Я переродился в эроге... кем-кем?!!! - Часть1

Глава 3. На глаз — это сколько?

Лекарь пришёл минут через двадцать и сразу мне не понравился, хотя, если быть справедливым, мужик ещё даже рот открыть не успел. Просто человек с медицинским саквояжем после четырёх лет общения с врачами автоматически вызывал у меня желание выяснить, куда именно он сейчас полезет и можно ли от этого отказаться.

Так то напротив, выглядел он ровно так, как должен выглядеть человек, которому богатые люди доверяют своё здоровье: седые волосы аккуратно зачёсаны назад, борода подстрижена, костюм тёмный, дорогой и совершенно непригодный для любой работы, где можно испачкаться.

— Миледи, герцог сообщил, что после болезни у вас появились небольшие сложности с памятью, — сказал он, поклонившись и поставив саквояж на столик у окна. Говорил он спокойно, без той тревожной интонации, которой обычно добивают человека ещё до постановки диагноза, и это немного успокаивало. — Я задам несколько вопросов и проведу обычный осмотр. Ничего неприятного, обещаю.

Я бросил взгляд на Ричарда. Тот стоял у окна, заложив руки за спину, и с таким вниманием изучал сад, будто вообще не имел отношения ни к лекарю, ни к тому, что меня сейчас собираются проверять на вменяемость.

— Герцог драматизирует, — сказал я, устраиваясь в кресле и стараясь не слишком явно следить за тем, что врач достаёт из саквояжа.

Ричард даже не обернулся.

— Ты не помнишь, когда умерла твоя мать. Если это и драматизация, то довольно умеренная.

— Герцог ещё и любит комментировать из-за спины, — пробормотал я.

Лекарь перевёл взгляд с меня на него, и уголки его губ дрогнули.

— Тогда начнём с самого простого. Назовите своё имя.

— Летиция фон Арден.

— Возраст?

Вот здесь я чуть не ответил «тридцать восемь». Ответ уже почти поднялся к языку, и я успел остановиться только потому, что Ричард в этот момент повернулся от окна.

— Восемнадцать, — сказал я чуть медленнее, чем следовало.

Лекарь либо ничего не заметил, либо был достаточно воспитан, чтобы не показать.

— Имя вашего отца?

— Ричард фон Арден. Он сейчас стоит у окна и делает вид, что просто случайно оказался в комнате.

— Я здесь живу, — невозмутимо заметил Ричард.

— Тем хуже оправдание.

На этот раз лекарь уже не стал скрывать улыбку.

Дальше пошли вопросы про столицу, короля, время года, название нашего дома, ближайших родственников и ещё кучу вещей, которые нормальная восемнадцатилетняя дворянка должна была знать без раздумий. С большей частью я справлялся благодаря игре, кое-что успел вытащить из утренних разговоров, но довольно быстро стало очевидно, насколько бесполезным в быту было моё гениальное знание сюжета.

Я знал, кто через три года профинансирует мятеж в северных провинциях, где начнётся заваруха и какую реплику нельзя говорить Кайрену в третьей главе его ветки, зато имени собственного прадеда не знал. Охуительно полезное образование для новой жизни.

Если когда-нибудь кто-нибудь предложит мне курс «Как подготовиться к попаданию в любимую игру», первым пунктом надо будет написать: не проматывать биографию родственников.

Лекарь закончил с вопросами, попросил проследить глазами за его пальцем, проверил зрачки и пульс, после чего велел пройтись по комнате.

Я прошёл туда и обратно с таким удовольствием, что, кажется, это заметили все.

— Не кружится голова? — спросил он.

— Нет. Вообще отлично.

— Слабость?

— Тоже нет.

Он кивнул, сел на корточки и неожиданно постучал маленьким молоточком чуть ниже колена.

Нога дёрнулась.

Я уставился на неё.

Лекарь нахмурился.

— Больно?

— Нет.

Он постучал ещё раз, и колено снова послушно отреагировало.

Я не удержался и улыбнулся.

— Ещё раз.

Лекарь поднял на меня глаза.

— Простите?

— Стукните ещё раз. Я просто хочу проверить.

— Что именно?

— Что оно всё ещё работает.

После этой фразы стало слишком тихо.

Я поднял на лекаря глаза и только тогда понял, что улыбаюсь как полный идиот, потому что человек всего лишь стукнул меня молоточком по колену, а для меня это почему-то оказалось едва ли не лучшим событием утра.

Ричард уже отошёл от окна и теперь смотрел на меня совсем не с иронией.

Пришлось быстро выруливать.

— После двух недель в постели непривычно, — добавил я. — Я про ноги.

Лекарь всё ещё выглядел слегка озадаченным, но всё-таки постучал ещё раз.

Колено дёрнулось.

Я рассмеялся, хотя ситуация, наверное, того не требовала.

Ричард смотрел на меня слишком внимательно. Не как герцог на наследницу, а как отец, который снова заметил что-то не то и пока не понимает, насколько именно.

— Ноги точно в порядке? — спросил я, уже спокойнее. Объяснить им, почему от обычного коленного рефлекса мне сейчас хотелось ржать, плакать и попросить лекаря хуйнуть молоточком ещё раз, я, разумеется, не мог.

— Насколько могу судить, да. После такой лихорадки ещё несколько дней может сохраняться слабость, поэтому я бы не советовал вам сразу нагружать себя.

— А бегать?

Лекарь моргнул.

— Пока нежелательно.

— Верхом?

— Через несколько дней, если не будет головокружения.

— Прыгать?

Он снял очки и посмотрел на меня так, будто дошёл до той части осмотра, где медицина заканчивается.

— Миледи, почему вас так интересуют прыжки?

— Потому что теперь я могу.

Снова тишина.

Чёрт.

Я закрыл глаза.

— В смысле после болезни. Могу нормально двигаться.

Ричард кашлянул в кулак, но по лицу было видно, что там одновременно и тревога, и желание смеяться.

— Летиция, пожалей лекаря. Он пока ещё считает, что проблема медицинская.

— А какая ещё?

— Не знаю. Именно поэтому он здесь.

Лекарь вернул очки на место.

— Я бы всё-таки рекомендовал вам несколько дней вести себя спокойнее. Память после тяжёлой лихорадки действительно иногда восстанавливается не сразу. Это может касаться дат, имён, отдельных событий. Иногда помогают знакомые запахи, комнаты, вещи, разговоры с близкими.

Я посмотрел на Ричарда.

Вот это было одновременно удобно и очень плохо.

Удобно, потому что теперь у меня имелось официальное объяснение половины странностей.

Плохо, потому что окружающие наверняка начнут таскать ко мне любимые безделушки Летиции, водить по памятным местам и ждать слёз узнавания там, где у меня будет только неловкое «ага, красиво».

— А характер? — неожиданно спросил Ричард. — Он тоже может измениться после болезни?

Я резко повернул голову.

Предатель.

Лекарь задумался и сложил руки на коленях.

— После тяжёлой болезни человек иногда иначе воспринимает привычные вещи. Может стать раздражительнее, эмоциональнее, наоборот, замкнуться или неожиданно увлечься тем, что раньше не интересовало. Это не обязательно признак чего-то опасного, но наблюдать стоит.

— Я не эмоционально нестабилен, — сказал я.

Комната замолчала.

Я почувствовал, как уши начинают гореть.

— Нестабильна, — исправился я. — Чёрт.

Ричард отвернулся к окну, но плечи у него затряслись.

Лекарь тоже сделал вид, что кашляет. Ну заебись, теперь у местной медицины официально зафиксировано ещё и то, что после лихорадки я временами забываю, какого я пола грамматически.

— Простите. Слова путаю.

— Я так и запишу, — серьёзно ответил он и открыл небольшую книжку.

— Только не слишком подробно. Я ещё хочу когда-нибудь выйти замуж.

Ричард перестал смеяться.

Я понял, что выбрал худшую возможную шутку.

— Нет, стоп. Забудьте. Вообще вычеркните.

Лекарь поднял глаза поверх очков.

— Боюсь, теперь уже запомню.

Прекрасно.

Осмотр на этом, к счастью, закончился. Мне разрешили ходить по дому, запретили долгие прогулки верхом и попросили хотя бы несколько дней не заниматься ничем опасным.

Я тут же посмотрел на Ричарда.

Он ответил тем же взглядом.

— Кузница не считается, — сказал я раньше, чем он успел открыть рот.

— Для тебя сегодня кузница считается экскурсией.

— Мы не договаривались, что я буду только смотреть.

— Именно поэтому я уточняю сейчас, пока лекарь ещё здесь и может подтвердить, что я действую из медицинских соображений.

Лекарь очень разумно сделал вид, что занят застёгиванием саквояжа.

— Это уже шантаж с привлечением специалиста.

— Семья Арденов всегда умела использовать ресурсы эффективно.

Вот тут я не выдержал и усмехнулся.

Хорошо.

Пусть пока смотрю.

Главное — дойти.

До мастерских пришлось идти через внутренний двор, и дорога заняла минут десять, которые я неожиданно потратил не на разговоры, а на чистое удовольствие от движения.

Каменные плиты под сапогами были неровными, ветер трепал выбившиеся из косы пряди, от конюшен пахло сеном, навозом и тёплой шерстью. Запах стоял такой, что прежняя Летиция, судя по всему, должна была немедленно попросить ароматическую соль.

Мне нравилось.

После нескольких лет, когда любая прогулка начиналась с оценки бордюров, ступеней, покрытия, уклона и того, где закончится нормальный пандус, сама возможность просто свернуть с дорожки казалась роскошью.

Я сошёл на траву.

Ричард заметил почти сразу.

— Ты куда?

— Никуда. Просто хочу пройти здесь.

Он посмотрел на мокрую траву, потом на мои сапоги.

— Ты никогда не любила пачкать обувь.

— Сегодня у меня много новых увлечений.

Я специально прошёл ещё несколько шагов, чувствуя, как подошвы чуть проваливаются в мягкую землю. Это было совершенно бессмысленно и именно поэтому прекрасно.

Ричард ничего не сказал, только некоторое время смотрел на меня со странной смесью грусти и облегчения, а потом тоже сошёл с дорожки.

Мастерские располагались за конюшнями, ближе к внешней стене усадьбы. Я услышал их раньше, чем увидел: удары молота, скрежет металла, крики работников и мерный гул горна.

И вот этот звук оказался куда роднее всей утренней тишины дворца.

Когда мы вошли во двор, работа остановилась почти одновременно. Один из кузнецов так и замер с молотом над наковальней, другой выглянул из-за верстака, третий медленно выпрямился, будто надеялся, что ему показалось.

Я их понимал.

Герцогская дочь, которую они, наверное, привыкли видеть только издалека, пришла в брюках, сапогах и без нормальной свиты, если не считать отца и Марты, которую Ричард зачем-то заставил идти с нами.

Марта, в свою очередь, выглядела как человек, которому поручили присматривать за кошкой в рыбной лавке.

К нам подошёл мужчина лет пятидесяти, огромный, бородатый, с кожаным фартуком и руками человека, который всю жизнь работал молотом. На щеке у него тянулся старый след ожога, предплечья были покрыты мелкими шрамами.

— Ваша светлость, — сказал он, поклонившись Ричарду, а потом с заметной осторожностью посмотрел на меня. — Миледи.

— Гаррет, моя дочь захотела посмотреть мастерскую, — сообщил Ричард тоном человека, который заранее снимает с себя ответственность.

Гаррет перевёл взгляд на меня. Он понравился мне сразу: здоровенный, обожжённый, руки в шрамах, никаких бархатных камзолов и выражение лица человека, которому за жизнь гораздо чаще приходилось иметь дело с железом, чем с придворной хуйнёй.

— Посмотреть?

— Для начала да, — ответил я. — А дальше разберёмся.

Он снова посмотрел на герцога, будто надеялся, что тот отменит сказанное.

Ричард только пожал плечами.

— Сегодня она особенно самостоятельна.

— Я слышу.

— Это тоже часть выздоровления.

— Пап.

Ричард довольно улыбнулся.

Гаррет окончательно понял, что поддержки не будет.

Я шагнул ближе к верстаку.

— Можно инструменты посмотреть?

Марта за спиной издала едва слышный вздох облегчения.

Я повернулся.

— Что?

— Ничего, миледи.

— Вот это «ничего» у тебя скоро станет любимой репликой.

Гаррет, кажется, понял не всё, но решил не вмешиваться.

Внутри мастерская оказалась лучше, чем я ожидал. Большой горн, меха, несколько наковален, хорошие тиски, стойки с молотами и клещами, отдельная зона для работы с деревом, а дальше — маленькая литейная печь.

Я подошёл к ней ближе.

— Осторожнее, миледи, там жарко, — предупредил Гаррет, сразу встав чуть сбоку, словно готовился ловить меня, если я полезу руками в огонь.

— Я вижу. И обжигаться тоже не планирую, если это тебя успокоит.

— Не успокоит.

— Правильный подход.

Он посмотрел на меня уже с интересом.

Я взял со стойки стальной прут, провёл пальцами по поверхности, попробовал на вес.

— Где делаете?

— Здесь. Часть железа своё, часть покупаем на востоке.

— Почему покупаете?

— Наша сталь мягче. Для подков, скоб, обручей годится, а на клинок лучше восточная. Дороже, зато кузнец потом не проклинает хозяина руды.

— А почему наша хуже?

Гаррет слегка нахмурился.

— Руда такая.

— Это привычный ответ или вы точно знаете?

Он сразу напрягся.

Вот теперь мы разговаривали уже не как герцогская дочь и мастер, а как два человека, один из которых залез в профессию другого с неприятными вопросами.

— Я тридцать два года металл плавлю, миледи. Если из одной руды год за годом выходит мягкое железо, обычно дело именно в руде.

— Может быть. А может быть, ещё в печи, топливе, времени, температуре или том, как вы всё это делаете. Я не говорю, что вы делаете плохо. Я спрашиваю, что именно мы знаем точно.

Гаррет сложил руки на груди.

— А вы хотите это выяснить?

— Хочу хотя бы понять, есть ли что выяснять. Потому что если мы просто скажем «руда плохая» и закроем шахту, то потом будет поздно обнаруживать, что проблема была в чём-то другом.

Ричард, до этого молчавший, подошёл ближе.

— Сколько угля уходит на одну плавку?

Гаррет назвал цифру.

Я тут же спросил, сколько металла получается на выходе, сколько времени занимает плавка и что делают со шлаком.

Ответы были.

Только записей не было.

— Где вы всё это фиксируете? — спросил я.

Гаррет непонимающе посмотрел.

— Что именно?

— Расход топлива, объём руды, сколько вышло металла, какой результат по качеству.

— В голове.

Я помолчал.

— Всё?

— А где ещё?

Вот он, блядь, первый настоящий враг технического прогресса: не магия, не феодализм и даже не будущий переворот, а нормальный умный мужик, который тридцать два года держит весь производственный процесс у себя в голове и искренне не видит причин записывать то, что и так прекрасно помнит.

— Гаррет, сейчас скажу вещь, которая тебе не понравится.

— Уже не нравится.

— Отлично, значит, подготовился.

Ричард тихо рассмеялся.

Я попросил бумагу и карандаш, записал то, что успел выяснить, и спросил про температуру.

— А как вы определяете, насколько горячая печь?

Гаррет посмотрел на меня с выражением человека, которому задали странный вопрос.

— По цвету металла, по огню, по тому, как ведёт себя уголь. Я тридцать лет этим занимаюсь, миледи. Если печь холодная, я и без цифр увижу.

Гаррет не идиот, у него просто нет пирометра; самое неприятное заключалось в том, что у меня его, сука, тоже нет, а значит, рассказывать человеку про точную температуру я могу примерно до первого закономерного вопроса: «И чем мерить будем?»

— Я не сомневаюсь, что вы увидите. Проблема в другом: если завтра вас здесь не будет, другой человек должен суметь повторить тот же результат, а не гадать, что именно вы называете «достаточно горячо». Мне нужен не ваш талант, а способ его не потерять.

Гаррет несколько секунд молчал.

Ричард посмотрел на него, потом на меня.

— В этом есть смысл.

Кузнец перевёл на него обиженный взгляд.

— Ваша светлость, я и не говорил, что смысла нет.

— Ты просто выглядел так, будто хочешь выставить нас обоих за дверь.

— Только миледи.

— Вот видишь, уже прогресс.

Я усмехнулся и прошёл дальше вдоль верстака.

На нём лежали несколько металлических цилиндров.

— Это что?

— Оси для воротного механизма.

Я взял одну, потом вторую и приложил их друг к другу.

Одинаковыми они были примерно так же, как два сапога одного размера после десяти лет носки.

— Они все должны быть одинаковые?

— Примерно.

Я поднял глаза. Ни хрена они не одинаковые.

— Вот это слово сейчас лучше не использовать.

Гаррет нахмурился.

— Почему?

— Потому что «примерно» — это не размер.

Он взял у меня детали и пожал плечами.

— Их всё равно подгоняют на месте.

— Каждую?

— А как иначе?

На слове «каждую» у меня натурально заныло где-то в инженерной душе. Они спокойно тратили время мастера на индивидуальную подгонку каждой ебаной оси и даже не считали это потерями, потому что другого способа здесь никто не требовал.

— А если попробовать делать их достаточно одинаковыми сразу, чтобы потом не тратить время на подгонку каждой отдельной детали? Не идеально до последней царапины, а хотя бы в понятном диапазоне размеров.

Гаррет посмотрел так, будто я предложил ему выковать радугу.

— Руками вы всё равно не получите полного совпадения, миледи. Металл ведёт себя по-разному, мастер ударит чуть сильнее, заготовка остынет быстрее, и размер уйдёт. Мы потому и подгоняем на месте, что это надёжнее, чем заранее обещать одинаковость.

— Идеально — нет. Но ближе можно.

— Насколько ближе?

Я открыл рот и замолчал.

Хороший вопрос.

Очень хороший.

Я взял деревянную линейку с верстака, потом вторую и приложил друг к другу.

Деления не совпали.

Ричард заглянул мне через плечо.

— Что там?

— Линейки разные.

— Насколько?

Я посмотрел на него.

— Вот это как раз я не могу нормально измерить, потому что линейки разные.

Гаррет за моей спиной неожиданно расхохотался.

Не зло, а от души.

Я повернулся.

— Очень смешно?

— Простите, миледи, но вы пришли сюда переделывать кузницу и через четверть часа обнаружили, что не знаете, сколько в нашем дюйме.

Я посмотрел на линейки.

Потом на него.

— Справедливо.

Ричард тоже улыбался.

— Ну что, великий изобретатель? Ты собиралась спасать металлургию, а застряла на двух кусках дерева.

— Именно поэтому я пока ничего и не спасаю, — ответил я, забирая у него линейки. — Если у каждого мастера свой дюйм, то любая великая машина закончится тем, что одна её половина не влезет в другую. Сначала договоримся, сколько у нас вообще составляет «одинаково», а потом уже будем спасать цивилизацию.

Гаррет перестал смеяться.

— И что вы предлагаете?

— Сделать одну нормальную меру. Металлическую. Эталонную. Ею ничего не измерять напрямую, только делать по ней рабочие линейки и калибры. Тогда у всех будет один и тот же размер.

— А если кто-то сделает линейку плохо?

— Проверим по эталону.

— А если эталон испортится?

— Сделаем несколько и будем хранить отдельно.

Гаррет задумался.

Вот теперь он уже не смотрел на меня как на странную девицу с богатым папой.

Ему стало интересно.

Ричард тоже это заметил.

— А дальше? — спросил кузнец, наклоняясь над верстаком.

Я взял карандаш и быстро набросал простейший калибр.

— Дальше попробуем проверять детали не глазами, а образцом. Если ось должна войти в отверстие, у нас должен быть понятный размер и для оси, и для отверстия. Не «похоже», а конкретно.

Один из молодых мастеров подошёл ближе и ткнул пальцем в рисунок.

— А если металл после ковки сядет?

— Вот это уже вы мне скажете. Я знаю принцип, а вы знаете материал. Если будем делать вид, что кто-то один знает всё, получится херня.

Молодой кузнец моргнул.

Гаррет хмыкнул.

Ричард тихо сказал:

— Летиция.

— Что?

— Формулировки.

— После болезни.

— Удобно.

— Очень.

Гаррет впервые улыбнулся уже не над моей ошибкой, а мне.

Через несколько минут вокруг верстака стояли трое кузнецов, Ричард и я. На бумаге появлялись первые наброски, кто-то спорил, какой металл лучше взять для образца, другой предлагал хранить эталон в оружейной, потому что там сухо.

Вот это мне уже нравилось.

Не потому, что я внезапно стал великим прогрессором.

Наоборот.

Потому что выяснилось: люди здесь не тупые.

Им просто никто не ставил задачу делать иначе.

— Значит, записываем всё, что делаем, — сказал я, обводя карандашом список. — Расход материала, время, результат. Не потому, что я не доверяю Гаррету, а потому, что его голова не должна быть единственным архивом предприятия.

— Я работать буду или писать? — недовольно спросил он.

— Ты будешь работать. Писать будет кто-нибудь, кто умеет писать и не умеет ковать.

Ричард усмехнулся.

— Таких у меня много.

— Вот видишь. Наконец и аристократии нашли применение.

Марта за моей спиной подавилась воздухом.

Я повернулся.

— Что опять?

— Ничего, миледи.

— Ты всё утро говоришь «ничего» с очень осуждающим лицом.

— Я стараюсь привыкнуть.

— Я тоже.

В этот момент со двора донёсся стук копыт.

Гаррет машинально выглянул наружу, а через несколько секунд в дверях появился слуга.

— Ваша светлость, прошу прощения. Прибыл господин Ардес и спрашивает, можно ли ему увидеть миледи. Он говорит, что ненадолго.

Я замер с карандашом в руке.

Рейнар.

Друг детства.

Рыцарь.

Первый из четырёх мужиков, которых я сегодня вообще не планировал видеть.

Ричард посмотрел на меня.

Гаррет тоже.

Даже Марта оживилась.

— Передай, что я ещё болею, — сказал я.

Слуга растерянно оглядел меня в брюках, с закатанными рукавами, с графитом на пальцах и посреди кузницы.

Ричард очень медленно повторил его взгляд.

— Убедительно.

Я тоже посмотрел на себя.

— Хорошо. Тогда скажи, что я занята.

— Чем именно, миледи?

Слуга сразу понял, что зря уточнил.

Я обвёл рукой кузницу.

— Выздоравливаю.

Гаррет отвернулся к печи, чтобы скрыть смех.

Ричард прикрыл рот ладонью.

— Летиция, Рейнар приезжал уже дважды. Он действительно переживает.

— Это очень благородно с его стороны.

— И ты всё равно не хочешь его видеть?

Я положил карандаш на стол.

Очень хотелось сказать: «Я не хочу активировать любовную ветку до обеда», но лекарь, если бы услышал, точно вернулся бы с помощниками.

— Я сейчас выгляжу так себе.

Марта подняла брови.

Я повернулся к ней.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказала, миледи.

— У тебя лицо сказало.

Ричард уже откровенно веселился.

— Рейнар видел тебя после верховой езды, после падения с лошади и однажды после того, как ты в двенадцать лет полезла через изгородь и порвала платье от талии до подола. Боюсь, кузница его не испугает.

Вот это было плохо.

Я вспомнил, что Рейнар — не просто один из маршрутов, а друг детства Летиции.

То есть он как раз из тех людей, кто быстрее всех заметит, что я говорю, двигаюсь и вообще существую иначе.

Отказ встречаться будет выглядеть ещё подозрительнее.

— Ладно, — вздохнул я. — Пять минут.

Ричард кивнул слуге.

— Передай господину Ардесу, что миледи его примет.

— Здесь, — добавил я.

Все замолчали.

Марта первой решила уточнить:

— Миледи хочет принять господина Ардеса прямо в кузнице?

Я огляделся.

Горн, копоть, грязный пол, закатанные рукава, трое кузнецов, один герцог и я с карандашом за ухом.

Не самая романтическая локация.

От этого сразу стало легче.

— Именно здесь. В гостиной он увидит Летицию, которую ожидает увидеть. А здесь пусть сразу знакомится с текущей комплектацией. Если после кузницы, копоти и разговора о калибрах он всё ещё решит за мной ухаживать, тогда будем считать, что проблема действительно серьёзная.