"Торгуты"

- Ясно как божий день: нас ждет долгий путь, — судачили одни. — Может, даже до самой Джунгарии. Иначе к чему эта повальная резня скота?

- Не в Джунгарию, — рассудительно возражали другие. — Путь наш лежит к землям Тургая, к озеру Шалкар.

- Чепуха, — настаивали третьи. — Никуда мы не двинемся. У меня верные сведения: дело лишь в скудости кормов. Мы просто избавляемся от лишних ртов, чтобы спасти племенное ядро стада.

- Помилуйте! — всплескивали руками спорщики. — Если бы так, нам велели бы откочевать на лучшие пастбища, а не устраивать бойню. Нет, тут всё очевидно: переждем Цаган-Сар — и в дорогу.

Спор разгорался с новой силой. Находились те, кто с пеной у рта доказывал: избавляться от слабого скота — дело не только полезное, но и необходимое. По их разумению, животные, подобно людям, в долгом благоденствии теряют крепость духа, становясь изнеженными и слабыми. Эти проповедники суровых мер верили, что смерть, война и мор — лишь благословенные дары небес, призванные закалять народ, не давая ему утратить былую выносливость.

Впрочем, подобных «мудрецов» было немного. Большинство торгутов гнали стада на бойню с тяжелым сердцем, а порой — с нескрываемой скорбью. Слишком много сил было отдано тому, чтобы приумножить поголовье, и это массовое истребление казалось им безумным, кощунственным расточительством, какой бы нуждой оно ни оправдывалось. И даже когда слухи о грядущем переселении перестали быть домыслами, превратившись в суровую неизбежность, люди продолжали роптать:

- Да какая разница? Даже если путь наш станет вдвое длиннее, неужели на нем совсем не сыщется травы? До сих пор ведь как-то справлялись

- Разумеется, — парировали оппоненты, — справлялись, потому что скормили стадам все прошлогодние запасы сена, которые тащили с собой!

- Допустим, — не унимались другие, — но ведь животным куда легче преодолеть путь на собственных ногах, разве не так?

- Тогда станем двигаться медленнее! — гремели в ответ. — А сейчас мы несемся так, словно надеемся, что русские нас никогда не догонят.

А те, кто стоял поодаль, глядя на зловещие горы туш, высившиеся вокруг, с мрачной иронией бросали:

- Что ж, как бы там ни было, по крайней мере, голодать в пути нам не придется!

В те дни лагерь захлестнула волна недугов. Ламы и шаманы не знали покоя, работая на износ. Шаманы, взывая к древним духам, врачевали измученных людей, и их странные, пугающие обряды находили живой отклик в сердцах тех, чья вера в суеверия была сильна, а разум — далек от просвещения.

Ламы лишь снисходительно улыбались, взирая на столь «ненаучную» терапию, однако в глубине души их точило горькое чувство: по какой-то непостижимой прихоти Небеса позволяли шаманам исцелять не меньше страждущих, чем самим служителям Будды.

Главным сокровищем лам был женьшень — «маленький корень, подобный человеку», почитаемый как универсальное лекарство от всех земных недугов. Но запасы этого корня и прочих целебных трав поступали из далекого Тибета, где всё сущее было овеяно особой благодатью, а караваны из той святой земли не показывались на горизонте уже долгие годы. Впрочем, нехватка снадобий не была помехой: для божественного вмешательства присутствие самого божества не требовалось — было достаточно одного лишь его имени. И ламы, не теряясь, за щедрые подношения выводили тибетской вязью рецепты на клочках бумаги. Свернув их в крошечные облатки из толченых стеблей кукурузы и овечьей шерсти, они с великой торжественностью скармливали эти «пресуществленные» частицы божественного тела и священной мудрости своим благочестивым и отчаянно надеющимся на чудо пациентам.

Так ламы поддерживали свой авторитет в глазах людей, пусть и наделенных мудростью, но не чуждых суеверий. Однако перед лицом страданий животных их методы оказывались бессильны.

Верблюды, изнуренные простудами и сапом, встречали попытки исцеления бумажными облатками с яростным, почти первобытным неприятием: они плевались, выказывая полное презрение к «священным» пилюлям. Животные мучились: их ноги были изрезаны скрытыми под снегом камнями и острым льдом, многих мучила чесотка, их шкуры покрывались струпьями гноящихся зловонных язв. В ответ на приближение лам верблюды лишь глухо стонали и, брызжа слюной, в раздражении шарахались в сторону.

Совсем иначе обстояло дело с шаманами. Опираясь на земные травы и снадобья, а также на заклинания, чья древность уходила корнями во времена, предшествовавшие самому Чингисхану, они добивались поразительных успехов в лечении животных. Верблюды, пусть и с явной неохотой, покорялись их врачеванию: позволяли втирать в кожу целебный козий бульон от чесотки, присыпать язвы жгучим табаком и скармливать листья тамариска от простуды. Они даже безропотно давали повалить себя на снег, пока шаманы, накладывая на израненные ступни полоски сыромятной кожи, прошивали ремнями ороговевшие края копыт, надежно закрепляя импровизированные «подковы».

Впрочем, ламы находили весьма искусные оправдания успехам своих соперников. Они проповедовали, что шаманы — лишь служители божеств, занимающих на небесном алтаре куда более скромную ступень, нежели Будда. Согласно их учению, в великой иерархии мироздания существует множество рангов и степеней воплощения. А потому вполне естественно, что шаманы, пользуясь лишь грубыми земными снадобьями, способны врачевать лишь скот да души простых смертных. Но для исцеления тех, кто достиг зенита духовной лестницы, требовалась исключительно высочайшая мудрость лам.

Ламы славились своим мастерством в подобных метафизических прениях. Порой шаманы, раздраженные тем, какие щедрые подношения ламы собирали за свои «бумажные пилюли» с тибетскими письменами, ехидно предлагали перевести эти заморские заклинания. Мол, людям было бы куда сподручнее «прикоснуться к божественному» через понятное, житейское слово. Ламы же неизменно парировали: даже если им самим неведом смысл этих диковинных знаков, Господу-то он доподлинно известен, а значит, и действие молитвы будет безотказным.

Несмотря на эти редкие трения, сферы влияния двух каст пересекались лишь отчасти. Ламы, как правило, окормляли состоятельных мирян, стяжая богатство и почет, тогда как шаманы, врачуя бедняков и их скот, довольствовались скудными дарами, зато пользовались искренним доверием простого народа. Так в это неспокойное время совершалось общее благое дело — и священное, и земное, — для всех, от человека до зверя.

Люди, подобные Гедесу и Гашун, в ту пору без дела не сидели.

- Послушай, — с досадой бросил однажды Гедесу, обращаясь к Мергену. — Глупцы те, кто думает, будто мне всё дается легко только потому, что я успешен. Я вкалываю в пятьдесят раз больше других, а сколько дум гложет меня день и ночь!

Мерген лишь пожал плечами.

- Твоя жизнь стала бы куда проще, — цинично отозвался он, — если бы ты не прибирал к рукам овец у каждого встречного и поперечного.

Гедесу помолчал, обдумывая ответ, и холодно произнес:

- Тот факт, что ты работаешь на меня, лишь доказывает: я куда лучше подхожу для владения твоим стадом, чем ты сам.

- Ты лжец, скряга и человек, чей единственный бог — собственное брюхо, — смело выпалил Мерген. — К тому же ты не мужчина, а баба — в тебе нет ни капли мужества.

Подобные выпады приводили Гедесу в ярость. В речах соседей всё чаще слышались не слова уважения, а язвительные насмешки, а в их глазах вместо прежней зависти отныне полыхала неприкрытая ненависть.

«Что же мне сделать, чтобы они наконец прозрели и увидели мою истинную натуру?» — раздраженно размышлял он.

Его снедало острое чувство несправедливости — слепой и неблагодарной. Соседи упорно отказывались признавать очевидное: его богатство — не роскошь, а тяжкое бремя, которое он несет с достоинством и чувством долга; а то, что они по скудоумию принимали за трусость, на деле было лишь проявлением его сострадания и всепрощающей души.

«Ну, хватит, — отрезал он про себя сердито, — не стану я тратить время на эту чепуху. К тому же пора проверить скот Нужно, по крайней мере, прослыть богобоязненным».

Гедесу отыскал старые костяные четки — прием, подсмотренный у лам, пришелся как нельзя кстати: теперь он мог не только демонстрировать свою набожность, но и куда сподручнее вести учет овец.

- Что это нашло на Гедесу? — недоумевали одни, наблюдая, как он, погруженный в молитву, перебирает бусины прямо посреди освежеванных туш.

- Да полно вам! — отмахивались другие, мастера искать подвох в любом благочестивом поступке богача. — Он не молится, а подсчитывает овец, которых упустил, покуда сладко почивал по ночам.

Итоговое число повергло самого Гедесу в изумление. Восемь тысяч двести сорок голов — кто бы мог подумать? Восемь тысяч — еще куда ни шло, но лишние двести сорок казались чем-то невероятным.

В голове тут же созрел план: забить едва ли половину стада. Однако Убаши, словно читая чужие мысли, предвидел подобные уловки. По всему улусу уже рыскали его соглядатаи, зорко следя за тем, чтобы никто из богачей не вздумал воспользоваться этой лазейкой.

По ночам Гедесу терзали тревожные думы. Как же не хватало сейчас рядом Льва Золоцкого — он бы точно подсказал, как им с Гашун сладить с четырьмя тысячами ста двадцатью овцами! Даже если растянуть этот «пир» на долгие годы, сама мысль о таком расточительстве казалась кощунственной: все равно что поедать собственную плоть, не получая от того никакого проку. Однако размышления о соседях внезапно подсказали ему изящный выход.

Для перевозки такого количества мяса требовалось множество телег. Гедесу принялся небрежно объезжать соседские кочевья, при этом его наметанный глаз цепко оценивал каждую повозку, упряжь и отару. Заметив добротную вещь, он тут же в уме пересчитывал ее стоимость в овцах. Вскоре он подметил, что у владельцев небольших стад указ о забое скота явно не исполнен, и это вызвало в нем вспышку искреннего гнева — словно его лично обвели вокруг пальца.

- До чего же мы дошли! — с горечью воскликнул он. — Неужели человек виноват лишь в том, что оказался дальновиднее и успешнее других?

- Но если мы пустим под нож половину стада, — сетовали люди, — то останемся без молока и шерсти, ведь скота у нас и так по пальцам пересчитать. В таком положении проще сразу прирезать всё подчистую, ведь из жалкой горстки стадо всё равно не возродится!

- О, как это прискорбно! — Гедесу напустил на себя благочестивый вид. — В твоих словах, сосед, несомненно, есть правда... Сколько, говоришь, у тебя овец? Сотня? А что, если, — он перешел на вкрадчивый, доверительный шепот, — я отдам тебе сотню своих, уже забитых? Тогда у тебя будет поровну живых и мертвых, и никто не заметит подвоха!

- Послушай, да это же спасение! Тетушка Сарху, гляди! Наш добрый сосед Гедесу предлагает нам своих овец!

- Я лишь стараюсь творить добро, — скромно отозвался Гедесу, — по мере своих сил.

- Что ему здесь понадобилось? — Сарху смерила гостя подозрительным взглядом. — Он же выжмет из нас всё до последней капли.

- Ступай прочь, Сарху, возвращайся к своим делам, — оборвал ее сосед, которому Гедесу предложил сделку. — Не бабьего ума это забота, ты ничего не смыслишь в подобных делах!

- Я знаю, тебе стоило немалых денег откупиться от ханского чиновника! — резко бросила Сарху напоследок. — Предупреждаю: этот обдерет тебя до нитки, как старую облезлую корову!

Когда тетушка Сарху скрылась из виду, Гедесу вновь понизил голос до вкрадчивого, почти гипнотизирующего шепота:

- Послушай, сосед, в обмен я прошу сущий пустяк — вон ту телегу да кое-какую мелочь. Медный котел, пожалуй, да несколько монет, если они у тебя завалялись... Вещи, которые тебе всё равно без надобности.

- По рукам! Конечно, по рукам! Что женщины понимают в подобных сделках? — горячо воскликнул сосед, окрыленный неожиданной удачей. — Эй, Сарху! Пичак! Живо очистите телегу от этого хлама! Наш добрый сосед Гедесу забирает ее себе.

Когда же телегу, с трудом преодолевая снежные прогалины и извилистые тропы, дотащили до хошуна Гедесу, а сотню окоченевших, словно камни, туш сгрузили на мерзлую землю, сосед озадаченно почесал затылок и в явном замешательстве проговорил:

- Добрый сосед Гедесу, а как же мне теперь перевозить своих овец?

- И то верно, — задумчиво протянул Гедесу, едва сдерживая торжествующую улыбку.

Он придал лицу выражение глубокой озабоченности, пока сосед, пытаясь убедить самого себя в выгодности совершенной сделки, похлопывал мерзлые туши, восхищаясь их каменной твердостью.

Наконец Гедесу нарушил молчание:

- Придумал. Пожалуй, я сам отвезу твоих овец на своей телеге.

- Что ж, идея неплохая!

- Но в таком случае, — рассудительно заметил Гедесу, — места для моих собственных туш совсем не останется.

- Ох, это беда!

- К тому же, волов нужно кормить, за телегой следить — она ведь тоже не вечна, изнашивается

- Да, пожалуй, сделка для тебя выходит не из выгодных.

- А что, если так? — Гедесу хитро прищурил здоровый глаз. — Как ты посмотришь на то, чтобы за перевозку твоего мяса я взял себе небольшую долю ну, скажем, половину?

- Половину? Даже не знаю Но ведь у меня в любом случае останется пятьдесят процентов, верно?

- И не забудь, кто-то должен еще и править телегой, — быстро добавил Гедесу. — Если вдуматься, плата — сущая безделица. В конце концов, сосед, у тебя ведь изначально не было ничего, а теперь будет целых пятьдесят!

- И то верно. Можно сказать, ты мне эти пятьдесят просто подарил. Разве не так?

Так, окольными путями, Гедесу удалось превратить большую часть своего забитого скота в надежное и осязаемое богатство: телеги, котлы, серебряные и золотые украшения, изделия из китайского нефрита и звонкую монету — от медных пятаков до полновесных золотых рублей. При этом он умудрялся возвращать себе более половины обменянных овец, взимая их в качестве платы за аренду своих телег.

Эти успехи вернули Гедесу былую уверенность, но не прибавили ему веса в глазах соседей и ни на шаг не приблизили к заветному бабушкиному наследству. Стоило ему лишь приблизиться к ее стаду, как из ниоткуда возникал Тенек. Он метался вокруг, словно безумный, размахивая топором и осыпая Гедесу дикими угрозами, срываясь на визг и пенясь от ярости. Люди злились на изворотливость Гедесу пуще прежнего. Теперь у них, как у завзятых бездельников, находилось время для травли: они науськивали своих детей бежать следом за Гедесу и блеять, словно овцы, выставляя его на посмешище, будто он был заезжим клоуном или слабоумным толстым дураком. Гедесу раз за разом прокручивал всё это в голове, но выхода так и не находил.

Однако за день до праздника Цаган-Сар представился случай решить обе проблемы одним махом.

Маленькая девочка, посланная своей бабушкой — старой подругой покойной бабушки Гедесу, — принесла небольшое подношение из масла к пирамиде из снежных глыб, которую Темуру приказал воздвигнуть над замерзшим телом на том самом месте, где когда-то стояла ее кибитка.

Тенек, казалось, вовсе не чувствовал холода; он лежал, свернувшись калачиком вповалку с бабушкиными собаками. Вскочив, горбун принялся неистово размахивать топором, словно охваченный ночным кошмаром. Девочка в испуге выронила масляного идола, и псы тут же жадно его слизнули. Лезвие топора задело руку ребенка — скользящий удар лишь оцарапал кожу, но брызнула кровь, и ребенок с пронзительным криком бросился прочь.

В стойбище начались тяжелые споры о том, как быть. Гедесу высказался с пугающей прямотой:

- По нашему закону, — отрезал он, — безумец — изгой, которого дозволено убить на месте. Тенек перешел черту.

Другие не решались на столь решительные меры в отношении несчастного горбуна. Они соглашались, что делать что-то действительно нужно, но печально качали головами, жалея его и вспоминая, каким кротким и безобидным Тенек был прежде. У третьих возникли суеверные опасения: они верили, что враждебные действия против человека, в чьем изуродованном теле явно поселились темные духи, навлекут на них проклятие. В итоге все, словно по молчаливому согласию, предпочли умыть руки, переложив всю тяжесть этого решения судьбы Тенека на самого Гедесу.

- В конце концов, это был человек твоей бабушки, — твердили они, — и это гробница твоей бабушки...

В ту ночь Гедесу достал свой мушкет и принялся сосредоточенно начищать серебряные накладки.

- Субэдэй будет в ярости, — подала голос Гашун.

Гедесу лишь презрительно фыркнул.

- С каких это пор я боюсь Субэдэя? — бросил он. — Закон на моей стороне. Остальные могут дрожать, если им угодно, но только не я.

Он отложил оружие и поворошил кочергой тлеющие угли аргола в жаровне. Затем, потянувшись к сундуку, извлек кольчугу Берана и попытался натянуть ее через голову. Сталь поддалась с трудом, ему удалось натянуть кольчугу только до середины груди, и доспех, застряв на полпути, намертво сковал движения.

Гашун горько рассмеялась.

- Ну и зрелище! — насмешливо бросила она. — Если бы Субэдэй только мог видеть тебя сейчас!

Пыхтя и багровея от натуги, Гедесу с трудом выпутался из кольчуги. Тяжело дыша, он опустил голову и принялся ковырять ножом серебряные кольца, пытаясь распороть доспех по спине.

- Да, я всё вижу, — пробормотал он себе под нос. — Всё «Субэдэй» да «Субэдэй»... Думаешь, я не понимаю, к чему ты клонишь? Тебе нужно было устранить его дружка, а сама ты не смогла заставить его это сделать, верно? Неудивительно, с твоей-то рожей, вылитой козлиная задница!

- Замолчи! Я предупреждаю! — вскричала Гашун, вся дрожа от ярости.

Гедесу, пропуская ее слова мимо ушей, продолжал методично ковырять ножом в плетении кольчуги.

- Ну-ну, — отозвался он с многозначительной усмешкой. — Не пытайся меня переубедить! Взгляни на себя: рожа красная, словно грубая сыромятная кожа.

- Я же предупреждала тебя! — взвизгнула Гашун и бросилась к ружью.

Но Гедесу, чья тучная фигура обманчиво казалась неповоротливой, двигался с неожиданной прытью. Одним резким движением он отшвырнул жену к стене кибитки. Гашун затихла, свернувшись калачиком и всхлипывая. Гедесу же невозмутимо вернулся на свое место, пристроил мушкет на коленях и, как ни в чем не бывало, принялся дальше расцеплять кольца доспеха.

Она заговорила, не поднимая головы:

- О, Боги Мои пальцы стерты в кровь, лицо иссушено ветрами, пока я гну спину над стадами — немудрено, что я стала такой. А он он лишь попрекает меня этим. Но разве проклинает он свою пустую глазницу? Свой отрубленный палец? А ведь мое лицо, эти морщины, эта грубость — всё, что я безвозвратно утратила, — было принесено в жертву ради нашего богатства.

Стоило ей заговорить в таком тоне, как гнев Гедесу мгновенно улетучился. Он поднялся: ему наконец удалось расстегнуть кольчугу, и теперь она с натугой поддалась, позволяя ему натянуть ее через голову. Представив, как Гашун могла бы уйти к отцу, уводя за собой часть их овечьих отар, он преисполнился к жене глубокой, щемящей жалостью.

«Подойди ко мне, милая Гашун, — хотел он сказать ей. — С лицом, сияющим, как солнце или звезды, с лицом, прекрасным, словно у нежной белой кобылицы!»

Он взял персидский шлем и нахлобучил его на голову. Как же воинственно и могуче он себя почувствовал! С легким кряхтением, преодолевая тяжесть доспехов, он наклонился за серебряным мушкетом и повернулся к жене.

- Моя дорогая, — произнес он. Его голос, глухо резонируя под стальным наголовьем, звучал веско и богато, словно звон чеканного золота. — Давай забудем о Субэдэе. Настоящая беда — это Тенек. Мало того, что он безумен, он еще и похитил богатство нашей бабушки. Кто-то должен положить конец этой дерзости и воздать ему по заслугам.

Она шмыгнула носом и промолвила:

- Но ведь это к беде. Убивать горбуна — дурной знак.

Гедесу решительно закинул мушкет на плечо.

- Гедесу исполнит свой мужской долг, — отрезал он. — Будь то к удаче или к погибели.

С этими словами он широким шагом вышел из кибитки.

Снаружи уже сгущались сумерки. Дети, игравшие неподалеку, при виде его с визгом бросились врассыпную. Гедесу и вправду являл собой пугающее зрелище: закованный в доспехи, мерцавшие в холодном свете звезд, с клубами пара, вырывающимися из-под тяжелого металлического забрала, и серебряным мушкетом на плече, он шел вперед, не обращая ни малейшего внимания ни на испуганные крики, ни на чей-то смех. Ночь выдалась студеной; снег под его шагами жалобно стонал и скрипел. Повсюду царила предпраздничная суета кануна Цаган-Сара, дарящая обманчивое чувство покоя, а над головой, безразличные к людским тревогам, ярко и холодно сияли звезды.

Тенек лежал в обнимку с собаками на тусклом, слежавшемся сугробе. Топор выпал из его ослабевших рук, и со стороны казалось, что он просто погрузился в глубокий сон...

Грохот выстрела — дуло мушкета, прижатое к спине Тенека, чуть ниже горба, изрыгнуло сноп огня — оказался не таким оглушительным, как ожидал Гедесу. Возможно, звук исказили тяжелые доспехи и глухой шлем. Куда страшнее было иное: сугроб под телом внезапно просел, и Тенек исчез, словно поглощенный самой землей.

Гедесу поспешно отпрянул и отполз в сторону. Вокруг воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь далеким, беспокойным лаем собак. И теперь, когда дело было сделано, когда никто не явился, чтобы воспеть его «подвиг», Гедесу охватило тревожное чувство липкой, ледяной неуверенности. Оглянувшись на развороченный сугроб, он затрясся, словно в лихорадке, и вжался в теплое овечье стадо, пытаясь укрыться от нахлынувшей пустоты.

Холодный, беспощадный взгляд бабушки и яростный, дикий блеск глаз Тенека чудились ему повсюду в темноте. Обычные ночные звуки обернулись призрачными предвестниками возмездия за содеянное зло. В сумраке отовсюду доносились шорохи — казалось, сама тьма шепчет и ропщет, осуждая его. Вдали послышался цокот копыт: кто-то приближался к месту расправы. Гедесу съежился, дрожа от пронизывающего холода в своих серебряных доспехах. Вокруг испуганно блеяли овцы, под равнодушным светом звезд заливались воем собаки, а ветер гулко и тоскливо стонал, проносясь над разбитой снежной могилой.