Админ Данте. Круг 1. Лимб

1

Глава 1. Микроволновка как способ познания вечности

Суббота — это день, когда нормальные люди спят до обеда, пьют кофе с корицей и строят планы на вечер. Ну, или хотя бы просто валяются в кровати, глядя в потолок и ни о чём не думая.

У меня, Дмитрия Дантеса, двадцати восьми лет от роду, суббота была днём, когда я стоял в душном мебельном гипермаркете «Шкаф и точка» и собирал очередной кухонный гарнитур. Вернее, даже не собирал, а переставлял витрину с микроволновками, потому что начальнику отдела Андрею Викторовичу, или просто Викторычу, в очередной раз что-то там привиделось в его лысеющей голове.

— Дантес! — раздался его скрипучий голос откуда-то из-за стеллажей. — Ты где там застрял? Витрину с СВЧ уже час как надо перетащить! У нас новая коллекция обеденных столов, а ты тут со своими коробками копаешься!

Новая коллекция обеденных столов. Звучит так, будто в Лувре экспозицию обновляют, честное слово. На деле, три фанерных стола с маркировкой «эконом-сегмент», которые развалятся через полгода, если на них поставить что-то тяжелее тарелки с пельменями. Но Викторыч говорил об этом с таким пафосом, будто лично принимал роды у каждого стула в этом магазине.

Я закатил глаза, что, учитывая мой рост метр восемьдесят пять и общую потрёпанность жизнью, выглядело, наверное, комично. Ну, если бы кто-то смотрел. Но смотреть было некому, покупатели в субботний час пик носились по залу, как муравьи, у которых разрушили муравейник и теперь им срочно нужен новый диван.

— Уже иду, Викторыч! — крикнул я в ответ, откладывая в сторону шуруповёрт и вытирая руки о форменную жилетку болотного цвета. Жилетка эта была мне велика размера на два, пахла какой-то химией и, кажется, помнила ещё те времена, когда магазин назывался просто «Шкаф». Без точки. Точку добавили, когда провели ребрендинг. Смысла не добавили, а точку — да. Прогресс.

Я как раз закончил собирать последний ящик выставочного комода и теперь должен был перетащить три микроволновки с одной тумбы на другую. План был прост, как всё в моей жизни, взять коробку, отнести на десять метров левее, поставить красиво, повторить. План меня устраивал. Никаких сюрпризов.

Сюрпризы, впрочем, начались сразу, как только я взял в руки первую коробку.

Дело было в стажёре. Его звали Аркаша, ему было девятнадцать, и он был настолько старательным, что аж зубы сводило. Аркаша пришёл к нам две недели назад по программе «Молодые кадры» и с тех пор пытался доказать всем, что он будущее этой компании. Будущее выражалось в том, что он мыл полы три раза в день, вытирал пыль с каждой полки и пытался продать людям расширенную гарантию на табуретки.

Честно говоря, я его даже немного уважал. Не за ум, а за упорство. Умом парень не блистал, но энергии у него было столько, что хватило бы на небольшой город. И вот эта самая энергия сейчас была направлена на то, чтобы превратить пол отдела кухонных гарнитуров в подобие катка.

— Аркаша, ты опять полы намыл? — спросил я, чувствуя, как подошвы форменных ботинок скользят по глянцевой поверхности ламината.

— Да, Дмитрий Николаевич! — радостно отрапортовал он, появляясь из-за угла с ведром и шваброй. — Специальным средством! Для блеска! Смотрите, как сияет!

Сияло и впрямь так, что можно было смотреться, как в зеркало. Одно «но»: специальное средство для блеска, судя по всему, состояло на девяносто процентов из силикона, который делал поверхность скользкой, как лёд на катке.

— Аркаш, — сказал я максимально спокойно, хотя внутри уже зрело нехорошее предчувствие. — Ты читал инструкцию к средству?

— А что её читать? — он жизнерадостно пожал плечами. — Я на глаз развёл. Ну, чтоб наверняка. Чтоб блестело!

— Оно блестит, да. Но по нему же ходить нельзя.

— Почему? Я уже прошёлся. Ну, упал пару раз. Но это ничего!

Я глубоко вздохнул и посмотрел на коробку в руках. Микроволновая печь, вес, двенадцать килограммов. В коробке ещё пенопласт, инструкция и гарантийный талон. Тяжёлая дура, короче. И вот с этой дурой мне предстояло пройти десять метров по полу, который сейчас обладал сцеплением хуже, чем мокрая плитка в бассейне.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос. — Димон, ты справишься. Ты же профессионал. Сборщик мебели первого разряда. Ты можешь собрать шкаф-купе с закрытыми глазами, ты можешь...

— Дантес! — снова заорал Викторыч. — Я кому сказал?!

— Иду, мать твою!

Я осторожно, очень осторожно двинулся вперёд. Первые несколько шагов дались относительно легко, я шёл медленно, ставя ногу на всю стопу, как пингвин. Коробка закрывала мне обзор, но я помнил планировку отдела наизусть. Сейчас прямо, потом мимо стеллажа с вытяжками, поворот налево, и вот она, витрина с бытовой техникой.

Проходя мимо стеллажа, я краем глаза заметил ценник, висящий на одной из вытяжек. «Ультрасовременная модель с турбо-режимом. Скидка 30%». Тридцать процентов скидки на вытяжку, которая в турбо-режиме гудит, как взлетающий боинг. Отличное предложение.

Мои мысли текли в привычном саркастическом русле, когда левая нога внезапно поехала вперёд, а правая, повинуясь законам физики, осталась на месте. Точнее, попыталась остаться, но подошва предательски скользнула по силиконовому покрытию, и я с ужасом осознал, что выполняю классический шпагат.

Шпагат я не тянул никогда в жизни. Даже в школе на физкультуре, когда нас заставляли, я позорно пыжился и не мог опуститься ниже, чем на полметра от пола. Сейчас же организм, видимо, решил наверстать упущенное за все двадцать восемь лет.

Мышцы в паху пронзила острая боль. Я взвыл.

— А-а-а-а!

Коробка с микроволновкой вылетела из рук и, кувыркаясь, полетела в сторону стеллажа. Я же, потеряв равновесие окончательно, завалился назад. Помните, я говорил про стеллаж с вытяжками? Так вот, он оказался прямо на траектории моего падения.

Затылок встретился с металлической полкой, на которой стояли три демонстрационные модели вытяжек. Полка была крепкой, китайской, из какой-то хромированной стали. Моя голова оказалась менее крепкой.

Звук удара был глухим и каким-то окончательным. Перед глазами вспыхнули яркие круги, которые быстро сменились тёмными пятнами. Я попытался ухватиться за что-нибудь, но пальцы лишь скользнули по гладкому боку вытяжки, на которой всё ещё болтался идиотский ценник «Скидка 30%».

— Дмитрий Николаевич! — донёсся откуда-то издалека испуганный голос Аркаши.

А потом сверху упала микроволновка.

Не та, которую я нёс. Та коробка отлетела в сторону и теперь валялась где-то у соседнего стеллажа, раскрывшись и рассыпав пенопласт. Нет, на меня упала демонстрационная микроволновка, которая стояла на самой верхней полке стеллажа. Видимо, когда я ударился головой, стеллаж покачнулся, и плохо закреплённая СВЧ решила, что ей пора лететь.

Двенадцать килограммов китайского пластика и магнетрон, усиленные ускорением свободного падения, приземлились мне аккурат на грудную клетку. Я услышал хруст. Не микроволновки, а рёбер.

Боль была такой силы, что я даже не смог закричать. Только открыл рот, как рыба, выброшенная на берег, и сделал судорожный вдох. Воздух пах пластиком, пенопластом и ароматизатором «Морской бриз», который Аркаша, видимо, добавил в своё средство для мытья полов.

В голове, несмотря на нарастающую темноту и шум в ушах, царила удивительная ясность. Сознание работало чётко и быстро, перебирая события последних минут и вынося им свою оценку.

«Итак, Димон, — подумал я. — Ты лежишь на полу в мебельном магазине с проломленным затылком и сломанными рёбрами. На тебе уродливая жилетка болотного цвета. Над тобой разбитая микроволновка. Вокруг, лужа из силиконового средства для мытья полов. Воняет химическим лимоном. Суббота, час пик».

Я попытался пошевелить рукой. Не получилось.

«Стоит признать, это не самый героический способ отправиться на тот свет».

Перед моим внутренним взором пронеслись возможные варианты достойной смерти. Погибнуть, спасая кого-то из огня. Умереть в бою. Броситься под пулю, закрывая собой ребёнка. Да даже просто спрыгнуть с моста, спасаясь от погони, и то было бы круче.

Вместо этого я лежал в отделе кухонных гарнитуров и умирал от того, что стажёр Аркаша не прочитал инструкцию к моющему средству, а микроволновка оказалась плохо закреплена.

«Хоть готовить не придётся», — мелькнула последняя мысль. И я почти улыбнулся ей.

Где-то на периферии слуха раздавались крики. Кажется, Викторыч орал, чтобы вызвали скорую. Какая-то женщина визжала. Аркаша плакал и причитал: «Я не хотел, я не хотел, я только полы помыл...»

Темнота накатывала волнами. Не страшная, не пугающая, а какая-то даже уютная. Как будто засыпаешь после тяжёлого рабочего дня. Рабочего дня, который стал последним. Обидно, конечно. У меня ещё столько планов было. Ну, как планов. Хотел взять отпуск. Съездить куда-нибудь, где нет мебели. И людей, которым нужна мебель. И начальников, которые орут про мебель.

Последним, что я услышал в мире живых, был голос Аркаши:

— Он дышит? Кто-нибудь, проверьте, он дышит?!

«Уже нет, Аркаша», — подумал я. — «Уже нет. Спасибо за блестящие полы».

И темнота приняла меня целиком, без остатка, словно я нырнул в чёрную воду и не собирался всплывать.

Сознание погасло.

На несколько мгновений, которые могли быть и секундами, и вечностью, не было вообще ничего. Ни чувств, ни ощущений. Абсолютный ноль. Пустота, в которой я растворился без остатка.

А потом...

Потом я открыл глаза.

Вернее, не открыл. Глаз у меня больше не было. Но я их открыл. Это сложно объяснить, но факт остаётся фактом, я снова мог видеть, слышать и, что самое неприятное, чувствовать. Первым чувством было возмущение.

«Серьёзно? Я умер? Вот так? Из-за микроволновки и стажёра-идиота?!»

Вторым чувством было осознание, что вокруг меня серый туман, а под ногами... ничего. Я висел в пространстве, и единственным твёрдым объектом поблизости был какой-то странный постамент, на котором лежал...

Я присмотрелся.

Это было моё тело.

В болотной жилетке. С бейджиком «Дмитрий Дантес. Сборщик мебели». С выражением крайнего недоумения на мёртвом лице. Даже после смерти моя физиономия выглядела так, будто её владельца обсчитали на кассе.

— Ну, — произнёс я вслух, и голос прозвучал глухо, как через вату, — хотя бы на том свете не придётся выслушивать Викторыча.

Я ошибался. На том свете меня ждало кое-что похуже начальника отдела продаж... впрочем, это уже совсем другая история.

---

Серое пространство, в которое я попал после того, как моё бренное тело осталось лежать на полу мебельного магазина, больше всего напоминало зал ожидания. Но не обычный зал ожидания, где люди сидят на относительно удобных креслах, листают журналы и ждут своего рейса.

Нет.

Это был зал ожидания, спроектированный, по всей видимости, архитектором, который всю жизнь работал в жанре «депрессивный минимализм» и ни разу не видел живого человека. Серые стены уходили куда-то в бесконечность вверх, теряясь в таком же сером тумане. Серый пол, на котором не было ни единой трещинки, ни единого пятнышка, тянулся во все стороны, насколько хватало глаз. Серый свет, непонятно откуда берущийся, не давал теней, отчего всё вокруг казалось плоским и ненастоящим.

И посреди всего этого великолепия стояла Очередь.

Не просто так это слово с большой буквы. Очередь заслуживала уважения. Она была древней. Она была монументальной. Она была, мать её, бесконечной.

Представьте себе змею. Потом представьте, что эта змея состоит из миллионов человеческих фигур. Потом представьте, что эта змея извивается, уходит за горизонт, теряется в сером тумане и, кажется, замыкается сама на себя где-то в другой галактике. Примерно так выглядела Очередь душ, ожидающих своей регистрации в загробном мире.

Я пришёл в себя уже стоящим в этой очереди.

Как я здесь оказался? Что было между моментом, когда микроволновка проломила мне грудную клетку, и моментом, когда я открыл глаза в этом сером чистилище? Ни малейшего понятия. Видимо, процесс перемещения души в загробный мир занимает какое-то время, и сознание просто отключается на период транспортировки. Как в самолёте, взлетаешь, засыпаешь и просыпаешься уже в другом городе. Только вместо города, непонятное серое нечто, а вместо самолёта — факт твоей собственной смерти.

Я потратил несколько секунд на то, чтобы осмотреть себя. Выглядел я так же, как и при жизни. Те же руки, те же ноги, та же дурацкая жилетка болотного цвета с бейджиком «Дмитрий Дантес. Сборщик мебели». Видимо, в загробном мире действовал дресс-код «в чём умер, в том и ходи». Интересно, а те, кто умер в душе, так и стоят тут голышом? Или те, кто умер в костюме клоуна? Хотя клоунов, наверное, в Рай не пускают. Или в Ад. Клоуны — это вообще отдельная статья.

— Простите, — раздался робкий голос справа.

Я повернул голову.

Рядом со мной стоял мужчина лет тридцати пяти, в мятом офисном костюме, с галстуком, съехавшим набок, и с выражением лица человека, который только что обнаружил, что его бухгалтерский отчёт не сходится на три копейки. На носу у него сидели очки с толстыми линзами, и он нервно поправлял их каждые несколько секунд.

— Простите, — повторил он. — Вы не подскажете, это очередь в... ну... туда?

Он неопределённо махнул рукой куда-то вперёд.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Я тут вообще впервые. Буквально пять минут как умер.

— О, — очкарик понимающе кивнул, будто ему каждый день сообщали о том, что кто-то умер пять минут назад. — Сочувствую. А я уже три дня стою. Или три года? Тут сложно с временем.

— Три дня?! — я невольно повысил голос. — Серьёзно?

— Ну, может, и не три дня. Может, тридцать лет. Я не уверен. Тут нет ни часов, ни смены дня и ночи, ничего. Просто серый свет и всё. Я пытался считать по пульсу, но у меня пульса нет. Попробовал считать по морганиям, но я не уверен, моргаю ли я вообще. Это, знаете ли, дезориентирует.

Он говорил быстро, немного запинаясь, и было видно, что ему очень хочется с кем-то поговорить. Одиночество в очереди, судя по всему, было той ещё пыткой.

— А как вы умерли? — спросил я, просто чтобы поддержать разговор. В конце концов, если нам предстоит стоять тут вечность, лучше познакомиться с соседями.

— О, это очень глупая история, — очкарик смущённо поправил галстук. — Я бухгалтер. Старший бухгалтер «Промстройинвестпроекта». И я умер от скуки.

— От скуки? — я недоверчиво приподнял бровь. — В смысле, в буквальном смысле от скуки?

— В самом буквальном. У нас было совещание по бюджетированию на третий квартал. Начальник департамента, Семён Аркадьевич, взял слово и начал рассказывать о новых методиках расчёта амортизации. И он говорил. И говорил. И говорил. Шесть часов подряд, без перерыва. С графиками, таблицами и диаграммами. На седьмом часу я почувствовал, как моё сердце просто остановилось. Врачи потом сказали, острая сердечная недостаточность. Но я-то знаю, что это была просто скука. Смертельная скука.

Он замолчал и тяжело вздохнул. Потом посмотрел на меня с надеждой:

— А вы?

— Микроволновка, — коротко ответил я.

— Что, простите?

— Микроволновка. Упала на меня. В мебельном магазине. Я поскользнулся на мокром полу, ударился головой о стеллаж, а сверху прилетела микроволновка.

Очкарик несколько секунд переваривал информацию. Потом его губы дрогнули.

— Простите, — сказал он, давясь. — Я не хотел смеяться. Это ужасная смерть.

— Смейтесь, — великодушно разрешил я. — Я сам смеюсь. Вернее, смеялся бы, если бы не было так обидно.

— Нет-нет, я не буду, — он мужественно сдерживался, но глаза его предательски блестели. — Просто... микроволновка... Это даже хуже, чем моя скука.

— Спасибо за поддержку.

— Я не хотел вас обидеть! Меня зовут Игорь, кстати. Игорь Семёнович. Бывший старший бухгалтер.

— Димон. То есть Дмитрий. Дантес. Бывший сборщик мебели.

Я огляделся по сторонам. Очередь вокруг нас жила своей жизнью. Люди, если их можно было так назвать, стояли, сидели и лежали прямо на сером полу. Кто-то разговаривал с соседями, кто-то смотрел в одну точку отсутствующим взглядом, кто-то пытался пролезть вперёд, но натыкался на невидимую преграду и возвращался на место. Система была отлажена, каждый стоял ровно там, где должен был стоять, и двигался только тогда, когда очередь продвигалась.

— Давно тут стоите? — спросил я у Игоря, просто чтобы что-то спросить.

— Я же говорю, не знаю. Может, три дня. Может, три года. Я пытался засекать время по движению очереди, но она движется неравномерно. Иногда мы стоим на месте несколько часов подряд, иногда делаем десять шагов за минуту. Это какая-то хаотическая система. Я пробовал строить графики, но без данных это невозможно.

— Вы даже после смерти пытаетесь строить графики?

— А что ещё делать? — он беспомощно развёл руками. — Я бухгалтер. Я не умею по-другому.

Я хотел ответить что-то саркастичное про бухгалтеров и их привычки, но в этот момент над очередью разнёсся металлический голос. Он доносился откуда-то сверху, из серого тумана, и звучал так, будто робот читал инструкцию к стиральной машине:

— Внимание, граждане грешники. Сохраняйте спокойствие. Ваше обращение будет рассмотрено в порядке живой очереди. Ориентировочное время ожидания составляет двести лет. Приносим извинения за временные неудобства.

По очереди прокатился тяжёлый коллективный вздох.

— Двести лет?! — я аж поперхнулся. — Он сказал двести лет?!

— Ну, — Игорь философски пожал плечами, — они всегда так говорят. В первый день я тоже возмущался. Потом привыкаешь. Знаете, тут многие стоят уже не первую сотню лет. Вон тот дедушка, — он кивнул куда-то вперёд, — говорит, что застал ещё старую систему. Тогда вообще талонов не было, просто стояли и ждали. Талончики ввели где-то в тысяча восемьсот каком-то году.

— И никто не возмущается?!

— А кому возмущаться? Ангелов-администраторов нет, демонов-контролёров нет, одни души. Кричи не кричи, никто не услышит.

Я не собирался с этим мириться. Я вообще по жизни был не из тех, кто молча стоит в очереди. В мебельном магазине я всегда пролезал в столовую без очереди, а когда кто-то возмущался, делал лицо «я тут работаю, мне можно». Сейчас у меня не было лица «мне можно», но была злость. Злость — это тоже неплохое топливо.

— Эй! — заорал я, задрав голову к серому потолку. — Эй, вы там, наверху! У меня встреча в Аду вообще-то! Мне нельзя ждать двести лет!

Металлический голос, который до этого замолчал, снова ожил:

— Гражданин грешник, ваше обращение зафиксировано. Номер вашего талона: девять миллиардов девятьсот девяносто девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять. Пожалуйста, ожидайте.

— Девять миллиардов?! — я опустил глаза и только сейчас заметил, что в моей левой руке зажат маленький бумажный талончик. Точно такой же, как в обычных поликлиниках, только вместо номера длиннющая строка цифр. Я поднёс его к глазам и пересчитал. Действительно, десять цифр. 9 999 999 999. Красивое число, ничего не скажешь.

— Это что, — спросил я у Игоря, — я девятимиллиардный клиент?

— Нет, нумерация идёт в обратную сторону, — пояснил он тоном опытного завсегдатая. — Сейчас обслуживается номер один. Или около того. Видите табло?

Я посмотрел туда, куда он показывал. Над головами очереди, метрах в ста впереди, висело огромное электронное табло, похожее на те, что в аэропортах показывают время вылета. На табло горели яркие красные цифры: «Обслуживается: 000 001». И ниже: «Среднее время обслуживания одной души: 0,0001 секунды».

— Подождите, — я напряг свой математический аппарат, который не использовался со школьных времён. — Если они обслуживают одну душу за одну десятитысячную секунды, то... это же...

— Это примерно двести пятьдесят тысяч лет ожидания, если считать грубо, — спокойно сказал Игорь. — Но я думаю, что они преувеличивают. Может, всего сто тысяч. Или сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят тысяч лет?!

— Ну да. Но вы не переживайте, тут время идёт иначе. Может, вы и не заметите.

Я ошарашенно замолчал. Сто пятьдесят тысяч лет в очереди. Это было... я даже не мог подобрать слово. Я думал, что после смерти меня ждут котлы с кипящим маслом, черти с вилами, грешники на сковородках. К такому я был морально готов. Ну, не то чтобы готов, но в моём представлении Ад выглядел именно так. Огонь, сера, крики и демоны. Классика жанра.

А вместо этого, очередь. Бесконечная, бюрократическая, абсурдная очередь, в которой души стоят сотни тысяч лет, чтобы просто зарегистрироваться.

Я открыл было рот, чтобы высказать всё, что думаю об этой системе, но тут стоящая впереди женщина лет сорока, до этого молчавшая, обернулась и устало сказала:

— Не тратьте силы, молодой человек. Мы все через это прошли. Фазы отрицания, гнева, торга. Я лично на стадии принятия. Уже лет тридцать как на стадии принятия.

— И давно вы тут стоите? — спросил я.

— Я умерла в тысяча девятьсот девяносто втором, — ответила она. — Роды. Врачи не справились. И с тех пор я здесь. Сначала я плакала. Потом кричала. Потом пыталась пролезть без очереди. Один раз даже добралась почти до начала, но система меня вернула обратно. Теперь я просто стою и жду.

— И сколько вам ещё ждать?

— По моим подсчётам, около ста восьмидесяти тысяч лет. Если, конечно, система не зависнет. А она зависает. Регулярно. Вот в прошлом тысячелетии был сбой, и мы простояли на месте лет тридцать. Никто не двигался.

— Это ужасно, — только и смог сказать я.

— Это Ад, молодой человек, — женщина грустно улыбнулась. — Чего вы ожидали?

Я оглядел очередь. Тысячи, десятки тысяч, миллионы людей. Мужчины, женщины, старики и дети. Все стояли с потерянными лицами, прижимая к груди свои талончики. Кто-то переговаривался с соседями, кто-то сидел прямо на полу, поджав ноги, кто-то лежал, безучастно глядя в серый потолок. Это была самая большая очередь, которую я видел в своей жизни. И самая безнадёжная.

— И что, нельзя как-то ускорить? — спросил я с надеждой. — Ну, там, VIP-статус? Блат? Коррупция? Я слышал, в Аду это приветствуется.

— Говорят, есть, — Игорь понизил голос до шёпота, наклонившись ко мне. — Говорят, можно дать взятку демону-регистратору. Но чтобы дать взятку, нужно до него добраться. А чтобы добраться, нужно пройти очередь. Замкнутый круг.

— А ещё говорят, — вставила женщина, — что иногда система глючит, и кого-то перебрасывает в начало очереди без причины. Но это очень редко. Раз в сто лет, может. И никто не знает, как это работает.

— Ага, — я задумчиво почесал затылок. — Значит, нужно надеяться на глюк системы?

— Или смириться, — пожала плечами женщина. — Я лично предпочла смириться.

Я не хотел смиряться. Я вообще никогда не смирялся. В школе, когда меня хотели оставить на второй год, я не смирился, а каким-то чудом сдал экзамены и переполз в следующий класс. В институте, когда меня хотели отчислить за прогулы, я не смирился, а нашёл подход к декану (подход заключался в ящике коньяка, но это детали). На работе, когда Викторыч орал и требовал невозможного, я не смирялся, а просто делал по-своему и получалось нормально.

Я не умел смиряться. Это было моё проклятие и моё спасение.

— Значит, будем надеяться на глюк, — резюмировал я. — Или на чудо. Или на что угодно, лишь бы не стоять тут сто пятьдесят тысяч лет.

— Вы оптимист, — сказала женщина. — Это хорошо. Оптимисты тут долго не задерживаются. Либо быстро проходят, либо быстро ломаются.

— Я не оптимист, — возразил я. — Я циник. А циники не ломаются. Мы гнёмся, но держимся.

Игорь хотел что-то сказать, но его перебил металлический голос:

— Внимание. Обнаружен технический сбой. Номер девять миллиардов девятьсот девяносто девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять. Пожалуйста, пройдите к терминалу номер семь для ускоренной регистрации. Повторяю: номер девять миллиардов...

Я не дослушал. Девять миллиардов и ещё куча девяток — это был мой номер!

— Это я! — заорал я, подпрыгивая на месте. — Это мой номер! Сбой! Глюк! Я же говорил!

По очереди прокатилась волна удивлённого шёпота. На меня смотрели с завистью, с надеждой и с недоверием. Кто-то попытался схватить меня за руку, но невидимая сила мягко, но настойчиво отодвинула их в сторону. Пространство передо мной расчистилось, и впереди зажглась яркая стрелка, указывающая путь.

— Идите, — сказал Игорь, и в его голосе была искренняя радость. — Идите, пока система не передумала!

— А вы?

— А мы постоим. Мы привыкли. Может, тоже когда-нибудь повезёт.

Я посмотрел на него, на женщину, на других людей в очереди. Они стояли и будут стоять. Может, сто лет. Может, двести тысяч. А мне выпал шанс.