я просто перестану подпускать его к себе.

Он начал писать мне почти каждый день: «Как дела?», «Ты злишься?», «Не дуйся», «Пойдём после пар кофе выпьем», «Юль, я серьёзно». Он пытался ловить меня в коридорах, задавал какие-то бессмысленные вопросы, шутил, будто ничего не произошло. Но я держалась. Сухо отвечала. Улыбалась только из вежливости. И чем сильнее я отстранялась, тем заметнее становилось его раздражение.

В июне 2019 года нам сообщили, что маме отменяют лечение и её дни сочтены.

Я до сих пор помню тот день так, будто он не прошёл, а просто застрял где-то внутри меня и время от времени всё ещё болит. Слова врача были сухими, бесцветными, почти бесчеловечными в своей медицинской точности. А для меня они прозвучали как приговор, от которого невозможно было спрятаться.

Я вышла из больницы на дрожащих ногах. Пальцы не слушались. В горле стоял ком, который не проходил. Мир вокруг словно потерял звук.

И почему-то первым человеком, которому я написала, был Кирилл. Не знаю, почему именно ему. Возможно, потому что он оставался единственным, кто в тот момент всё ещё был рядом. Возможно, потому что я уже привыкла хвататься за него в моменты, когда становилось страшно.

Пальцы сами набрали сообщение, даже не спросив у меня разрешения: «Кирилл, мне плохо. Маме сказали, что ничем не могут помочь. Её скоро не станет». А потом я просто сидела и ждала, не понимая, что именно хочу: ответа, тишины или чуда.

Кирилл приехал через пятнадцать минут. Он не задавал лишних вопросов. Не говорил банальностей. Не пытался успокоить меня дурацкими фразами из разряда «всё будет хорошо».

Он просто молча обнял меня так крепко, будто собирался удержать от распада. Я рыдала у него на плече, задыхаясь от боли, страха и беспомощности, а он держал меня, пока у меня не пропадали силы плакать.

И именно тогда я впервые подумала, что, возможно, ошиблась в нём. Что под маской самоуверенного эгоиста скрывается человек, который просто умеет быть рядом тогда, когда это по-настоящему важно.

С того дня он стал моим личным кислородом. Он возил меня в больницу, если у меня не было сил ехать самой. Следил, чтобы я ела. Мог просто приехать и молча сидеть рядом, пока я лежала на кровати и смотрела в одну точку. Караулил у подъезда, если я просила. Подставлял плечо, когда мне казалось, что я сейчас развалюсь окончательно. Моя гордость капитулировала перед его абсолютной, почти пугающей поддержкой.

Мы начали встречаться. И я искренне верила, что тогда, в парке, ошиблась в нём. Что он не был тем самодовольным придурком, каким казался сначала. Что под этой маской скрывалось самое чуткое сердце на свете. Что именно Кирилл — тот самый человек, который не уйдёт, когда станет по-настоящему больно.

Мамы не стало в начале июля. Когда это случилось, мир окончательно погрузился во тьму. Всё вокруг стало серым, тихим и чужим. Я помню похороны обрывками: мокрую землю, чьи-то руки на моих плечах, запах цветов, который вызывал тошноту, и собственное ощущение, что я больше не живу, а просто существую где-то на дне огромной, бесконечной пустоты. И Кирилл действительно был единственным светлым пятном в этой черноте. До определённого момента.

Первый укол тревоги я почувствовала спустя неделю после похорон.

Мне позвонила Аня. Она плакала, извинялась, что не могла быть рядом из-за сессии и проблем с Лёхой, и умоляла меня прийти к ней хотя бы на час — просто обняться, просто поговорить, просто не оставаться одной.

Мне до боли хотелось увидеть подругу. В груди всё ещё стояла зияющая пустота, и я почти физически нуждалась в знакомом голосе, в тепле, в человеке, который знал меня ещё до всей этой боли.

Я пересказала этот разговор Кириллу, застёгивая босоножки в прихожей. Он сидел на обувной тумбе, откинувшись назад, и я ещё не успела повернуться, как почувствовала: в комнате что-то изменилось. Повеяло холодом.

— Ты действительно хочешь пойти? — спросил он тихо.

Его голос, обычно тёплый и даже ленивый, стал пугающе ровным. Слишком спокойным. Слишком аккуратным. От этого по коже пробежал неприятный озноб.

Я удивлённо обернулась.

— Да. Аня очень переживает. Да и я соскучилась.

Кирилл поднялся и подошёл ко мне вплотную.

Он остановился так близко, что мне пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Потом мягко — почти заботливо — взял меня за подбородок. Почти. Его пальцы сжали мою щёку чуть сильнее, чем нужно. Не так, чтобы было больно. Но достаточно, чтобы я это почувствовала.

— Юль, твоя мама умерла неделю назад, — сказал он очень спокойно. — А твоя «лучшая подруга» всё это время развлекалась со своим парнем, пока ты сходила с ума от горя. Ей плевать на тебя. Ей просто нужно очистить совесть. Если ты уйдёшь к ней сейчас, когда мне так тяжело видеть твою боль это будет предательством по отношению ко мне.

Я замерла.

Его изумрудные глаза были совсем рядом. В них не было ни улыбки, ни привычной иронии. Только холодная, почти гипнотическая уверенность.

— Я один был с тобой в этом аду, Юль, — продолжил он тише. — Никто тебя не поймёт, кроме меня. Разве я прошу так много? Останься.

Я смотрела на него и впервые за долгое время почувствовала, как внутри, глубоко под кожей, начинает шевелиться первобытный страх.

И всё же я пыталась оправдать Аню. Пыталась сказать себе, что у неё правда могли быть причины. Что она не забыла. Что просто не успела. Но Кирилл будто предвосхитил каждую мою попытку защитить подругу, как если бы заранее знал, какие слова сработают. И, что хуже всего, часть меня уже была готова с ним согласиться.

— Напиши ей, что у тебя болит голова и вы встретитесь в другой раз, — холодно произнёс он.

Потом отпустил мой подбородок и невесомо поцеловал меня в лоб.

Я послушалась. Не сразу, не радостно, не без внутреннего сопротивления — но послушалась. Написала Ане короткое сообщение, соврала про головную боль и пообещала встретиться позже.

После этого она ещё несколько раз звонила мне, но я не брала трубку. Потому что Кирилл был прав. Или мне тогда так казалось. Она правда не поддержала меня. Её не было рядом в самый страшный момент моей жизни. Что это за подруга такая? Я же не отходила от неё, когда её родители разводились. Я сидела с ней ночами. Успокаивала. Была рядом. Обида внутри меня обжигала всё сильнее. Я бы никогда не оставила её одну в таком аду.

Тогда мне казалось, что Кирилл спасает меня от фальшивых друзей. От ненужных разговоров. От людей, которые только создают иллюзию близости, а в трудный момент исчезают.

Я не понимала, что он просто методично затягивал петлю на моей шее, оставляя мне всё меньше воздуха, всё меньше опоры и всё меньше причин доверять кому-то, кроме него.

И именно поэтому сейчас, спустя столько лет, стоя на террасе дома Ани, мне так сильно хотелось кричать.

На Аню — за то, что сдалась тогда.

На себя — за то, что позволила себя убедить.

На Кирилла — за то, что так виртуозно сломал меня, прикрываясь заботой.

Вечерний воздух обжигал лёгкие. За спиной всё ещё гремела музыка, в доме смеялись, звенели бокалы, и только здесь, на террасе, между тенями деревьев и тёплым светом из окон, прошлое вдруг стало слишком близким.

Кирилл стоял в нескольких шагах от меня, засунув руки в карманы джинсов, и ждал ответа. Тот же мужчина. Тот же пронзительный взгляд зелёных глаз, который когда-то заменил мне весь мир.

И теперь, стоя на пороге дома Ани, я вдруг впервые за долгое время почувствовала, что совершаю ошибку.

Возможно, не тогда — в парке.

А именно сейчас, когда стою перед ним и не могу понять, хочу ли сбежать или всё-таки остаться хотя бы на минуту дольше, чтобы услышать правду.

Мне, взрослой, самодостаточной девушке, нужны были ответы. Хотелось закрыть этот гештальт, поставить точку, отпустить прошлое и наконец перестать жить с этим тяжёлым, незавершённым куском боли.

— Тебя подвезти? — негромко повторил Кирилл свой вопрос.

Глава 4. Шаг назад

— Ты живёшь там же? — спросил Кирилл, сидя за рулем.

— Нет. Я продала квартиру. Мне было невыносимо там находиться, — ответила я и назвала новый адрес.

До моего дома ехать всего двадцать минут, и решила задать вопрос, который таила в себе все эти годы:

— Скажи, зачем ты удалял пропущенные звонки и сообщения от Ани, когда умерла моя мама? Зачем ты запрещал мне с ней общаться? Зачем ты лишил меня всех друзей?

Кирилл не ожидал, что я знаю правду. Его руки сильнее сжали руль, а взгляд на секунду застыл на дороге. Он резко нажал на газ, ускоряя ход.

— Я не просто запрещал тебе. Я врал Ане, что ты её ненавидишь. Я был безумен и хотел, чтобы ты принадлежала только мне.

Кирилл побледнел. Эти слова явно давались ему с трудом.

У меня перехватило дыхание. Его честность ударила под дых.

На экране моего телефона загорелось уведомление от приложения знакомств. Я быстро смахнула его, но уже знала, что Кирилл это заметил.

— Ищешь любовь всей своей жизни? — с сарказмом спросил он.

— Убиваю скуку, — сухо ответила я.

Но в душе мне было стыдно. Не хотелось в его глазах выглядеть никчёмной. Это выглядело так, будто у меня дефицит мужского внимания и я восполняю его на сайтах знакомств.

Наконец мы доехали до моей квартиры.

— Спасибо, что подвёз, — сказала я, желая скорее покинуть машину.

— Какие планы на завтра? — поинтересовался Кирилл.

— Иду на новую работу, — спокойно ответила я, без лишних подробностей.

— Тогда удачи. Я хотел спросить... Ты можешь меня разблокировать? Может, я бы хотел тебе иногда писать, — Кирилл посмотрел на меня и улыбнулся, как раньше.

Эта улыбка — тёплая, привычная, словно возвращала шестилетнее прошлое — разом смела всё, что я выстраивала годами.

В груди что-то дрогнуло. И я почувствовала это с ужасом: я скучала по нему.

Ладно, Юля, признай. Скучала.

Шесть лет я училась дышать без него. Убеждала себя, что всё прошло, что всё, что он делал, — это тьма, манипуляции, боль, от которой невозможно было отмахнуться. Он причинил мне столько боли, что я не верила, что способна снова кому-то довериться. Но стоило ему появиться рядом, и эта мнимая броня рассыпалась.

Самое страшное было в том, что в глубине души, под сотней замков обиды и боли, всё ещё жила та глупая Юля, которая безумно скучала по нему. По его улыбке. По тому, как он умел заполнять собой всё пространство. По его голосу, который раньше казался гарантом, а позже стал предвестником боли.

— Я подумаю об этом на досуге. Пока.

Я вышла из машины.

Щелчок дверного замка отделил меня от внешнего мира, но не принёс ожидаемого облегчения.

В пустой квартире было слишком тихо. Я прислонилась спиной к закрытой двери. Внутри всё горело. Перед глазами стояло бледное лицо Кирилла и его признание:

«Я был безумен и хотел, чтобы ты принадлежала только мне».

Я слушала эти слова, и в груди что-то переполнилось. Не одна только боль. Не только страх. Там тлела ещё и надежда.

Он признался. Он не пытался выкрутиться, не оправдывался. Он сказал, что был безумен.

Я долго стояла, прислонившись спиной к двери, и слушала, как ровно бьётся сердце. Как будто внутри кто-то бесконечно спорил:

«Беги, он опасен!» — и «Но он же другой. Он сказал, что был безумен. А теперь он говорит тихо, мягко, уже не так, как раньше».

Я приняла горячий душ, пытаясь буквально смыть с кожи этот вечер и запах его парфюма, который, казалось, намертво въелся в мои волосы в салоне машины.

В душе я снова и снова прокручивала его слова, его улыбку, его голос. И в этом круголете то и дело мелькала мысль: «Может, он действительно изменился. Может, поэтому эта встреча ощущается по-другому. Не так, как раньше, когда он был полным хозяином моей жизни и моей боли. Тогда он был опасным. Сейчас — кто он?»

Я долго стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Глаза, под которыми теперь были тени, и губы, которые были так близко к его губам, когда он говорил: «Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне».

Я засмеялась — тихо, беззвучно.

— Ну не дура ли?

Я не знала, что теперь. Я знала только одно: я скучала по нему. Несмотря на всё.

Несмотря на то, что он причинил мне столько боли. Несмотря на то, что я почти не могла влюбиться так, как любила его. Несмотря на то, что все его слова, которые он произнёс в самые худшие моменты, сидели в голове: «Ты ничтожество», «Ты меня не достойна», «Кому ты нужна, кроме меня».

И всё это — вместе с тем, как он гладил мои волосы, называя самой красивой девушкой на свете. Как целовал меня без остановки, до боли в губах. Как заботился, радовал цветами и подарками. Как мы гуляли ночами напролёт, болтая обо всем на свете.

Я помнила эти моменты так ярко, что они почти обесценивали ту боль, которую он мне причинил. Это было не про то, что я его любила по-прежнему. Это было про то, что я не могла забыть, что он был когда-то таким, каким я хотела видеть любого мужчину.

Я долго крутила телефон в руках, глядя на тёмный экран. Разум твердил — остановиться. Но пальцы сами открыли приложение.

Несколько нажатий — и его профиль исчез из чёрного списка.

Всего одно действие, которое ощущалось как подписание капитуляции.

«Я просто посмотрю, напишет ли он мне», — соврала я самой себе, заблокировала экран и перевернула телефон дисплеем вниз.

Сердце колотилось где-то в горле. Страх снова довериться ему сковывал изнутри, но пути назад уже не было.

Я засыпала с одной единственной мыслью: «Завтра начнется новая работа, новая жизнь, и я обязана быть сильной. Чего бы мне это ни стоило».

Я проснулась от резкого звука будильника. Сердце тут же забилось быстрее, а рука сама потянулась к тумбочке. Первое, что я сделала, едва открыв глаза — проверила экран телефона. Пусто. Ни одного уведомления, кроме системных обновлений.

В груди неприятно кольнуло разочарование, смешанное со стыдом.

«На что ты надеялась, глупая? Что он сидел всю ночь и караулил твою страницу?» — мысленно разозлилась я на саму себя.

Я заставила себя подняться с кровати и подойти к зеркалу. Вид был, мягко говоря, уставшим. Пришлось потратить вдвое больше времени в ванной: прохладный душ, патчи под глаза, плотный слой консилера, чтобы скрыть тёмные круги от бессонницы.

Сегодня был слишком важный день — мой первый выход на новую работу. Я обязана выглядеть безупречно, уверенно и собранно. Никто на новом месте не должен знать, какая драма разыгрывается в моей душе.

Я сделала кофе, тосты с ветчиной и сыром, и села завтракать, пытаясь настроиться на рабочий лад. Я прокручивала в голове предстоящее знакомство с новым коллективом, мысленно повторяя резюме и должностные обязанности.

От моих мыслей меня отвлекла короткая вибрация и загоревшийся экран телефона, на котором высветилось сообщение от контакта, который ещё вчера был в чёрном списке: «Доброе утро. Удачи на новой работе и хорошего дня».

Я замерла с чашкой в руке, так и не проглотив остатки напитка.

Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь.

Чашка со стуком опустилась на блюдце. Телефон продолжал светиться, а я смотрела на эти строчки и понимала, что мой тщательно выстроенный план «начать жизнь с чистого листа» только что дал огромную, непоправимую трещину.

Я снова собственноручно впустила его в свою жизнь.

Я тяжело вздохнула. Что сделано, то сделано. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я решила пока не отвечать на его сообщение.

Почему?

Потому что я не хочу, чтобы он видел, что я до сих пор вздрагиваю от каждого его слова.

Я не хочу, чтобы он понял, что я всё ещё жду, что он снова заговорит тепло, что я снова буду радоваться его голосу, как тогда, когда мы гуляли ночами напролёт.

Я не хочу, чтобы он видел, что я готова снова поверить.

Я не хочу показывать ему, что я всё ещё скучала.

Я не хочу, чтобы он снова почувствовал, что я — его.

И ещё потому, что я не хочу, чтобы он увидел, что я не смогла остановиться.

Я решила не отвечать.

Потому что я не хочу снова впадать в эту игру.

Я не хочу снова чувствовать, что он — мой.

Глава 5. Голос разума

Дорога до нового офиса прошла как в тумане. Я сидела у окна автобуса, прижавшись лбом к прохладному стеклу, а телефон в кармане казался раскаленным слитком.

Экран больше не загорался, но строчки утреннего сообщения от Кирилла буквально выжглись в моей памяти.

Почему его поддержка, которой мне так не хватало шесть лет назад, сейчас вызывала внутри одновременно и трепет, и ужас?

Из окна показалось современное стеклянное здание бизнес-центра. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и заставила себя переключиться. Сегодня я должна быть профессионалом. Прошлое не имеет права разрушить мое настоящее.

Я поднялась на нужный этаж.

Стоило мне толкнуть тяжелую стеклянную дверь, как навстречу мне из-за ближайшего стола тут же выскочила знакомая миниатюрная фигура.

— Доброе утро, Юля! — подбежала ко мне Аня и крепко обняла. — Как ты? Нервничаешь? Шеф уже на месте. Пойдем, я тебя со всеми познакомлю.

Глядя на её сияющее лицо и искреннюю улыбку, я почувствовала, как огромный ком в горле начинает немного таять. Отношения с Аней были тем немногим, что мне удалось склеить после той катастрофы. Кирилл почти убедил её, что я стерла её из своей жизни, но Аня оказалась сильнее его манипуляций — она не отвернулась, когда я вернулась разбитой.

— Нервничаю прям до тошноты. — честно ответила я. С Аней мне не нужно скрывать свои эмоции и чувства.

— Всё будет хорошо, я же рядом с тобой! Мы справимся! — улыбнулась Аня. — Пойдем.

Офис жил своей бурной, отлаженной жизнью, но стоило нам подойти к главному кабинету, как мои мысли окончательно спутались.

Нашим руководителем оказался Станислав Александрович — мужчина 30-35 лет, который выглядел так, словно только что сошел с обложки дорогого журнала. Высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой и безупречно сидящим темно-серым костюмом, который едва скрывал его накачанное, как у греческого бога, тело. Четко очерченные скулы, внимательный взгляд темных глаз и легкая, едва заметная уверенная улыбка.

Кабинет Станислава Александровича оказался светлым, с большими окнами, от которых падал мягкий дневной свет. В центре стоял длинный деревянный стол со стульями. Во главе стола сидел — сам он, с полной уверенностью в каждом движении и открытым ноутбуком, рядом — аккуратно сложенные папки с бумагами. На столе — недописанные заметки, стакан воды, черновик контракта. Рядом, в углу, стоял черный диван, а на полу — зеленые растения в горшках, которые словно оживляли пространство, наполняли его жизнью.

От Станислава Александровича веяло сумасшедшей харизмой и авторитетом. Он встретил меня вежливо, но профессионально-сдержанно. Его глубокий голос заставил меня на секунду забыть, как дышать.

Он кратко очертил мои задачи по проверке договоров на неделю, пожелал успешного старта и передал меня в руки коллег.