Сияние

ГЛАВА 8

Утро в полярную ночь понятие условное. За окном все та же непроглядная темень, только часы на телефоне показывают девять утра, а значит, пора вставать. Катя проснулась от виброзвонка. Кирилл скинул сообщение: «Жду внизу через пятнадцать минут».

Она подошла к окну, раздвинула шторы. Во дворе, под желтым светом единственного фонаря, стоял здоровенный туристический внедорожник с логотипом семейной компании Кирилла на дверце. Сам Кирилл курил, прислонившись к капоту, и, заметив ее силуэт в окне, помахал рукой – давай, мол, выходи.

Катя быстро натянула теплый свитер, поверх пуховик, шапку, шарф, выскочила в коридор. Брат стоял на кухне, намазывая масло на хлеб, и сонно хлопал глазами.

– Ты куда намылилась в такую рань? – спросил он, заметив, что сестра не просто выходит в магазин, а собирается основательно.

– Не твое дело, – отрезала Катя, направляясь в кладовку.

Дима проводил ее взглядом и чуть бутербродом не подавился, когда увидел, что сестра достает с верхней полки отцовское ружье в чехле и коробку с патронами.

– Ты охренела? – выдохнул он. – Мать же запретила его трогать!

– А ты помалкивай, – Катя поставила ружье рядом с большим рюкзаком, сверху прикрыла старым свитером. – Или я расскажу маме, чьи сигареты она нашла на лестничной клетке месяц назад.

Дима открыл рот, закрыл. Помялся, но любопытство пересилило.

– Кать, ну скажи хоть, куда собралась? Чтобы я знал... ну, где искать, если что. – Он посерьезнел. – Ирку убили, мало ли что.

Катя замерла у двери, борясь с собой. С одной стороны, брата впутывать нельзя. С другой... а вдруг что-то случится? Хоть кто-то будет знать.

– Ладно, – сдалась она. – Только молчи. Мы с Кириллом едем в лес. Искать следы. Там, где Иру... ну, где это случилось. Тело так и не нашли…

Дима присвистнул:

– Вы с дуба рухнули? Полиция уже там все облазила. Вон в городском чате только и обсуждают, что ничего не обнаружили.

– Полиция ищет там, где удобно, – Катя поправила лямку рюкзака. – А мы будем искать там, где надо. Ирка была моей подругой. Я не могу просто сидеть и ждать.

Дима хотел еще что-то сказать, но передумал. Только кивнул:

– Будь осторожна.

– Буду. Матери ни слова.

Она выскользнула за дверь, пока мама еще не вернулась со смены. Дима постоял в коридоре, глядя на закрытую дверь, потом покачал головой и поплелся в свою комнату к компьютеру. Но беспокойство не отпускало, и он то и дело поглядывал в темное окно, за которым скрылась сестра.

На улице Кирилл уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Все пучком? – спросил он, забирая у Кати рюкзак и ловко пряча его в багажник. Ружье отправилось туда же – под старый брезент, рядом с запасной канистрой и буксировочным тросом.

– Да, брат только видел, но он не выдаст, – Катя уселась на пассажирское сиденье. – Поехали.

Кирилл уже завел мотор, когда зазвонил его телефон. Он глянул на экран, нахмурился и ответил:

– Да? Что?.. Сейчас?.. Понял.

– Что случилось? – Катя напряглась.

Кирилл повернулся к ней с очень странным выражением лица – смесь облегчения и растерянности:

– Это из СИЗО. Егора выпускают. Под подписку. Надо забрать.

– Так поехали! – Катя даже подалась вперед. – Быстро!

Внедорожник развернулся и, взвизгнув шинами по снегу, помчался через весь город.

СИЗО встретило их серыми стенами, колючей проволокой поверху и мрачными фонарями, которые в полярной ночи горели круглые сутки, создавая иллюзию вечера, который никогда не кончался.

Егор вышел из тяжелой металлической двери, щурясь от света фар. Он был все в той же одежде, небритый, осунувшийся. Но глаза... глаза уже не были стеклянными. В них читалась усталость, страх, но еще – какое-то подобие жизни.

Кирилл шагнул к нему, молча обнял. Крепко, по-мужски, хлопнув по спине. Егор на мгновение зажмурился, будто боялся, что это сон.

Катя стояла в стороне, не зная, как себя вести. Егор встретился с ней взглядом, и она увидела в его глазах то, от чего у нее сжалось сердце. Вину. Настоящую, тяжелую вину человека, который не смог предотвратить беду.

– Катя... – голос Егора сел. – Я… прости. Я не смог ее спасти. Я ничего не смог сделать.

Катя подошла ближе, положила руку ему на плечо.

– Ты жив. Ты на свободе. И это сейчас главное. Остальное... с остальным мы разберемся.

Егор хотел что-то добавить, но Кирилл оглянулся по сторонам и скомандовал:

– Потом разговоры. В машину, быстро. У меня такое чувство, что на нас тут все пялятся.

Они загрузились в теплый салон внедорожника, и Кирилл рванул с места, увозя их подальше от мрачного здания.

Катя сидела на заднем сиденье рядом с Егором. Тот молчал, глядя в окно, но она чувствовала его напряжение каждой клеткой. Повисла неловкая тишина, которую нужно было чем-то заполнить.

– Ну что, – Кирилл покосился в зеркало заднего вида, – как ты там? Жить будешь?

– Буду, – глухо ответил Егор. – Наверное.

– Нормально все, – Кирилл попытался приободрить друга. – Отдохнешь у нас, в себя придешь. А мы с Катей... – он запнулся, бросив быстрый взгляд на нее.

Катя поняла намек и поспешно добавила:

– Да, мы тут кое-чем займемся. Нужно в лес съездить, кое-что проверить. По следам.

Она сказала это максимально нейтрально, но Егор напрягся. Медленно повернул голову, посмотрел на нее в упор.

– В лес? – переспросил он. – Зачем?

Катя отвела взгляд. Кирилл вмешался слишком поспешно, пытаясь сгладить:

– Да так, ерунда. Ты не думай об этом, отдыхай. Мы сами разберемся.

– Разберетесь в чем? – В голосе Егора появились металлические нотки. – В том, кто Иру убил? Вы туда собрались? На то место? Одни?

Повисла тяжелая пауза. Кирилл и Катя переглянулись. Скрывать дальше было бессмысленно.

– Да, – тихо сказала Катя. – Мы думаем, что полиция могла что-то упустить. Хотим поискать следы, пока снег их совсем не замел.

Егор побелел. Отвернулся к окну, сжал челюсть так, что желваки заходили.

– Вы с ума сошли, – выдавил он. – Там... там это место. Вы не понимаете.

– Поэтому мы и едем, – твердо ответила Катя. – Чтобы понять.

Егор замолчал. До самого дома Поляковых он не проронил ни слова. Только смотрел в темноту за окном, и Катя видела, как дрожат его руки, лежащие на коленях.

Кирилл включил поворотник, сворачивая на трассу, уводя машину в темноту.

Загородный дом Поляковых стоял на въезде в Мончегорск, со стороны трассы на Апатиты. Это был добротный двухэтажный особняк из бруса, с большими окнами, резными наличниками и просторной верандой. Рядом – несколько гостевых домиков поменьше, баня, гараж на две машины. Все ухоженное, крепкое, с любовью построенное.

Родители Кирилла встретили их на пороге. Отец – высокий, седой не по годам, с цепким взглядом человека, привыкшего командовать. Мать – полноватая, уютная, с теплой улыбкой, которая, впрочем, сейчас была тревожной.

– Господи, Егор, – всплеснула она руками, – какой ужас! Мы так переживали! Проходи, проходи скорее в тепло.

– Здравствуйте, – Егор чувствовал себя неловко в своей грязной, окровавленной одежде посреди этого светлого, чистого дома.

Мать Кирилла оглядела его с ног до головы и всплеснула руками снова:

– Да ты весь в… Снимай сейчас же, я постираю. Или лучше вообще выбросить такое?

– Выбросьте, – глухо сказал Егор. – Я это больше не надену.

– А полиции не нужно? – спросила Катя. – Для следствия?

– Нет, – Егор покачал головой. – Они уже взяли все образцы, какие надо.

Он поднялся наверх вслед за матерью Кирилла, которая повела его в комнату для гостей. Катя осталась внизу, оглядываясь по сторонам.

По сравнению с их квартирой в старой пятиэтажке на окраине, где вечно дуло из окон и батареи грели через раз, дом Поляковых казался настоящим дворцом. Просторная гостиная с камином, мягкие диваны, на стенах фотографии в рамках: Кирилл с родителями на разных туристических маршрутах, в горах, у озера, на фоне северного сияния. Везде было светло, тепло, уютно. Даже полярная ночь за окнами, казалось, не могла проникнуть сюда, не могла омрачить это место.

– Катя, присаживайся к столу, – позвала мать Кирилла, спустившись. – Мы как раз завтракать собирались.

Они сели за большой деревянный стол в кухне-столовой. Отец Кирилла уже был тут, хмуро ковыряясь вилкой в тарелке. Кирилл сел напротив Кати.

– Надо быстрее этого убийцу найти, – сказал отец, ни к кому не обращаясь. – Пока весь бизнес к чертям не полетел.

Кирилл напрягся:

– Пап, ты серьезно? Убили Иру, а ты про бизнес?

– Ире уже не помочь! А мы можем по миру пойти, – жестко ответил отец. – Полярная ночь – самый сезон. Туристы едут со всей страны сияние смотреть. А теперь звонки с отменами. Люди боятся в лес ехать. Если так пойдет дальше, то мы этот месяц в ноль отработаем. А это твоя учеба в Москве, между прочим.

Мать мягко положила руку на плечо мужа:

– Ну хватит. Горе у людей, а ты со своими подсчетами. Будем надеяться, что его найдут.

Кирилл сжал зубы, промолчал, но было видно, что слова отца его задели. Мать поставила на стол тарелку с оладушками, пышущими жаром, только со сковородки.

– Налетайте, пока горячие!

Катя потянулась было за угощением, но потом поймала взгляд Кирилла и передумала.

– Нам вообще надо ехать, – пробормотала она, опуская глаза в пол.

– Да, – буркнул Кирилл, стараясь не смотреть на отца. – Нам пора. Дела. Мы только Егора завезли.

– Ну… дело хозяйской, – отец подцепил вилкой оладушек, шваркнул на тарелку и густо полил джемом. – Обидчивые все какие! Слова не скажи!

Катя поднялась из-за стола, Кирилл потянул ее за локоть к выходу, протянул куртку. Они вышли на улицу, сели во внедорожник и уехали в темноту полярной ночи.

Наверху, в гостевой комнате, Егор стоял под горячим душем, пытаясь смыть с себя липкое ощущение крови, страха, бессилия. Вода стекала по лицу, но ему все казалось, что на коже остается что-то липкое, темное, что не смыть никаким мылом.

Потом он надел чистую одежду, которую оставила для него мать Кирилла, и спустился вниз. В гостиной было пусто. Только мать Кирилла убирала со стола.

– А где все? – спросил Егор, оглядываясь.

– Кирилл с Катей уехали куда-то, – ответила она, не оборачиваясь. – Не сказали куда.

Егор подошел к окну. За стеклом – чернота. Ни огонька, ни просвета. Только собственное отражение смотрело на него – бледное, с темными кругами под глазами, с застывшим в глубине страхом.

– Не знаешь, что за дела у них такие срочные? – спросила женщина, вытирая руки полотенцем.

Егор пожал плечами:

– Не знаю. Честно – не знаю…

Он снова уставился в окно, в бесконечную темень. За черным стеклом, где-то там, в лесу, который он теперь ненавидел и боялся одновременно, Кирилл и Катя будут искать следы. Искать правду. Искать убийцу. А он стоял здесь, в тепле и безопасности, и чувствовал себя абсолютно беспомощным.

– Егор, ты есть-то будешь? – спохватилась мать Кирилла. – Я сейчас накрою, присаживайся.

Она засуетилась у стола, доставая чистую тарелку, накладывая оладушки, наливая чай.

– Спасибо, – тихо сказал Егор, садясь за стол. – Вы очень добры.

– Да брось, – махнула рукой женщина. – Вы с Кириллом друзья, значит, свои. А в чужой беде свои помогать должны.

Егор взял вилку, поковырял еду, но есть не хотелось. Мысли были не здесь. Они были там – в темноте, в лесу, вместе с частичкой его души, которая навсегда осталась на той самой поляне, залитой Ириной кровью.

ГЛАВА 9

Старые пятиэтажки на улице Комсомольской стояли здесь с семидесятых –облупившиеся, но все еще крепкие, с толстыми стенами и узорчатыми решетками на окнах первого этажа. Федор Кравцов остановил машину у подъезда, заглушил мотор и несколько минут сидел неподвижно, глядя на знакомый до боли двор.

Здесь ничего не изменилось. Те же корявые тополя, те же ржавые качели, та же скамейка у подъезда, на которой они когда-то сидели с Лидией Ивановной, пили чай из термоса и говорили о жизни. Двадцать лет прошло, а двор будто законсервировался во времени, как и весь этот город.

Федор глубоко вздохнул и вышел из машины. Мороз обжег лицо, под ногами скрипнул снег. Он поднялся на третий этаж пешком. Лифта в таких домах, как и везде в стране, зачастую не было.

Дверь открыли не сразу. Сначала долгий, шаркающий шаг, потом лязг цепочки, потом приоткрывшаяся щель и удивленный, чуть дрожащий голос:

– Кто там?

– Лидия Ивановна, это я. Федор.

Тишина. Потом дверь распахнулась полностью.

На пороге стояла маленькая, сухонькая старушка в вязаной кофте и пуховом платке. Лицо ее, изрезанное морщинами, вдруг осветилось такой радостью, что Федору на миг стало не по себе. Она всмотрелась в него, прищурившись, и вдруг всплеснула руками:

– Федя! Господи, Федя! – и кинулась обнимать.

Федор осторожно прижал ее к себе, чувствуя под руками хрупкие старческие плечи. Она пахла так же, как двадцать лет назад: пирогами, кремом для рук и еще чем-то родным, уютным, что невозможно описать словами.

– Проходи, проходи, застынешь! – Лидия Ивановна засуетилась, отступая вглубь прихожей. – Раздевайся, я сейчас чай поставлю. Ты с дороги? Как добрался? Надолго ли?

Федор снял куртку, повесил на старую вешалку, огляделся. Квартира была маленькая – однокомнатная, метров двадцать восемь, не больше. Но уютная. Все те же знакомые вещи: этажерка с книгами, вышитые крестиком салфетки на тумбочке, старый диван с пледом. И фотографии – везде фотографии. Дети, внуки, и он, Федор, совсем молодой, в курсантской форме, стоит рядом с Лидией Ивановной на фоне университета.

– Проходи на кухню, там теплее, – позвала она.

Кухня была крошечная, но светлая. На столе уже появились чашки, блюдце с печеньем, варенье в розетке. Лидия Ивановна хлопотала у плиты, заваривая чай в старом заварнике, который Федор помнил еще с тех времен, когда она жила в большой квартире с мужем и детьми. А после его смерти перебралась в эту однокомнатную.

– Ты прости, что не в той квартире принимаю, – сказала она, будто угадав его мысли. – Продала я ту. Зачем одной столько? Четыре комнаты, убирайся – не переубирайся. А деньги детям отдала. Дочка с зятем в Краснодарском крае, квартиру там купили. Сын тоже туда перебрался, работу хорошую нашел. Я понимаю, на Севере молодежи делать нечего. Климат тяжелый, работы мало. Пусть живут там, где солнце.

– А вы? – Федор сел на табурет. – Не хотели с ними?

Лидия Ивановна махнула рукой:

– Мое место здесь. Я тут всю жизнь прожила, мужа тут похоронила. А они приезжают, когда могут. На сияние внуков привозят, показать. Им нравится. Внуки-то южные уже, снега не видели никогда. А тут такая красота! – она улыбнулась. – Так что не жалуюсь.

Лидия Ивановна остановилась на мгновение, будто что-то вспомнила, и на ее лице появилась добрая улыбка.

– Помню, как ты ко мне на первом курсе пришел, – сказала она, ставя чайник на стол. – Весь такой колючий, дикий, на всех волком смотрел. А я сразу поняла: за этой колючкой – душа ранимая. Сирота, никому не нужный, а ума палата. Помнишь, как мы с тобой после пар оставались, задачки по криминалистике решали? Ты тогда еще говорил, что хочешь справедливость искать.

Федор улыбнулся, взял чашку, отхлебнул горячий чай.

– Помню. Вы единственная, кто в меня поверил. Все говорили: детдомовский, далеко не пойдет. А вы сказали: из него толк будет. Большой толк.

– И не ошиблась, – Лидия Ивановна довольно кивнула. – Ты знаешь, Федя, я всегда гордилась тобой. Ты не просто выучился – ты талант свой нашел. Именно на первом курсе, когда мы с тобой те задачи разбирали, я поняла: у тебя нюх на преступления. Как у охотничьей собаки. Ты видел то, что другие не замечали. Ты мог по мелочам всю картину восстановить. Я тогда еще подумала: вырастет из парня большой следователь. Так и вышло.

Федор слушал, и тепло разливалось в груди. Лидия Ивановна заменила ему мать, дала то, чего у него никогда не было – веру в себя.

– Спасибо вам, – тихо сказал он. – За все.

– Ладно, ладно, – она махнула рукой. – Рассказывай лучше, как сам

Федор взял чашку, отхлебнул горячий чай. Рассказал коротко: Москва, работа, семьей так и не обзавелся. Опустил детали, но Лидия Ивановна и не спрашивала. Она всегда умела слушать, не перебивая, не лезя в душу.

– А в Мончегорск что привело? – спросила она наконец.

– Работа, – Федор помедлил. – Убийство. Жестокое.

Лидия Ивановна вздохнула:

– Слышала, слышала. Девушку ту, Иру... Я ее не знала, но по городу разговоры ходят. Говорят, страшно убили. Чуть ли не обезглавили. Это правда?

Федор кивнул.

– Скажи, Лидия Ивановна, – он поставил чашку, – а часто у вас люди пропадают? Преступления бывают?

Старушка задумалась, пожевала губами.

– Раньше, когда я молодой была, город жил. Завод работал на полную, люди сюда ехали со всего Союза. Весело было. А сейчас... – она вздохнула. – Завод загибается, работы меньше. Кто может – уезжает. Кто не может – спивается. Убийств давно не было, так, мелочь. Разбои, драки по пьяни. Но ты знаешь, Федя, тут теперь уже и не отследишь, кто в городе есть, а кто уехал. Бывает, сегодня человек есть, а завтра его уже нет. Сорвался, работу нашел в другом месте, уехал, и никому дела нет. К этому привыкли. Не обращают внимания.

Федор слушал внимательно, и в голове его складывалась картина. Город-призрак. Люди приезжают и уезжают, текучка, неразбериха. Идеальное место для того, кто хочет оставаться незаметным. Кто может убивать годами, и никто не свяжет исчезновения воедино.

– Да, понимаю. Не каждый выдержит, – спросил он. – Темно ведь всегда.

– Темно, – согласилась Лидия Ивановна. – Полярная ночь, она такая. Но люди привыкли. Кто работает – те по расписанию живут. Кто не работает – те по бутылкам. А молодежь по лесам ходит, сияние смотрит. Или вот как вы тогда... – она улыбнулась воспоминаниям. – Помнишь, как мы с тобой на озеро ездили? Ты еще тогда удивился, что я, старая, а в лес хожу как молодая.

– Помню, – Федор улыбнулся. – Вы меня тогда грибам учили. Какие съедобные, какие нет.

– Эх, Федя, Федя... – Лидия Ивановна покачала головой. – Ты бы почаще приезжал. Я ж за тебя все время переживала. Сирота ты, хоть и взрослый уже.

– Звонил же, – виновато сказал Федор.

– Звонил, – кивнула она. – Только звонки – это не то. Вот так, чтоб вживую, посидеть, поговорить... это дорогого стоит.

Они помолчали. Федор допил чай, поставил чашку на стол.

– Мне пора, – сказал он, поднимаясь. – Спасибо вам за все. За чай, за разговор. Я еще приду, обещаю.

Лидия Ивановна тоже встала, проводила его в прихожую. Помогла надеть куртку, поправила воротник, как делала когда-то, когда он был курсантом и приходил к ней после занятий.

– Федя, – сказала она уже в дверях, глядя ему прямо в глаза. – Ты навести ее. Ту девушку. Много лет прошло, пора бы и отпустить.

Федор замер. Смотрел на нее, не в силах ничего сказать.

– Я знаю, – тихо продолжала Лидия Ивановна. – Знаю, что ты тогда уехал из-за нее. И знаю, что до сих пор носишь это в себе. Сходи на кладбище, постой у могилы, поговори с ней. Отпусти себя. Ты хороший человек, Федя. Ты заслуживаешь жить дальше.

Он кивнул. Молча. Потом обнял ее еще раз, крепко, и вышел в подъезд.

Спускаясь по лестнице, он слышал, как за спиной тихо щелкнул замок. И чувствовал, как в груди разливается странная теплота – та, что бывает только когда встречаешь родную душу.

Лидия Ивановна. Единственный человек, который заменил ему мать. Который верил в него, когда никто не верил. И который до сих пор, через двадцать лет, понимал, что у него на душе.

Федор сел в машину, завел мотор. Посмотрел на темное небо, на редкие огни города. Потом включил навигатор и нашел на карте кладбище.

– Ладно, – сказал он вслух сам себе. – Ладно.

И машина тронулась в темноту полярной ночи.

ГЛАВА 10

Проблесковые маячки разрывали ночь на части. Синие, красные, белые – они мельтешили впереди, отражались в капоте служебной машины, били по глазам, не давая сфокусироваться. Елена Маркова вылетела из автомобиля, даже не заглушив двигатель. Дверь осталась распахнутой, в салон врывался горячий южный воздух, пахнущий бензином и гарью.

– Прочь с дороги! – крикнула она кому-то, кто попытался ее остановить.

Ноги не слушались. Они будто вязли в раскаленном асфальте, хотя асфальт был обычным, твердым, беспощадным. Она бежала туда, где в свете фар вырисовывался перевернутый внедорожник. Смятый, искореженный, лежащий на боку, как огромный мертвый зверь. Стекла выбиты, металл закручен спиралью, вокруг осколки, капли масла, темные пятна на дороге.

Люди суетились вокруг. Полицейские в форме, спасатели в ярких жилетах, врачи скорой – все бегали, кричали, командовали. Сирены выли, перекрывая друг друга, где-то трещал рацией диспетчер. Шум стоял невообразимый.

А потом все стихло.

Разом. Как будто кто-то выключил звук в огромном телевизоре.

Елена бежала в полной тишине. Слышала только собственное сердце, оно колотилось где-то в ушах, заглушая все вокруг. И еще – свои шаги. Тяжелые, рваные, отчаянные.

Она увидела это за секунду до того, как мозг успел осознать.

Рука.

Маленькая детская рука, торчащая из разбитого окна перевернутой машины. Рукав розового платья, перепачканный чем-то темным. И колечко на пальчике. Маленькое, серебряное, с розовым камешком. Подарок бабушки на четырехлетие.

– София!

Крик вырвался сам, но она не услышала его. Тишина пожирала все.

Елена рванула вперед, но чьи-то руки схватили ее, сжали плечи, не пускали. Она билась, вырывалась, царапалась – бесполезно. Ее держали крепко, профессионально, как держат обезумевших от горя людей, чтобы те не навредили себе.

– Пустите! – орала она, но голоса не было. – Это моя дочь! Пустите!