- -
- 100%
- +
В этот момент Гашун лишилась всего: и гордости, и остатков стыда. Она чувствовала себя женщиной, дошедшей до самого края, той, которую уже ничто не способно удержать. Она ощущала себя нагой, холодной и пугающе одинокой — обнаженной, как сама жизнь, с которой содрали всю позолоту и мишуру. Словно остался лишь костлявый остов уходящего года, проступавший сквозь праздничные лохмотья Цаган Сара.
В таком страшном обличье, ведомая неистовым и гибельным порывом, Гашун обогнула кибитку и шагнула к дверям. Она прокладывала путь сквозь плотные ряды стражи и гостей — ослепленная жаждой мести, неумолимая, ставшая живым воплощением кошмара, возникшим прямо перед ханом. Убаши, сжимая в руке серебряную чашу с аракой, как раз обращался к собравшимся:
- Заканчивается Год Зайца, и всходит Год Тигра, — говорил он. — Когда отшумит пир, с волей Небес, мы отправимся в путь с миром…
Внезапное появление Гашун пронеслось по кибитке ледяным сквозняком, предвещавшим беду. Рука хана дрогнула, и капли крепкого напитка пролились на расшитый ковер.
В зале воцарилась гнетущая тишина. Гости замерли, охваченные суеверным ужасом: казалось, сама Смерть явилась к ним незваной гостьей.
Наконец, после долгой паузы, растянувшейся для всех в вечность, Гашун рухнула на колени.
- О хан, благородный господин... — выдохнула она, и в этом звуке дрожало нечто большее, чем мольба.
Напряжение, сковавшее людей, начало медленно отступать. Толпа зашевелилась, послышался глухой ропот: осознав, что перед ними всего лишь женщина, вздумавшая в такой час докучать владыке своими жалобами и портить великий праздник, люди почувствовали раздражение. Стражники подались вперед, готовые увести дерзкую посетительницу, но хан властным жестом остановил их:
- Нет. Пусть говорит.
Настроение толпы переменилось в одно мгновение: гул одобрения прокатился по кибитке. Люди, еще мгновение назад раздраженные, теперь видели в этом проявлении ханской милости добрый знак. Теперь им казалось, что Цаган Сар, праздник веселья и изобилия, как нельзя лучше подходил для того, чтобы проявить великодушие и внять мольбам страждущей.
- О хан, благородный господин! — запричитала Гашун высоким, плаксивым голосом, прорезавшим тишину. — Нелегкий путь мы проделали, испили чашу страданий до дна. Колесо на повозке сломалось — едва влачимся, ночуем на стылой земле, скот гибнет… Сколько пришлось забить, сколько пропало в пути!
- Но через это, — тихо отозвался Убаши, — проходит весь наш народ.
- Но это не всё! — выкрикнула женщина. — Мой муж искалечен: лишился глаза, потерял палец! У нас отняли раба…
- Жизнь сурова, — сдержанно, но с оттенком сочувствия промолвил хан. — Это прискорбно, но в пути случается всякое.
Гашун вцепилась в его руку, орошая ее горячими слезами:
- Но всё это — дело рук человека, который жаждет нашей погибели!
Толпа подалась вперед, охваченная любопытством. Даже в соседних юртах затихли разговоры — люди столпились у проходов, вслушиваясь в каждое слово и перешептываясь.
- Что там стряслось?
- Это же жена Гедесу.
- Да неужели?
- Точно она, послушай этот вой. Ни с чьим другим не спутаешь.
- Субэдэй! Это ведь старуха твоего брата!
- Тсс! Молчите, слушайте, что она мелет!
Гашун вновь возвысила голос, теперь уже с исступленным жаром:
- И этот злодей — Субэдэй! – выкрикнула она. - Мой муж Гедесу — человек дальновидный, так Субэдэй лишил его глаза! Гедесу работящ — так тот отсек ему палец! Моя честь принадлежит лишь супругу, но и ее Субэдэй похитил ночью, воспользовавшись своим прихвостнем-казаком, нашим рабом Васильевым! Разве можно терпеть такие злодеяния, о хан? И всё лишь потому, что он вожделеет меня — Гашун, добродетельную жену собственного брата!
Темуру, задохнувшись от ярости, рванулся с места. Лицо его налилось багрянцем, пальцы судорожно сжались, готовые сомкнуться на горле клеветницы, но верный друг Момотубаш удержал его, не дав совершить опрометчивый шаг.
Однако Убаши и его приближенные лишь снисходительно улыбались, качая головами. Всем было ясно: женщина лишилась рассудка, раз несет такую несусветную околесицу. Хан, стараясь сохранить благостный тон, произнес:
- Пойми, добрая женщина, это дела сугубо личные. Если ты ищешь правосудия, то сейчас не время и не место для таких речей.
Гашун вскинула голову, обвела взглядом круг равнодушных, остекленевших лиц, и губы ее дрогнули в горькой, почти безумной усмешке.
- Не суда я ищу! — взревела она. — Мне нужно, чтобы мне поверили!
В кибитке воцарилась холодная вежливая тишина — та пустая тишина, которой окружают прокаженных. Кто-то из стражи попытался увести ее, но Гашун, вырвавшись с отчаянной силой, вскочила на ноги.
- Погодите! — взмолилась она с отчаянием. — Погодите, это еще не всё! Теперь он гонит нас из аймака своего отца… из вашего собственного улуса, о хан!
Эти слова вызвали среди присутствовавших легкое оживление. Даже Цебек, до этого момента хранивший вид скучающего наблюдателя, заинтригованный, подался вперед.
Хан произнес твердо:
- У него нет на то власти.
Но Темуру, не выдержав, глухо и сдавленно бросил ей в лицо:
- Убирайтесь! Оба — и ты, и Гедесу! Вы мне больше не родня, слышите?!
- Ты думаешь, я пришла сюда за этим? — закричала Гашун, дико озираясь по сторонам. — Ты думаешь, я жаждала услышать такие слова?
Она пошатнулась, словно пьяная, и обвела присутствующих невидящим взором — так мечется в тесной клетке затравленный зверь. Вокруг сидели люди, глядя на нее с той снисходительной жалостью, в которой не было ни капли веры. Должно же быть слово — одно-единственное, ядовитое слово, способное пробить эту стену безразличия! Даже Убаши, казалось, начал тяготиться этим затянувшимся спектаклем.
Внезапно, охваченная исступлением, дрожащая от гнева и жгучего, всепожирающего стыда, Гашун впилась взглядом прямо в глаза хану.
- Ты думаешь, скверна этого человека не коснулась твоего дома? — выдохнула она, срываясь на глухие, надрывные рыдания. — Позор! Меньше часа назад твоя сестра Кедар-чаб приворожила его, увела у меня! Слышишь? Прямо на земле, на могиле его бабушки… кувыркались как дикие звери!
Голос ее оборвался, захлебнувшись в рыданиях. Толпа ахнула, и в кибитке повисла мертвая, гнетущая тишина.
Обвинение прозвучало настолько чудовищно и немыслимо, что даже те, кто прежде был готов верить пересудам о Субэдэе и Кедар-чаб, в одночасье отбросили сомнения. Слова этой женщины не вызвали ничего, кроме отвращения.
Все замерли, боясь пошевелиться, ожидая вердикта хана. Наконец он заговорил, и в его голосе, дрожащем от гнева, звенела сталь:
- Уходи. Прочь из моего улуса.
Субэдэй, зажатый плотной толпой между кибитками, попытался было податься вперед, но стоявший рядом шаман Багха властным жестом пригвоздил его к месту, ткнув локтем в ребра.
- Видишь? — усмехнулся он. — Никто не верит ее лжи. Я же говорил.
Субэдэй ответил лишь сухим, коротким смешком.
Тем временем Гашун, уже отступившая от хана, внезапно остановилась и обернулась. Стражники, готовые наброситься на нее и силой вышвырнуть вон, вдруг застыли в нерешительности: невидимая преграда не позволяла им прикоснуться к ней.
В этот миг — так же, как и при ее появлении — она будто перестала быть собой. Ее голос, странный, доносящийся словно из иных пределов, прозвучал холодно и отрешенно:
- На вашем доме — скверна, на вашем народе — порча. Вы не верите мне, но я видела грядущее. Настанет новый год, и ваш народ познает голод, жажду, зной и лютую стужу. Смерть… она уже здесь. Она идет по вашим стопам.
На мгновение Гашун застыла, закрыв глаза. В этой пугающей, почти величественной неподвижности она казалась самой Смертью, облачившейся в живую плоть.
Видение длилось лишь миг. Морок рассеялся, и перед собравшимися вновь предстала лишь сломленная женщина, терзаемая ревностью и безумием. Она огляделась по сторонам, словно человек, внезапно очнувшийся в чужом краю, вздрогнула и, не оборачиваясь, бросилась прочь.
Гашун исчезла, подобно ледяному порыву ветра, что тревожит сон, но тут же забывается. Никто не проронил о ней ни слова. Люди вновь засуетились: в кибитку внесли яства и напитки, снова зазвучал смех, полились речи. Вскоре всё вернулось в прежнее русло, будто этого визита никогда и не было.
Убаши поднялся с места, взяв отставленную было серебряную чашу. Его рука едва заметно дрогнула, но он медленно улыбнулся, и пальцы вновь обрели твердость.
- И завтра, и во все дни грядущего года, — проговорил он, — мы пойдем с миром.
- На то воля Божья, — склонил голову Лоузанг.
Толпа отозвалась одобрительным гулом. И лишь Багха, скрытый глубокой тенью, наблюдал за происходящим с горькой усмешкой.
- Как я и предсказывал, — тихо проронил он, — ей никто не верит. Даже тогда, когда в самый последний миг она прорекла чистую правду.
Глава 16.
Утро 2 февраля 1771 года забрезжило над Аральской равниной рассветом, окрасившим снег в цвет крови.
Весь минувший день не утихали празднества Цаган Сара. Люди валились с ног от усталости там, где их настигал сон: храпя, привалившись к стенам или обнявшись, плечом к плечу, — лишь для того, чтобы вскоре вновь очнуться и влиться в безумный круговорот пиршества, песен, плясок и неуемного обжорства. Музыканты сменяли друг друга, поток людей к храмовым кибиткам не иссякал, и даже жрецы, сытые и отдохнувшие, возвращались к своим обязанностям с новой ретивостью, вознося молитвы в ослепительных алых и золотых облачениях.
Никто не упомнил столь бесконечно щедрого Цаган Сара: впервые на памяти людской даже псы спали, разомлевшие от избытка пищи. И всё же посреди этого пира каждый чувствовал тревожную неестественность изобилия, купленного ценой забоя половины всего скота. Кто знал, что готовит грядущий день? Люди пировали, смеясь с надрывом, исступленно, словно страшась не успеть насытиться, словно предчувствуя, что это может быть последний пир в их жизни.
Но праздник оборвался в одночасье, едва в глухую вторую полночь ударили гонги и затрубили рога. Смех и музыка смолкли, кибитки и площади хошунов разом утратили свой праздничный облик. В кострах больше не шипело от жира ароматное мясо — теперь пламя яростно трещало, пожирая скарб, который было суждено оставить позади.
Следуя примеру Убаши, безжалостно предавшего огню свой драгоценный китайский фарфор, люди принялись избавляться от накопленных вещей: сломанных сундуков, истертых седел, ветхих веревок и циновок, которые годами берегли в надежде починить; треснувшей или разбитой в пути посуды — всего того, что следовало оставить еще на берегах Волги. Многие из тех, кто до последнего бережно вез тяжелые остовы своих кибиток, теперь, глядя на изнуренных животных и телеги, доверху заваленные тюками с выделанной кожей, войлоком и грудами сушеного мяса, с тяжелым сердцем бросали эти громоздкие каркасы в пламя.
С полуночи повозки были снаряжены и готовы к пути. Начался раздел скота. Собаки заливались лаем, люди в суматохе с криками метались среди отар и стад, отыскивая своих коз, овец, коров, волов и ослов. Стоял невообразимый гул, рев и блеяние — всё вокруг казалось охваченным безумным хаосом. Верблюды нервно подергивали косматыми боками, на вьючных животных знати позвякивали колокольчики, а вокруг в беспорядке громоздились сундуки, тюки и мотки веревок. С наступлением холодных предрассветных сумерек заплакали дети, заволновались животные, издавая тревожные звуки, вновь надрывались псы, отовсюду доносились крики людей… И всё же, когда забрезжил рассвет, орда словно по мановению руки вновь обрела строгий порядок, необходимый для кочевья.
Занималось утро.
Медные пушки салютовали железными ядрами в сторону восходящего солнца. Отсвет зари угас в белесой дымке, и светило, медленно поднимаясь над ослепительной снежной равниной, сменило кроваво-алый цвет на тусклый желтый диск. Ламы сняли свои высокие алые митры и принялись возносить древние утренние мантры, распевая их пронзительными, надрывными голосами:
— Оно взошло, солнце счастья взошло! Ом Марицинам Сваха — благослови нас и исполни наши желания! Защити нас, о Богиня, от всех восьми страхов: врагов, разбойников, диких зверей, змей и ядов, оружия, огня, воды и высоких обрывов.
Первые лучи дня, подобно дрожащему дыханию рассвета, коснулись каждого на равнине, взбудоражив и людей, и животных. Под финальный, гулкий рокот кимвалов, гонгов и труб ламы вновь надели свои алые головные уборы. Орда вздрогнула, заскрипели колеса, и караван наконец тронулся. Великое переселение, прерванное долгим привалом здесь, на юго-восточной окраине Европы, возобновилось.
За Мугоджарскими горами, черневшими на фоне предрассветной зари, лежала Азия.
— На всё воля Небес, — промолвил Лоузанг.
Колеса повозок с сухим хрустом прорезали снежный наст, оставляя за собой длинные, блестящие на солнце колеи. Копыта животных едва касались кристальной ледяной корки. Солнце взошло в пронзительно-синее зимнее небо. Бескрайняя белая равнина, холодная и безмятежная, простиралась до самого горизонта, где лишь на востоке начали отчетливее проступать горные кряжи. Люди — особенно женщины и дети — густо натирали лица румянами, спасаясь от слепящего отражения света в снегах. Теперь, когда путь возобновился, казалось, будто бесконечное движение и не прекращалось вовсе, — и всё же каждый успел перевести дух; даже старики и немощные, казалось, обрели второе дыхание.
День выдался морозным, но безветренным. Погода благоприятствовала долгому переходу: ярко освещенный мир вокруг выглядел пустынным и безобидным.
Или лишь казался таковым.
Тем не менее, воины арьергарда под началом князя Бамбара, переговариваясь на ходу и то и дело наклоняясь, чтобы подобрать с земли случайную оброненную безделушку — шелковую ленту из волос знатной дамы или серебряный бубенчик с упряжи богача, — время от времени бросали взгляды назад, внимательно вглядываясь в западный горизонт.
Позади не было ничего подозрительного: лишь редкие костры, еще тлеющие под холодным небом, да стаи черных ворон и стервятников, лениво кружащих над остывшими стоянками и свежими могилами.
В шестидесяти верстах впереди авангард, пробивавший тропу в нетронутой снежной целине, также не терял бдительности, ведя непрерывное наблюдение. Но путь оставался спокойным. Когда солнце взошло к зимнему зениту, воины то тут, то там заводили песни, радуясь тому, что они живы и продолжают путь, наслаждаясь ясным морозным днем. К полудню путники нет-нет да и поглядывали на холмы, но те хранили молчание — ни движения, ни признаков жизни, лишь всё те же черные птицы, изредка прорезавшие крыльями морозный воздух над их головами.
К закату солнце стало клониться к горизонту, и среди расщелин лежащих впереди холмов отчетливо залегли густые черные тени, длинными полосами растянувшись между заснеженными скалами и деревьями. Для торгутов Мугоджарские горы, этот отрог Уральского хребта, были долгожданным убежищем, оплотом против нападения русских — каменной стеной между двумя мирами, на более древний из которых они теперь возлагали все свои надежды. Приближаясь к темнеющим склонам, люди не скрывали воодушевления: песни звучали громче, а колонны охватило трепетное волнение, стоило Мугоджарам вырасти прямо перед ними.
Авангард, пришпорив коней, пустился в галоп, штурмуя пологий склон перевала.
И вдруг тишину разорвал сухой треск мушкетного выстрела.
Мир словно замер. Наступила тишина — тяжелая, звенящая, почти осязаемая.
Откуда раздался выстрел? Кто стрелял?
Длинная стена Мугоджар оставалась недвижной, как и прежде.
На севере величественно возвышался Дарик-Таг — гребень, взметнувшийся ввысь почти на полверсты под гнетом вечных снегов. Отвесные гранитные скалы, с которых то и дело осыпалась снежная пыль, безмятежно отсвечивали в лучах уходящего солнца. В их суровых боках местами чернели глубокие расщелины, до краев забитые снегом и окутанные густой, непроглядной тенью.
Перевал, зажатый между вершинами Джанан и Джакси-Таг, чуть южнее Дарик-Тага, был единственной брешью в этом каменном кольце, единственным путем, где темное ущелье позволяло пройти вьючным животным и тяжело груженным повозкам.
Вокруг царила мертвая тишина: застыли гранитные склоны, замерли тени, притаившиеся в глубоких каменных разломах.
Ряды воинов, сбитые с толку, но по-прежнему не теряющие осторожности, медленно тронулись с места.
И в этот миг тишину вновь разорвали выстрелы. Один из воинов, вскрикнув, схватился за бок и повалился на снег.
На длинном склоне, в самом жерле перевала, заклубился пороховой дым, поднимаясь из-за заснеженных валунов, чьи бока отливали мертвенной синевой в сумерках ущелья.
Сквозь всю орду — от края до края, среди людей и скота, внезапно впавших в оцепенение, — словно порыв ледяного ветра, пронесся озноб первобытного ужаса.
Воздух раскололи резкие команды:
— Стрелкам спешиться! Лучники, в прикрытие! Копейщики и мечники — в арьергард!
Но в таких приказах была невелика нужда, лишних слов не требовалось: воины действовали с отточенной, почти механической слаженностью. Всадники с мушкетами вмиг соскочили с коней, которых тут же увели в тыл. Припав плашмя к холодному снегу, стрелки, вжимаясь в склон, поползли вверх, к перевалу. Следом, в нагрудниках из грубой сыромятной кожи, двинулись лучники; их огромные луки были натянуты до предела, а длинные двухфутовые стрелы (1 фут = 30,48 см) — готовы сорваться в полет над головами товарищей. За ними, укрываясь за плетеными щитами, плотной стеной выступили копейщики и мечники.
Над рядами взметнулось сине-белое знамя торгутов.
Убаши, Темуру и Момотубаш сгрудились для краткого совета. Старые воины были единодушны.
— Этот перевал можно удержать при лобовой атаке, — сказал Темуру. — Если мы не готовы положить здесь целую армию — неважно, кто бы там ни прятался в камнях и сколько их, — преимущество останется за ними.
Убаши в задумчивости покусывал ус, глядя на темные скалы.
— Верно, — согласился Момотубаш. — Нужно имитировать яростный натиск прямо перед перевалом, заставить их поверить в наши намерения атаковать их в лоб. А тем временем — скрытно — мы ударим им во фланг и в тыл.
— Так и сделаем, — кивнул Темуру.
Убаши еще мгновение молчал. Только вчера — да что там, еще минуту назад — всё казалось таким безмятежным! Хан с горечью смотрел на коварный проход. Но стоило вновь раздаться сухому треску мушкетов и крикам раненых на склоне, как черты хана ожесточились, превратившись в застывшую маску.
— Да будет так, — произнес он. — Пусть свершится!
И над войском взвилось великое алое боевое знамя, словно сорванная маска, обнажив страшный лик древнего монгольского бога войны.
Начался штурм перевала.
Убаши остался командовать на склоне. Темуру с крупным отрядом устремился на север в поисках прохода среди холмов, чтобы в паре с Момотубашем, наступающим с юга, ударить врага в тыл. Тем временем небольшие группы под началом Чокту, Рабдана и Субэдэя получили приказ обойти перевал по самому гребню.
Субэдэй искал подъем к вершине по отвесной стене Джанан-Тага. Сначала он сбился с пути, выбрав глубокую расщелину, которая уперлась в тупик. Подав сигнал, воин развернул отряд назад. Вскоре им удалось отыскать крутой овраг, заваленный обломками скал и снегом — путь был рискованным, но проходимым. Субэдэй первым двинулся вперед, и его конь, уверенно карабкаясь вверх, потянул всадника к самому гребню.
Достигнув вершины, он дождался своих людей и в последний раз оглянулся на оставленную позади Европу. До самого горизонта, настолько далеко, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные, тревожные колонны людей и скота, озаренные золотистым светом заката. Азиатская сторона холмов, плавно уходящая на восток, уже тонула в ранних сумерках, отчего глубокие сугробы отливали холодной синевой. На мгновение Субэдэй замер на водоразделе, охваченный странной, необъяснимой, щемящей печалью, в которой причудливо сплелись горечь расставания и торжествующий восторг перед грядущим.
Внизу, в глубокой синей тени холмов, он приметил воинов Темуру: они приближались с севера, стремительно и бесшумно разливаясь по азиатской равнине. Его собственные люди уже собрались на гребне, и Субэдэй подал сигнал к выступлению.
Склон Джанан-Тага спускался к перевалу террасами, усеянными валунами и корявыми низкорослыми деревьями. Местами из-под снега пробивались кусты стланика; там, где ветер выдул глубокие ниши, они напоминали затаившихся белых дикобразов. На противоположной стороне, где рельеф Джакси-Тага повторял суровые очертания гор, из-за каменных нагромождений показались люди Чокту, начавшие свой спуск по склону.
Из ущелья, лежавшего между ними, доносились приглушенные крики и сухие хлопки ружейных выстрелов; время от времени в застывшем морозном воздухе отчетливо проступали сизые облачка порохового дыма.
Субэдэй и его всадники осторожно двинулись вперед.
Кто-то сдвинул с места валун. С резким звуком, подобным треску ломающегося льда, глыба сорвалась вниз и, набирая бешеную скорость, покатился по плотному насту. Субэдэй бросился наперерез, пытаясь преградить путь камню, но тщетно: тот мчался еще быстрее, с хрустом ломая сосновый стланик и вспарывая снежный покров глубокими рваными бороздами, пока, наконец, не рухнул с грохотом в ущелье.
В тот же миг из глубины перевала донеслись крики — враги оказались куда ближе, чем предполагалось. Похоже, засада была устроена прямо под нижней террасой. Из-за укрытий осторожно высунулись головы; люди, судорожно вцепившись в обледенелые выступы, испуганно взирали вверх, пытаясь разглядеть, откуда прилетел валун.
— Каракалпаки! — с презрением выкрикнул один из торгутов и, забыв об опасности, ринулся вперед. В ту же секунду сверкнуло дуло мушкета, раздался выстрел, и всадник вместе с конем рухнул в бездну.
Остальные поспешно спешились, прячась за валунами и готовя мушкеты к бою.
— Назад! По коням! — скомандовал Субэдэй. Он знал: на этих кручах, среди льда и камней, торгутские лошади куда надежнее людей. — Рассредоточиться! Огонь!.. Вперед, не спеша!
Грянули выстрелы.
Несколько каракалпаков, сраженные пулями, сорвались со скал, остальные вжались в камни. Вдруг воздух прорезал свист: длинное копье с лету едва не задело Субэдэя. Боец, стоявший позади, поймал его на излете, разглядел искусную резьбу на ясеневом древке с пучком перьев, украшавшим наконечник, и воскликнул:
— Киргиз-кайсаки!
В этот же миг из ущелья, карабкаясь по крутым склонам, на террасу с диким воем хлынула орда свирепых воинов — киргизов Младшего жуза, заклятых врагов торгутов. Стало ясно: киргизы объединились с каракалпаками — тучными и неповоротливыми южанами с берегов Арала, — чтобы преградить торгутам путь в Азию. Но союзники, судя по всему, уже успели перессориться: один из киргизов, прорываясь вперед мимо неуклюжего каракалпака, с такой яростью ударил его, что тот с предсмертным криком полетел в пропасть. Одержимые жаждой крови, подобно тем, кто почуял предательство, киргизы ринулись в атаку.
У торгутских стрелков не оставалось времени на перезарядку. Мушкеты вмиг оказались за спиной, и в их руках блеснули мечи, ножи и копья. В воздухе стоял неистовый гвалт. Огнестрельного оружия у нападавших почти не было — лишь редкие карабины да старые кремневые пистолеты. Один из них, оказавшись совсем рядом с Субэдэем, вскинул оружие. Он уже стрелял из него прежде. Лицо его почернело от пороховой гари, а в зубах он крепко сжимал тлеющий уголек. Но в этот раз, стоило ему наклониться к затравочной полке, чтобы поджечь порох, как заряд сдетонировал прямо ему в лицо. Когда едкий дым рассеялся, стрелок пошатнулся, ослепленный и изуродованный внезапным взрывом.
Впрочем, основная сеча разворачивалась иначе: киргизы сошлись с торгутами в ближнем бою на мечах и копьях. На белой террасе, оглашая воздух неистовыми воплями, схлестнулись враждующие стороны, и лишь верные своему делу кони стояли неподвижно, словно изваяния. Губы Субэдэя невольно оскалились. Сердце бешено колотилось в груди. Выхватив меч, он яростно выкрикнул:
— Я-боннах!
Но когда клинок, пробив тонкий кожаный щит, вошел в плоть так легко, словно нож в мягкое масло, его охватила гадливость. Взгляд киргиза, еще мгновение назад горевший лютой ненавистью, начал меркнуть. Выдергивая меч, Субэдэй сквозь несмолкаемый гул битвы явственно услышал этот омерзительный хлюпающий звук, а на лезвии остались кровь и клочья плоти.
О, война оказалась совсем не похожей на потасовку с Бераном — это было нечто совсем иное. Убийство оказалось совсем не таким, каким он представлял…
Но времени на раздумья не оставалось. Вокруг, один за другим, падали сраженные торгуты. На противоположной стороне перевала кипела не менее ожесточенная битва: люди Чокту в безрассудном порыве прорвались к самым скалам, превратив узкий покатый выступ в арену для кровавой бойни. Воины – и торгуты, и киргизы — срывались друг за другом в зияющую внизу бездну.