"Торгуты"

Глава 15.

Когда Гедесу скрылся из виду, Субэдэй и Кедар-чаб надолго погрузились в молчание. Они не решались даже взглянуть друг на друга, словно им нечего было сказать. Рядом с повозками беспокойно переступали их кони, тычась мордами в густую, липкую тьму. Время от времени они тихо всхрапывали, выдыхая облачка пара — белые, призрачные, под стать первому снегу.

Кедар-чаб, рассеянно теребя ленты своей шапки, не отрывала взгляда от того места, где только что стоял Гедесу.

- Тебе не следовало этого говорить… А вдруг он и вправду уйдет навсегда?

- Пусть уходит, — отрезал Субэдэй. — Вор, убийца, трус...

Кедар-чаб медленно повернулась к нему и осторожно коснулась ладонью его плеча.

- Но, Субэдэй, — мягко произнесла она, — он ведь твой брат.

- Да, - отозвался он с горечью. - Так же, как когда-то ты была мне сестрой.

Он резко сбросил ее руку, словно та обожгла его, и в этом жесте, в его голосе, полном невыносимой муки, прорвался крик израненной души.

- О Боже… Зачем ты так меня терзаешь?

Ее нижняя губа предательски дрогнула. Она отвела взгляд, пряча глаза в тени густых ресниц.

- Я не хотела тебя ранить, — едва слышно прошептала Кедар-чаб.

Субэдэй опустил голову, вглядываясь в пустоту.

- С самого начала всё было обречено, — пробормотал он, запинаясь, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я вижу тебя в каждом своем сне, но, может быть, было бы лучше...

Кедар-чаб замерла, боясь даже вздохнуть.

- Что лучше? — спросила она, не поднимая головы.

- Лучше, если бы ты ушла, — ответил Субэдэй с такой тоской, от которой сердце сжалось в ледяной комок. — Ушла навсегда.

Ее рука непроизвольно метнулась к губам, словно пытаясь удержать немой крик.

- Постой, я не это хотел сказать! — в отчаянии воскликнул он, делая шаг навстречу. — Но ты сводишь меня с ума, лишаешь последней надежды... Ради тебя я готов на всё: красть, убивать, идти против самой судьбы!

Она подняла на него взгляд, и на ее лице впервые промелькнула робкая, едва уловимая улыбка. Кедар-чаб снова осторожно коснулась его руки.

- Бедный Субэдэй, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала такая пронзительная нежность, что он застыл, боясь пошевелиться. — Но я люблю его.

Он резко развернулся, перехватил ее руку в рукавице, и его пальцы сжались на ее запястье, как стальной капкан.

- Кого?

- Того, чьи руки не ведают воровства и не запятнаны кровью — разве что в честном бою, — загадочно произнесла она. — Того, кого я давно считаю своим братом...

Субэдэй на мгновение лишился дара речи. Он несколько раз беззвучно открывал рот, пытаясь подобрать слова, но лишь смотрел на нее, совершенно ошеломленный.

- Ты хочешь сказать... — наконец выдавил он, — ты хочешь сказать...

Кедар-чаб едва заметно кивнула, и в наступившей тишине, среди заснеженной степи, они замерли, не в силах отвести друг от друга глаз.

- Но в ту ночь, — глухо произнес он, — ты молчала... На Саратовской дороге ты говорила совсем иное.

- К утру я уже знала это, — ответила она, свободной рукой задумчиво перебирая пуговицы на его походном кафтане. — К утру, когда мы двинулись сквозь снежную круговерть, я увидела тебя издалека...

- Значит, ты видела меня? — переспросил Субэдэй, словно не решаясь поверить в услышанное.

- А потом, — продолжала Кедар-чаб, играя с его поясом, — ты поднял на ноги весь хошун, разыскивая меня. Какой был шум! Ты даже Лоузанга разбудил! Знаешь, где я была в ту ночь?

- О! — шумно выдохнул он, вспоминая ту нестерпимую муку, от которой сердце в его груди снова забилось в бешеном ритме.

- Я была на линии дозора, — призналась она. — Искала тебя.

- Но... — растерянно начал Субэдэй, — Норбо уверял, что нужно было передать сообщение Цебеку...

- Это была лишь уловка, — Кедар-чаб внезапно подняла на него взгляд, и на ее губах снова заиграла лукавая улыбка. — Неужели ты всерьез полагал, что я могла говорить это каждому?

- Нет, но...

- А в тот день, когда ты вернулся из Кулагиной, мое сердце едва не разорвалось от тоски, а ты даже не взглянул в мою сторону...

- А, в тот день, — он помрачнел. — В тот день Цебек не выпускал твоей руки.

Кедар-чаб вздрогнула, словно очнувшись от наваждения.

- Цебек... Послушай, Субэдэй, ты ведь был в его улусе. У него теперь много скота?

- Три тысячи овец. Твой брат просил меня разузнать.

- ... А что ответил Убаши?

- «Хорошо!»

- Ах! Значит, он собирается запросить за меня огромный калым…

- Но, Кедар-чаб, — он крепко сжал ее ладонь, — даже если Цебек будет в силах заплатить...

- Я лучше сбегу, Субэдэй! Уйду с тобой куда угодно! — воскликнула она, и в ее глазах вспыхнула решимость.

Он вдруг улыбнулся, и в его взгляде проступило тепло далеких воспоминаний

- Помнишь, как мы прятались тогда в пещере?

Кедар-чаб ответила ему улыбкой.

- Да, нас искали полночи! Твой отец нашел нас. Помнишь, как он ругался?

- Как же он тогда неистовствовал!

- А, может, Субэдэй, мы уже тогда всё знали?

В этот миг окрестности содрогнулись. Хошуны, обступившие темный курган, на котором они стояли, взорвались оглушительным гулом. Этот звук, сотканный из серебряного перезвона колокольчиков, надрывного плача кимвал, гулких ударов гонгов и низкого утробного рева ритуальных рогов, ворвался в полночную тишину, наполняя воздух будоражащим, разноголосым хаосом.

- Цаган Сар! — выдохнул Субэдэй.

Его глаза в темноте вспыхнули ярче звезд.

Вокруг простиралось безмолвное зимнее небо и бескрайняя степь. Воздух дрожал от дикой симфонии медных труб и рогов, возбужденных криков людей, тонущих в тревожном мычании скота, но для него существовала лишь близость Кедар-чаб. Ее терпкий, сладкий аромат, пробивавшийся сквозь холодный запах тяжелых мехов, кружил голову, лишая рассудка.

Субэдэй разжал пальцы и с силой притянул ее к себе. На краткий миг их взгляды встретились — сияющие, полные немого испуга и той искры, что вспыхнула в глубине их душ. Затем она подняла голову к далеким звездам, и ее веки, дрогнув, медленно сомкнулись.

Порыв ветра метнулся к ним, прижав алые ленты ее меховой шапки к их пылающим щекам.

- О, Кедар-чаб… — пробормотал он, едва дыша. — Теперь я преступил все наши законы, кроме одного.

Она шевельнулась, и ее глаза медленно приоткрылись.

- И этот тоже нарушен, — прошептала Кедар-чаб. — Я твоя. Делай со мной всё, что велит твое сердце.

Субэдэй смотрел в ее глаза с отчаянием человека, стоящего на самом краю бездны.

- Я всего лишь солдат, — выдохнул он. — Нищий воин, недостойный коснуться даже пыли на твоем красном сапожке...

- И всё же, — перебила она, — ты касаешься моих губ, моей груди. Они принадлежат тебе...

- У каждого закона есть своя цена, - горько отозвался Субэдэй. - Так угодно богам.

Кедар-чаб посмотрела на него, и в ее взгляде на миг проступило пугающее спокойствие.

- Ты боишься?

- Никогда – за себя! — воскликнул он. — Я бы с радостью отдал жизнь, не дрогнув!

- Тогда чего же ты страшишься?

- Только за тебя, — с болью отозвался Субэдэй. — Боюсь, что уже навлек на тебя беду, от которой нет спасения.

Она внезапно вздрогнула в его объятиях, словно от порыва ледяного ветра.

- Мне тоже страшно, — едва слышно призналась Кедар-чаб. — Всё, что мы совершили… это было безумием с моей стороны.

- Нет, это моя вина, - твердо возразил он.

- Но, Субэдэй...

- Да?

- Никогда не оставляй меня. Не отпускай, слышишь?

- Никогда. Что бы ни случилось - клянусь!

- И я клянусь в том же, Субэдэй, — ответила Кедар-чаб.

Ветер, долетевший со стороны праздничных костров, принес дурманящий запах жареного мяса и приглушенные отголоски веселья. У подножия древнего, полуразрушенного кургана Субэдэй и Кедар-чаб замерли, словно боясь спугнуть этот хрупкий миг. Но вдруг тишину разрезал отчетливый топот копыт, донесшийся из-за снежной стены.

- Нам пора, — прошептал Субэдэй. — Нужно возвращаться.

Он нахмурился, не в силах разомкнуть объятия. Его переполняла странная смута – горькая смесь отчаяния и жгучей страсти, которую невозможно было выразить словами.

- И всё же… когда-нибудь, Кедар-чаб, — пробормотал он.

- Ах да, — отозвалась она, и в ее голосе зазвучал тихий, полный надежды вопрос. — Когда-нибудь, мой Субэдэй…

В ее словах сквозила сладкая меланхолия – та же, что звучала в песнях, разлитых над просторами хошунов. Группы детей бродили между кибитками, покачиваясь в такт напевам и притопывая ногами. Их голоса, полные светлой, вопрошающей грусти, возносились к безмолвному, усыпанному звездами небу, а на подолах их зеленых платьев при каждом шаге отзывались серебряным звоном крошечные колокольчики.

Полночный воздух дрожал от неистового гула кимвалов и гонгов. Люди заполняли расчищенные площадки и проходы между кибитками, смеясь и перекликаясь, но в этом всеобщем ликовании угадывался скрытый подтекст: смутная тревога, неясные сомнения и тень неведения о том, что готовит им грядущее. И всё же здесь, на Аральской равнине, ярко пылали костры, а в каждом доме ждали гостей с дымящимся, источающим жар угощением. Люди ходили из юрты в юрту, навещая друг друга, как того требовал священный обычай праздника.

Дети, распевая, разносили глиняные чаши с талой водой, в которых плавали медовые шарики – люди соревновались в ловкости, пытаясь подцепить их длинными серебряными иглами. Хозяйки обходили кибитки, предлагая гостям масляный чай и большие позолоченные блюда, доверху наполненные лепешками цампы. Мужчины щедро разливали араку, приветствуя каждого встречного.

А внутри кибиток, в уютном полумраке, тлели кедровые ветви и ароматные травы, наполняя воздух густым одурманивающим священным дымом, в котором, казалось, растворялись все печали этого мира.

На одной из площадей хошуна, у подножия огромного костра, взметающего к небу сноп искр, шут затеял свое представление. Кувыркаясь и приплясывая, он приводил толпу в неописуемый восторг: взрослые и дети, вторя друг другу, смеялись, топали и осыпали его одобрительными возгласами. По старинному обычаю Цаган Сара, шут облачился в безразмерные белые шаровары и зеленую рубаху, перехваченную желтым кушаком; лицо его скрывала черная маска, из-под которой ниспадала длинная белая борода. В его неистовых прыжках и акробатических кульбитах читалось не только ликование праздника, но и тихая, едва уловимая печаль о неумолимом течении времени.

В ханской кибитке танцы были в самом разгаре. Богатые турецкие ковры, прежде украшавшие центр, теперь отодвинули к стенам, чтобы освободить пространство для гостей. На полу, устланном утрамбованным песком и измельченным навозом с примесью ароматических смол — роскошь, доступная лишь высшей знати, — кружились в танце Санд-чаб и младший брат ламы Лоузанга. У входа, скрестив ноги, замерли музыканты; под сводами кибитки плыли переливы флейт, звон двухструнных лютней и мерный, вибрирующий гул барабанов.

Вдоль левой стены расположились знатные дамы - жены, дочери и матери зайсангов и принцев, приглашенные к Убаши. Улыбаясь, они хлопали в ладоши в такт мелодии и мерно покачивали головами, наблюдая за тем, как Санд-чаб то приближается, то отступает в танце. Взгляд ее был опущен, а на губах, едва тронутых румянами, блуждала загадочная, почти неуловимая улыбка.

Напротив входа, в переходе между кибитками, суетились гости и слуги. У дальней стены второго помещения, в торжественном полумраке, мерцал семейный алтарь хана. Среди густого аромата курений и мягкого блеска лампад верующие оставляли скромные подношения: монеты, фигурки из масла и сала, а порой и хрупкие, быстро тающие изваяния изо льда. Обе кибитки, распахнутые сегодня для гостей, были залиты ярким светом множества сальных плошек: разноцветные фитили горели в серебряных чашах, закрепленных на изящных настенных кронштейнах.

В главной кибитке, по правую сторону от входа, чинно восседали мужчины. Хан, занимавший почетное место в центре, озарял присутствующих приветливой улыбкой, пока прислужницы обносили гостей чашами с дымящимся хмельным напитком. Лама Лоузанг, сидевший подле Убаши, неотрывно следил за танцующей парой — Санд-чаб и младшим братом Бамбаром. Неподалеку, подперев подбородок рукой, с легкой, усталой улыбкой наблюдал за празднеством Цебек. Справа от хана расположились Шеаренг и другие принцы, среди которых был и тесть Убаши Эрранпал. Чокту и старый князь Бамбар заняли места по левую руку, в кругу зайсангов. Там убеленные сединами воины — Темуру и Момотубаш — с жаром предавались воспоминаниям о былых победах, поднимая чаши за славу павших героев.

В какой-то момент Момотубаш перевел взгляд на юного Бамбара. Лицо парня вспыхнуло, стоило Санд-чаб в танце грациозно изогнуться, явив мягкий излом стана под алым шелком платья. Момотубаш, не удержавшись, поддел его с грубоватым солдатским юмором:

- Эй, парень, глаза-то на стопы переведи, не то оступишься!

В другом конце кибитки зазвенело сдержанное хихиканье. Женщины блистали в своих лучших нарядах, разодетые в пух и прах: яркие платья с пышными, вздутыми у плеч рукавами, массивные треугольные серьги, поблескивающие пряжки, вплетенные в косы, каскады кораллов и стеклянных бус, звякающие браслеты и ногти, окрашенные в густой алый цвет. Чувствуя себя несколько стесненно в столь богатом убранстве, дамы о чем-то оживленно перешептывались:

- Глядите, как она танцует!

- Ни капли стыда в глазах!

- Думаю, — хрипловато прошептала одна, — под платьем у нее и вовсе ничего нет...

- Вполне возможно, — язвительно подхватила другая. — Поговаривают, ее уже немало рук успело помять!

- Горько смотреть... А ведь как она подурнела, как постарела-то!

Мандере, восседавшая в кругу знатных дам, изящно потягивала аррак, храня на губах довольную улыбку. Как же это удивительно, думала она: дочь мелкого хошутского вождя теперь занимает здесь самое почетное место как супруга торгутского хана! Ее мысли мягко переметнулись к детям, а затем к тому, еще не рожденному, что беспокойно ворочался в ее чреве. На мгновение сердце сжалось от смутной тени тревоги: приближался год Тигра, а с ним — новые неизбежные кочевья. Кто знает, куда ведет этот путь? Через какие неведомые ледяные перевалы и безмолвные пугающие степи проляжет их дорога к далекой неведомой цели?

Терпкий аромат аррака и привычный, убаюкивающий шепот сплетниц вернули ее мысли в безопасное тепло кибитки. Мандере подняла взгляд: у входа показались новые гости. Из-за слабого зрения ей пришлось нахмурить гладкий лоб и прищуриться, вглядываясь в полумрак. Да это же Кедар-чаб и высокий, сияющий Субэдэй — как же счастливо они выглядели! Поддавшись внезапному порыву, она невольно произнесла:

- Какая прекрасная пара!

Одна из дам тут же обернулась, навострив уши:

- Что ты сказала? О ком это ты? О Кедар-чаб?

- Да полно тебе, это же всего лишь Субэдэй, — бросил кто-то из присутствующих.

Мандере вспыхнула.

- Я имела в виду Бамбара и Санд-чаб, — пробормотала она, запинаясь. — Какая чудесная пара, до чего грациозно они танцуют!

- Не проведешь, — прошипела одна из дам, — она определенно говорила о Кедар-чаб!

Вокруг мгновенно поднялся оживленный шепот.

- Но вы же не думаете, что хан...

- Нет, я слышала, она почти обещана Цебеку.

- Да, это решенное дело, осталось лишь уладить вопрос с калымом.

- Лично я бы отдала предпочтение Субэдэю — какой он статный, высокий, сильный!

- Всё так, но он беден, как церковная мышь...

- Пустяки, любовь всегда найдет дорогу, — хихикнул кто-то. — Разве не так?

- Пожалуй… Если я когда-нибудь видела парочку, которая что-то скрывает, так это они, — не унималась первая дама. — Взгляните на них! Поверьте моему слову, между ними определенно что-то есть!

Эта догадка, словно искра, брошенная в сухую траву, мгновенно овладела умами всех присутствующих. Женщины вытянули шеи, и на краткий миг все взгляды устремились к дверям; танцующие замерли, даже музыканты сбились с ритма. Флейтист, чьи губы были прикованы к инструменту, а взгляд — к стану Санд-чаб, вдруг, словно сбившись, перевел глаза на Кедар-чаб и тут же отнял флейту от губ. Барабанщик, до этого блуждавший бессмысленной улыбкой по сторонам, обернулся к нему и что-то пробормотал. Флейтист, заметно смутившись — будто сам взгляд на Кедар-чаб был чем-то неподобающим, — демонстративно сплюнул в сторону, делая вид, что опустил инструмент лишь для того, чтобы смочить губы. Вновь уставившись на бедра Санд-чаб, он, словно стремясь подчеркнуть свою безупречную благопристойность, заиграл еще жалобнее, чем прежде. Танцоры возобновили движения, будто и не было никакой паузы, и гости вернулись к своим занятиям: беседам, выпивке и наблюдению за танцем.

И всё же в воздухе висело напряжение. Украдкой бросаемые многозначительные взгляды скользили то на Убаши, то на Цебека, который, нахмурившись, мрачно разглядывал пол, то на новоприбывших, пробиравшихся сквозь толпу к хану.

- Отчего же вы так поздно? — довольно приветливо спросил Убаши. — Где вы пропадали?

- На могиле его бабушки, — ответила Кедар-чаб, радуясь, что холодный ночной воздух, окрасивший ее лицо румянцем, поможет скрыть ее смущение. — Ходили отнести ей скромный дар – масляный лотос.

- Ах, бедная женщина! — тихо проговорил Убаши. — Это было очень чутко с твоей стороны, сестра. И прими мою благодарность, юный воин, за то, что благополучно вернул нашу Кедар-чаб домой.

Его сестра пересекла кибитку и направилась к кругу знатных дам, где восседала Мандере. Субэдэй же, напротив, ускользнул в соседнюю юрту – к младшим воинам, менее именитым гостям и слугам, - и тут же был окружен шумной толпой.

- Глядите, это же сам Субэдэй!

- Что, брат, еще не пил за Цаган Сар?

- Раздевайся! Еды и питья вдоволь, нынче будем гулять до рассвета!

Сыновья знатных гостей, сидевших в ханской кибитке, обступили воина, перебивая друг друга:

- Покажи, как ты стреляешь, Субэдэй! Расскажи, как ты пронзил того киргиза!

Люди с шутками стаскивали с него верхнюю одежду, смеялись, хлопали по спине, потчевали крепкой аракой и жирным мясом. Вокруг него танцевали, сияли лицами и улыбались — какой разительный контраст с холодными, подозрительными взглядами, встретившими его в ханской кибитке! Глаза Субэдэя подернулись влажной дымкой искренней радости. Он пил, танцевал, в порыве братского веселья хлопал друзей по плечам, подбрасывал детей высоко к самому своду юрты и ловил их со смехом.

Мимо, в ханскую юрту, проносили огромные блюда с сочным мясом, от которого поднимался густой ароматный пар – их только что сняли с дымящихся туш. Слуги с серебряными подносами добродушно ворчали, когда гости то тут, то там выхватывали куски горячей баранины прямо на ходу.

- Хватит на всех! — кричали они. — Каждому достанется, дайте пройти!

А по рукам, словно в забавной игре, летали цветные войлочные шарики — о них на бегу вытирали жирные пальцы.

Вслед за мясом внесли высокие кувшины с аракой; казалось, щедрости хана не будет конца.

В этот миг в соседней кибитке хан поднялся со своего места. Наступила тишина: пришло время произнести тост за Новый год и, быть может, поведать о том, какой далекий путь им предстоит.

Снаружи, с горечью вслушиваясь в музыку и шум пиршества, дрожала Гашун, прячась в темноте с несчастным, измученным видом. Веселье и даже пряный запах жареного мяса вызывали у нее лишь тошноту. Добравшись до темного угла - узкого прохода между главными кибитками и ханской спальней, Гашун замерла, словно прикованная к месту, не в силах сделать ни шагу.

После ухода Гедесу, отправившегося вершить расправу над горбуном Тенеком, она долго лежала на полу, терзаемая липким страхом и путаными мыслями. В который раз она задавалась одним и тем же вопросом: что с ней не так? Почему всё пошло наперекосяк, почему жизнь превратилась в череду неудач? Перед ее глазами вновь проступал образ казака Васильева, друга Субэдэя, — и вместе с ним накатывал тот жгучий стыд, а в ушах всё еще звенел его смех. Вспоминался сегодняшний вечер, ее собственные слова о Субэдэе и то, как она сама, подталкиваемая безумием, вложила ружье в руки Гедесу.

«Конечно, во всем виноват Субэдэй, — шептала Гашун про себя, пытаясь заглушить совесть. — Это он ненавидит меня, это он жаждет моей погибели!»

Спустя время она поднялась. Подбросила в огонь сухой кизяк и замерла, прислушиваясь к ликующим крикам снаружи — народ праздновал Цаган Сар. Гашун нахмурилась, но стоило за дверью раздаться шороху, как на ее лице против воли заиграла предвкушающая улыбка.

«Не иначе как Субэдэй пришел поздравить с праздником!» — мелькнуло в голове. Она уже рисовала в воображении эту встречу, представляла, как встретит его, как посмотрит на него — так, чтобы он сразу понял: она куда более настоящая, желанная женщина, чем эта Кедар-чаб.

Но шаги прошли мимо. А мгновение спустя полог откинулся, и в кибитку вошел Гедесу.

Он выглядел одновременно жалким и напыщенным, сбивчиво рассказывая о случившемся. Гашун смотрела на него остекленевшим взглядом, пропуская мимо ушей его гневные тирады о том, вправе ли Субэдэй выдворять их из улуса. В ее сознании застряло лишь одно имя — Кедар-чаб. Лицо Гашун дернулось от болезненного приступа ревности.

- Так он был не один! — глухо, словно в забытьи, выронила она.

- Эх! Можно подумать, она жена Субэдэя, а не моя! — в сердцах бросил Гедесу, обращаясь к огню, пока безуспешно пытался распутать кольчугу. — Иди сюда, помоги снять это проклятое железо!

Гашун молчала. Двигаясь, словно лунатик, она накинула тяжелую шубу и направилась к выходу. Гедесу, всё еще путавшийся в кольчужных петлях, продолжал выкрикивать что-то бессвязное — о Субэдэе, об улусе, о Льве Золоцком, — но этот шум больше не достигал ее сознания. В голове поселилась единственная мысль, ставшая ее личным демоном, и именно она погнала ее прочь из кибитки.

Гашун выскользнула в ночь, оседлала коня и, прячась в глубоких тенях сугробов и избегая встреч с людьми, устремилась вперед вслед за зовом сердца, которое бешено колотилось о ребра, отдаваясь в висках гулким стуком. Добравшись до повозок, к той уединенной поляне, где в ночной мгле белело надгробие бабушки, она перешла на шаг.

И там увидела их. Субэдэй и Кедар-чаб стояли в объятиях друг друга, не замечая ничего вокруг.

Гашун обмякла. Она медленно сползла вниз, прижимаясь лбом к холодной снежной стене. Внутри всё переворачивалось от подкатившей тошноты. Гашун замерла, не в силах пошевелиться, пока они не взобрались на коней. А затем, ведомая демоном ревности, двинулась следом на расстоянии, не спуская с них глаз, пока те не скрылись у ханской кибитки.

Стараясь не попасть в отсветы пляшущих костров, Гашун обогнула кибитки с теневой стороны. Спешилась, застыла в ледяной ночной тишине, вслушиваясь в долетавшие изнутри обрывки музыки и пьяный смех.

Она стояла долго, словно окаменев.

В этот миг вся ее жизнь пронеслась перед внутренним взором, словно кто-то стремительно развернул перед ней карту минувших лет — с ее нестерпимой болью, крушением надежд и мечтаний, безвозвратной утратой красоты и того, что когда-то казалось счастьем. Долгий, изнурительный путь от Волги, полный потерь и скорби, сжался в одну точку — в пустое, тошнотворное «сегодня». Впереди не виделось ничего, кроме бесконечной дороги, отчаяния, новых бед и неминуемой гибели. И всё это, как ей теперь казалось, было делом рук Субэдэя.