- -
- 100%
- +
На том конце провода повисла секундная пауза. Я буквально чувствовала, как Кирилл там, на другом конце провода, упивается своей абсолютной победой.
- Что?! - его голос изобразил идеальное возмущение. - Вот же тварь... Юля, я же говорил тебе, что этот парень мутный! Ты меня не слушала!
Я замолчала, издавая лишь тихие, прерывистые всхлипы. В кабинете Станислава Александровича было так тихо, что слышно было, как бьются наши сердца. Сам босс одобрительно и очень серьёзно кивнул мне, оценив мою игру.
- Так, Юля, послушай меня внимательно, - голос Кирилла изменился. Теперь в нём звучали властные, хозяйские нотки спасителя. - Прекрати истерику. Собирай свои вещи и уходи из этого офиса. Твой босс - идиот, раз не может отличить шантаж от вины. Напиши заявление по собственному и уходи.
- Куда мне идти?.. - тихо прошептала я в трубку.
- Езжай ко мне на квартиру, - скомандовал он. - Я сейчас отпрошусь с работы и приеду. Мы во всём разберёмся. Я найду этого Илью и заставлю его пожалеть о том, что он родился, поняла? Я защищу тебя, маленькая моя. Всё будет хорошо.
- Хорошо... спасибо тебе... - всхлипнула я в последний раз.
- Жду тебя, - мягко, но с явным чувством собственника произнёс Кирилл и отключил вызов.
Экран погас. Я медленно опустила телефон на колени и глубоко, шумно выдохнула, чувствуя, как лицо горит.
Я подняла глаза на Станислава Александровича. Он стоял и смотрел на меня совершенно другим взглядом. В нём больше не было жалости - только восхищение моей смелостью.
- Он поверил каждому слову, - Станислав Александрович медленно отошел от стола и сел в кресло напротив нас, подавшись вперед. - Но его самоуверенность делает его непредсказуемым. Я не отпущу тебя туда вслепую.
Босс залез в карман пиджака и достал свой личный телефон. Быстро набрав что-то на экране, он повернул его ко мне. На дисплее была открыта интерактивная карта города с бьющейся зеленой точкой.
- Первое - постоянная геолокация, - твердо сказал Станислав. - Прямо сейчас я настрою на твоем телефоне скрытую трансляцию геопозиции на мой мобильный. Ссылка будет активна 24 часа. Я буду видеть каждое твое перемещение с точностью до метра.
- А если он заставит её выключить телефон? Или проверит? - испуганно вмешалась Аня, подавшись вперед.
- На этот случай мы сделаем по-другому, - босс перевел взгляд на меня. - Свой телефон ты положишь в сумочку на самом видном месте. Нарциссы любят контролировать, он наверняка захочет заглянуть в него. Пусть видит, что он чист. Но на тебе будет второй телефон - мой старый рабочий айфон. Он крошечный. Мы заблокируем его, отключим все звуки и уведомления. Ты спрячешь его за пояс джинсов. На нем будет включен непрерывный аудиозвонок на мой номер.
Я сглотнула, представив, как буду ходить по квартире Кирилла с потайным телефоном.
- То есть... вы будете слышать всё, что происходит в комнате? - тихо спросила я.
- Каждое слово, - подтвердил Станислав Александрович, и в его глазах промелькнула стальная решимость. - Я буду сидеть в машине на соседней улице. Если я услышу, что он повысил на тебя голос, замахнулся или начал приставать - я буду в его квартире через две минуты. Мне плевать на частную собственность, я вышибу эту дверь. Мне только нужно знать номер его квартиры и этаж.
От его слов внутри разлилось удивительное, давно забытое чувство абсолютной безопасности. Кирилл всегда заставлял меня чувствовать себя беспомощной, а этот мужчина давал мне щит.
- И последнее - кодовое слово, - добавил Станислав, внимательно вглядываясь в мое лицо. - Если ситуация выйдет из-под контроля, но ты не сможешь сказать прямо, что тебе плохо, просто произнеси вслух любую фразу со словом «дождь». Например: «Кажется, на улице собирается дождь». Для меня это будет сигналом к немедленному штурму. Юля, ты всё запомнила?
Я твердо кивнула, чувствуя, как страх окончательно отступает перед холодной решимостью.
Станислав Александрович поднялся, подошел ко мне и протянул маленькую черную трубку. Когда наши пальцы соприкоснулись, я ощутила легкий разряд тока, пробежавший по коже. Босс задержал мою руку в своей чуть дольше обычного и тихо, но очень весомо произнес:
- Ничего не бойся. Я рядом.
Глава 16. Исповедь из темонты
Кирилл сидел на полу в полумраке своей квартиры, и это было единственное место, где он сейчас мог хоть немного не развалиться. Не в кресле. Не за столом. Не у окна с видом на огни города, за который он заплатил слишком дорого, чтобы считать себя победителем. Только на холодном паркете, среди тишины, которая давила сильнее любого крика.
Телефон лежал у него на коленях. Заблокированный экран время от времени вспыхивал от новых уведомлений, и каждый такой короткий свет бил по нервам, как вспышка на допросе.
Внутри мессенджера жил «Илья». Не человек. Не соперник. Не архитектор. Не тот, кем он притворялся. Просто имя, которое Кирилл вылепил из лжи, как делают маску из гипса: быстро, грубо, без права на ошибку.
И к этому выдуманному человеку Юля сейчас тянулась так, как давно не тянулась к нему самому. Не к нему. Не к настоящему Кириллу. К ложной, вылизанной версии, которой он не был и никогда не станет.
Эта мысль разъедала его изнутри.
Руки дрожали так, что он несколько раз сжимал кулак и разжимал его снова, будто мог силой воли остановить собственное тело. На лбу выступил холодный пот. Во рту стоял металлический привкус.
Из зеркала в прихожей на него смотрел двадцатипятилетний, успешный, красивый мужчина - тот самый человек, которому завидовали, которого уважали, от которого ждали уверенности и холодной собранности.
А он чувствовал себя маленьким, задыхающимся мальчиком.
Щенком, которого снова загнали в угол.
Ребёнком, которому когда-то слишком рано объяснили, что любовь не бывает бесплатной.
Вадим Петрович построил из сына то, что хотел видеть в мире: жёсткого, полезного, холодного, умеющего терпеть и не задавать вопросов.
Он не воспитывал - он ломал. Методично, годами, без истерик и театральности. В этом и была его сила. Он никогда не кричал дольше, чем нужно. В этом даже было что-то страшнее крика.
Отец умел давить молчанием, короткой фразой, одной брошенной с презрением усмешкой. Для него не существовало серого. Мир делился только на тех, кто строит, и тех, кого закатывают в бетон.
Кирилл рос в доме, где любовь нужно было заслужить так же, как оценку, деньги или право на уважение.
Девять баллов из десяти на экзамене? - Значит, ты поленился доучить один балл. Слюнтяй. В моём бизнесе за такую ошибку конкуренты сожрут живьём. Ты ничего не стоишь.
Восемь баллов? - Ты ничего не добьёшься.
Пятёрка по физике? - Мне стыдно, что ты мой сын.
Даже успех в его доме звучал как упрёк. Отец не умел радоваться достижениям сына. Он умел только находить в них слабое место. Как будто внутри него постоянно работал безжалостный сканер, выискивающий трещины, чтобы ткнуть в них пальцем.
Самым страшным было даже не это.
Самым страшным было молчание отца. Он умел вычёркивать сына из поля зрения так, будто тот переставал существовать. Проходил мимо, не замечая. Разговаривал с другими, не смотря на него. Мог неделю, две, месяц не задать ни одного вопроса, и ребёнок жил в ледяном ужасе, не понимая, в чём провинился.
У Кирилла не было опоры. Не было базового «я в безопасности». Не было ощущения, что он нужен просто потому, что есть.
Он с детства усвоил: чтобы тебя не бросили, нужно быть идеальным.
Чтобы тебя не презирали, нужно быть сильным.
Чтобы тебя не стерли, нужно стать страшнее боли.
Единственным спасением была мама. Елена Николаевна была тихой, хрупкой, почти прозрачной женщиной с мягкими руками и уставшей улыбкой. Она преподавала русский язык и литературу - не ради денег, а потому что по-настоящему любила своё дело. Отец презирал её профессию, называл копеечной блажью, не понимал, как можно тратить жизнь на книги и чужие сочинения, если в мире есть стройки, контракты и власть.
Она не спорила. Она просто оставалась рядом.
По вечерам, когда отец задерживался на объектах или уезжал на встречи, мама приходила в комнату Кирилла, ложилась с ним на кровать и читала ему вслух Пушкина, Андерсена, старые сказки и предания. В её голосе было то, чего ему не хватало больше всего на свете: тепло, не требующее ничего взамен. В такие минуты он забывал дышать от облегчения.
Кирилл особенно любил сказку о Снежной королеве. Мама читала её медленно, с расстановкой, а он лежал, уткнувшись в подушку, и представлял ледяной дворец, осколки зеркала, северный ветер и Кая, в глаз которого попал злой осколок. Он тогда ещё не понимал всех смыслов, но уже чувствовал: этот холодный осколок живёт где-то совсем рядом. Не в сказке. В реальности. Он сидел в нём самом.
Маминой любви было мало, чтобы спасти его. Она была нежной, тёплой, почти волшебной - но слишком слабой перед лицом отцовской силы. Она сама боялась Вадима Петровича. Боялась его решений, его гнева, его молчания.
А Кирилл хотел совсем другого. Он не просто хотел любви. Он отчаянно хотел уважения. Именно этого страшного, сильного мужчины, который мог сломать одним взглядом.
Он хотел однажды услышать: «Я горжусь тобой, сынок».
Но вместо этого постоянно слышал: «Мне за тебя стыдно».
На юридический факультет Кирилл пошёл только потому, что отец поставил условие.
- Мне нужны свои люди в праве. Пойдёшь на юрфак, иначе копейки от меня не увидишь.
И он пошёл.
Не потому, что хотел. Не потому, что горел профессией. А потому, что уже умел жить так, как сказали. Проглатывать собственные желания. Делать правильно. Соответствовать.
Там, в университете, он и увидел Юлю.
Она не была похожа ни на кого из его привычного мира. Живая. Настоящая. Не выученная, не отточенная, не жёсткая, как большинство людей, с которыми он сталкивался дома.
В ней было что-то очень светлое - не показное, не ярмарочное, а тихое, внутреннее. Она не стремилась привлекать внимание, но почему-то люди к ней тянулись. Она смеялась так, будто в мире ещё не случилось ничего непоправимого. И именно это ослепило Кирилла.
Сначала он даже не понял, что произошло. Просто стал замечать, как она сидит на парах, чуть нахмурившись, когда сосредоточена. Как поправляет волосы. Как смеётся рядом с Аней. Как поджимает губы, когда волнуется. Как злится - не громко, а сдержанно, с той самой внутренней силой, от которой у него почему-то перехватывало дыхание.
Когда они начали общаться ближе, Кирилл понял, что влюбился до боли в груди.
Поначалу он пытался держать дистанцию. Даже почти убедил себя, что справится.
Потом Юля стала смотреть на него иначе.
И Кирилл сломался.
Когда она открылась ему, когда он видел, что Юля уже почти потянулась к нему всем сердцем, он сам же и оборвал это.
Его первая реакция была не любовью. Защитой: «Она слишком высоко. Если я откроюсь, она посмеётся. Посмотрит на меня так, как отец смотрит на неудачников. И я снова стану ничтожеством».
Поэтому на первом курсе он оттолкнул её. Грубо. Жестоко. Почти нарочно.
«Это плохая идея. Ты будешь не в восторге».
Он тогда говорил не только про чувства. Он говорил про себя.
Про то, что внутри него слишком много пустоты, слишком много злости, слишком много голода по любви, чтобы дать кому-то рядом просто быть счастливым.
Но Юлю он не смог забыть.
Она не исчезла из головы. Не растворилась. Не потускнела. Наоборот - чем сильнее он пытался вычеркнуть её, тем глубже она въедалась в него. И тогда где-то в его сломанной психике включился знакомый механизм.
Чтобы человек был твоим, его нужно сломать.
Это было не осознанным решением в красивом смысле слова. Не холодным планом злодея. Это было наследие. Паттерн. Боль, которую он однажды принял за норму.
Отец приближал - потом обдавал ледяным игнором.
Отец давал надежду - потом отнимал.
Отец был то страшно близким, то абсолютно недоступным.
И детский мозг Кирилла записал это как единственную схему: любовь - это когда тебя держат на грани. Когда ты боишься потерять, когда сам становишься зависимым, когда без другого человека не можешь дышать.
Он повторял это с Юлей, даже не всегда понимая, в какой момент перестал различать любовь и контроль.
Когда они начали встречаться, Юля стала для него островом безопасности. Его маленьким, хрупким убежищем, в котором можно было хотя бы ненадолго перестать быть сыном Вадима Петровича. Перестать сжимать зубы. Перестать ждать удара. Перестать доказывать, что он что-то стоит.
Когда она плакала и просила прощения, когда пыталась подстроиться, когда её голос дрожал от страха перед его настроением, в Кирилле поднималось не нежное торжество, а почти физическое облегчение. Она была рядом. Она была в его власти. Она не уходила. И это делало его спокойным.
Он ненавидел себя за это - и всё равно не останавливался. Потому что спокойствие для него всегда было синонимом контроля. Это чувство действовало на него как наркотик.
Стоило Юле хоть на шаг отойти - заговорить с Аней, засмеяться без него, задержаться, не ответить сразу, - как в голове раздавался старый, панический, детский крик: «Сейчас тебя бросят. Сейчас исчезнут. Сейчас ты снова останешься один».
И тогда наружу вырывалось всё уродливое, что в нём копилось годами: злость, контроль, унижение, холод, манипуляция. Он делал больно, потому что не умел иначе удерживать рядом.
Он ненавидел себя за это.
И всё же не останавливался.
А потом случился тот день. Тот страшный день, который до сих пор приходил к нему по ночам не в виде сна, а в виде удара под дых.
Юля бежала за ним на парковке, что-то говорила, просила остановиться, не уходить, не разрывать всё так резко. Он уже ничего не слышал. Внутри у него всё кипело, сжималось, рвалось. Всё смешалось в один клубок страха, раздражения и жгучего ощущения, что его снова не понимают.
И он толкнул её.
Всего на мгновение.
Одно движение рукой. Одна ошибка.
Один глухой звук падения, который навсегда впился в память.
Он помнил её лицо. Помнил ужас в её глазах. Помнил то, как она смотрела на него снизу вверх - не с обидой даже. С отвращением.
И в тот момент что-то внутри него треснуло. Будто зеркало, в которое он привык смотреться, разбилось прямо у него в руках.
Он увидел свои пальцы.
Увидел, что сделал.
И понял, с ледяной ясностью, от которой стало тошно: я стал им. Я стал своим отцом.
Ему стало плохо физически. Настолько плохо, что его едва не вывернуло прямо там, на месте. Ужас от самого себя был сильнее злости, сильнее зависимости, сильнее страха потерять Юлю.
Он вдруг понял, что ещё секунда - и он уничтожит не только её, но и всё, что в нём самом осталось человеческого.
И он исчез.
Не потому, что остыл.
Не потому, что разлюбил.
А потому, что хотел спасти её от себя.
Он забрал документы, перевёлся в другой университет в другом городе и исчез из её жизни так резко, будто его и не было. Он не написал ей ни слова. Не попытался объясниться. Не попросил прощения. Тогда ему казалось, что молчание - это единственное, что он может сделать по-настоящему правильно.
С тех пор прошло шесть лет.
Он следил за ней издалека. Через соцсети. Через редкие фотографии. Через случайные упоминания. Видел её жизнь, её учёбу, её улыбки, чужие руки рядом и умирал от ревности, одиночества и собственного бессилия.
И каждый раз хотел написать, но не мог, потому что любая попытка напомнить о себе казалась ему вторжением.
Кирилл ходил к психотерапевту. Дорого. Долго. Несколько раз в неделю. Поначалу он хотел не выздороветь. Он хотел доказать, что отец ошибался. Хотел услышать от чужого взрослого человека, что его можно любить. Что он не монстр. Что он всё ещё человек.
Он сидел в кресле и выдирал из себя детство, как ржавые гвозди из дерева. Учился дышать. Учился не замирать, когда его не хвалят. Учился не взрываться, когда кто-то не отвечает сразу. Учился отпускать контроль. Говорил о молчании отца. О страхе. О матери. О том, как ненавидел себя уже много лет за то, что не может стать достаточно хорошим.
Иногда после сессий ему казалось, что внутри стало тише, будто он правда стал другим. Ему казалось, что он действительно вылечился. Что он перерос свою болезнь. Что всё, что было раньше, осталось в прошлом - уродливом, но законченном.
Именно поэтому на дне рождения Ани он подошёл к Юле с тем, что считал почти чистым сердцем.
Он не врал ей в тот вечер.
Он правда верил, что стал другим.
Что сможет попросить прощения.
Что сможет хотя бы однажды быть рядом честно. Без игры. Без давления. Без привычного страха.
Он хотел вернуть ей что-то хорошее. Хотел подарить ту самую сказку из маминых книг - без боли, без контроля, без того холодного ужаса, которым пропитано было всё его прошлое.
Но стоило Юле снова оказаться на расстоянии вытянутой руки, как всё рухнуло.
Когда на выходе из офиса Юля отшила его снова, внутри Кирилла проснулся тот самый мальчик - забитый, униженный, дрожащий, отчаянно не желающий снова быть брошенным.
Одна фраза. Один холодный взгляд. Один отказ.
Страх потерять её навсегда оказался сильнее разума. И его психика соскользнула назад туда, где всё было знакомо.
Он не принял отказ не потому, что не понял. А потому, что для него отказ всегда означал исчезновение.
Старые механизмы сработали мгновенно. Быстро. Грязно. Без паузы.
Если не можешь удержать любовью - удержи страхом.
Если не можешь вернуть собой - вернись чужим именем.
Если не можешь попросить - заставь.
Так появился Илья. Он создал профиль, собрал ложь, продумал интонации, подложил нужные слова, спрятал за аккуратными сообщениями собственную пустоту. Потом пошли компроматы. Шантаж. Намеки. Удары в самое слабое.
Он знал, как сделать больно, потому что в детстве слишком хорошо выучил, как делали больно ему.
Когда он отправлял её фото Станиславу Александровичу, его буквально выворачивало от отвращения к себе.
Он сидел с телефоном в руках и понимал: я делаю нечто чудовищное.
И всё равно нажимал «отправить».
Потому что боль от возможной потери казалась ему страшнее морали.
Страшнее совести.
Страшнее чужой боли.
Контроль стал его единственным способом вернуть Юлю назад.
Единственным, который он знал.
И именно это делало его по-настоящему опасным.
Не злость. Не деньги. Не ум.
А то, что он понимал, что творит чудовищные вещи - и всё равно делал их.
И это не делало его меньше виноватым. Не делало добрее. Не превращало в жертву. Просто объясняло, как человек, отчаянно мечтающий о любви, способен превратить её в клетку.
Кирилл зажмурился и сжал телефон так сильно, что пальцы хрустнули.
Он не сразу понял, что по щеке течёт слеза. Одна, тихая, чужая даже для него самого.
- Я всё исправлю, - прошептал он в пустоту комнаты.
Голос сорвался. В горле стоял ком, а грудь будто сдавило обручем.
- Я просто спасу её от этого Ильи. Я стану её героем. Она поймёт. Она вернётся...
Он говорил это почти с детской верой. И в этой вере было что-то страшное.
Потому что он действительно хотел быть спасителем.
Действительно хотел любви.
Действительно мечтал о семье, о тишине, о доме, где не нужно притворяться сильным, где тебя принимают просто так, где можно сидеть на веранде, пить чай с мятой и смотреть, как Юля смеётся не из страха, а от счастья.
Он мечтал о доме, где будет жена, дети, запах травы после дождя и ни одного крика.
Где он станет не копией Вадима Петровича, а другим человеком. Хорошим. Нормальным. Тем, кем ему так и не позволили стать.
Но проблема была в том, что, пытаясь построить этот хрупкий мир, он снова и снова сжимал пальцы на её горле.
И убивал всё, ради чего стоило жить.
Он не понимал самого главного: нельзя построить дом из клеток и назвать это безопасностью.
Нельзя удушье выдать за заботу.
И нельзя, пытаясь удержать любовь, не убить её.
Глава 17. Обратный отсчёт
Станислав Александрович припарковал машину в двух кварталах от дома Кирилла возле небольшого супермаркета.
Такси я вызывать не стала, чтобы не светить геолокацию в приложениях.
Станислав Александрович сам вызвался пойти со мной, чтобы помочь выбрать вино, с которым я должна была заявиться к бывшему.
Я стояла перед стеллажом с алкоголем, уставившись на ровные ряды бутылок, но не видя их. В голове набатом стучала мысль: я работаю в этой фирме всего ничего, а мой начальник уже втянут в самый постыдный кошмар моей жизни. Станислав Александрович уверенно протянул руку и снял с верхней полки бутылку тяжелого темного стекла.
- Уверена? - его глубокий голос прозвучал совсем близко. Он повернулся ко мне, и я впервые увидела в его обычно стальном, непроницаемом взгляде такую острую, неприкрытую тревогу. - Ещё не поздно включить заднюю, Юль. Мы найдем другой способ, я обещаю.
- Нет, Станислав Александрович, - я покачала головой, забирая у него крафтовый пакет с вином. - Если действовать по закону, нам нужны железные доказательства.
Он проводил меня до выхода из магазина. На улице Станислав Александрович остановился, мягко взял меня за плечи и заставил посмотреть на себя.
- Давай договоримся: для тебя я теперь просто Стас. И давай на «ты». Мы сейчас в одной лодке, и мы больше не просто коллеги.
- Хорошо, - тихо прошептала я, от этого его «просто Стас» и резкого сокращения дистанции у меня перехватило дыхание, но внутри словно встала невидимая опора.
- Я буду ждать тебя в машине за углом. Ничего не бойся, - ответил Стас. - Так, звони мне с запасного телефона.
Я молча достала из сумки маленький рабочий телефон Стаса и набрала его номер. Соединение установлено, отлично. Я спрятала телефон сзади за ремень от джинс.
- Не бойся, я буду рядом. Помни про кодовое слово, если что случится, я сразу приду на помощь, - твёрдо сказал Стас.
Я кивнула, чувствуя, как его слова немного уняли дрожь в руках, и направилась к дому Кирилла.
После моего панического звонка он уже ждал меня - он сам велел приезжать сразу после того, как я в слезах рассказала, что Илья слил мои фото шефу. Внутри всё сжималось от отвращения, но я заставила себя дышать ровно.
Возле нужной двери я помедлила секунду и нажала на звонок. Кирилл открыл почти сразу. На его лице мгновенно появилось выражение фальшивой тревоги, которое он так хорошо умел репетировать.
- Юля! Ну наконец-то. Я тебя заждался. На тебе лица нет, - он сделал шаг вперед и крепко обнял меня.
Меня передернуло, его парфюм сейчас казался удушливым. Пришлось перетерпеть и изобразить полную растерянность, обмякнув в его руках.
- Я заходила в магазин за вином. Меня уволили, Кирилл, - я заставила свой голос задрожать, пряча лицо у него на плече. - Из-за этого подонка Ильи. Был жуткий скандал на весь офис. Начальник сказал, что такие сотрудники ему в фирме не нужны.
- Тихо, спокойно, всё позади, - Кирилл гладил меня по спине, но в его голосе я четко услышала довольные, торжествующие нотки. - Заходи. Расскажешь всё подробно. Я же говорил тебе всегда - только я могу тебя защитить.
Мы прошли в гостиную. Я намеренно опустилась на диван, продолжая разыгрывать сильный стресс и пряча лицо в ладонях. Кирилл взял у меня пакет с бутылкой, которую мы выбрали со Стасом.
- Я сейчас открою вино, тебе нужно выпить и прийти в себя, - сказал он, бросая свой мобильный на журнальный столик прямо передо мной.
Как только он ушел на кухню и загремел посудой, я мгновенно собралась. Время шло на секунды. Я быстро взяла телефон Кирилла. Экран затребовал цифровой пароль. Понадеявшись на его эгоцентризм, я ввела дату его рождения - телефон разблокировался. Он не менял старых привычек.
Достав свой мобильный, я убедилась, что он в бесшумном режиме, и включила видеозапись. Одним дублем, не прерывая съемку, я открыла на его телефоне Telegram. Быстро нашла профиль «Ильи» и чат со мной. Пролистала переписку вверх, чтобы на видео четко зафиксировались все угрозы и шантаж. Затем свернула и стала искать галерею.
На кухне звякнули бокалы. Он собирался возвращался.
- Кирюш, а у тебя есть какие-нибудь сладости? Мне нужно заесть стресс, - спросила я, прислушиваясь к каждому шороху.
- Есть горький шоколад, протеиновый батончик, эм, фрукты, - замешкался Кирилл. Я знала, что он не ест сладкое, но мне нужно было еще немного времени.
- Я хочу шоколадку, - крикнула я, не прекращая видеосъёмку.
Мои пальцы летали по стеклу чужого смартфона с бешеной скоростью, оставляя влажные следы. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Я молилась только об одном - чтобы мой собственный телефон не затупил, чтобы фокус не размылся от того, как сильно у меня тряслись руки. Каждый шорох из кухни отдавался в моем теле микро-взрывом адреналина.