Админ Данте. Круг 1. Лимб

— Можно, — кивнул Вергилий. — Но апелляции рассматривает Канцелярия, а Канцелярия находится в Девятом круге. Чтобы туда попасть, нужно пройти все предыдущие. Так устроена система. Никаких лифтов, никаких коротких путей. Только пешком, только по кругам, с печатями и разрешениями.

— Печатями?

— Каждый круг выдаёт свою печать. Без печати предыдущего круга тебя не пустят в следующий. Таковы правила.

— А что нужно, чтобы получить печать?

— Зависит от круга, — Вергилий пожал плечами. — Я в каждом круге бываю раз в сто лет, не чаще. Детали не помню.

Я взвесил все за и против. Сделка выглядела неплохо. Я помогаю Вергилию с посылкой, он помогает мне пройти Ад. В конце я подаю апелляцию, и если повезёт, меня возвращают обратно. В тело, которое, правда, сейчас лежит в морге с проломленной грудной клеткой. Ну, или дают новое. Или переселяют в Рай. Или куда-нибудь ещё.

В любом случае, альтернативой было стоять в очереди сто пятьдесят тысяч лет. А это, как ни крути, худший вариант.

— Ладно, — сказал я. — Согласен. Я помогу вам с посылкой, вы помогаете мне с кругами.

— Отлично! — Вергилий просиял. — Тогда идём. Нам нужно попасть в Лимб до обеда, иначе проклятая овсянка кончится, и я останусь голодным до ужина.

— Проклятая овсянка? Вы о ней уже второй раз упоминаете.

— Узнаешь, — мрачно пообещал он. — Это одна из главных пыток Лимба. Хуже, чем споры философов. Хуже, чем бюрократия. Хуже, чем всё.

Я хотел расспросить подробнее, но Вергилий уже шагал вперёд, и мне пришлось ускориться, чтобы не потерять его в сером тумане.

— А почему у вас лицензия номер два? — спросил я, догоняя его. — Что случилось с номером один?

— Номер один был у Харона, — не оборачиваясь, ответил Вергилий. — Но его лицензию отозвали. Слишком много душ перевозил за раз, нарушал технику безопасности. Однажды опрокинул лодку, и души упали в Стикс. Скандал был страшный.

— И что с ним стало?

— Работает теперь в архиве. Перебирает карточки умерших. Самая скучная работа в Аду. Для Харона это хуже любой пытки.

— А лицензия номер один?

— Не используется. Заблокирована до выяснения обстоятельств. Бюрократия, чтоб её.

Я усмехнулся. Бюрократия, судя по всему, была главным проклятием не только мира живых, но и мира мёртвых. Что ж, по крайней мере, это было привычно.

Мы шли сквозь серый туман, и постепенно я начал различать впереди какие-то очертания. Сначала это были просто тёмные пятна на сером фоне, потом они становились всё чётче, и в конце концов я понял, что мы подходим к огромной арке.

Арка была сложена из серого камня и украшена надписью на латыни. Буквы светились тусклым красным светом, и я, хоть и не знал латыни, каким-то образом понял смысл написанного:

«Оставь надежду, всяк сюда входящий».

— Это оно? — спросил я. — Та самая надпись?

— Ага, — Вергилий кивнул. — Данте её очень точно описал. Одна из немногих вещей, которые он не переврал. Правда, он не упомянул, что рядом есть ещё одна табличка.

— Какая?

— «Администрация не несёт ответственности за оставленные надежды. Багажное отделение налево. Камера хранения направо. Туалет прямо и налево, но он вечно занят».

Я рассмеялся. Смех прозвучал странно в этом сером безмолвии, но мне было плевать. Если уж я попал в Ад, то хотя бы посмеюсь напоследок.

— Ладно, Вергилий, — сказал я. — Ведите. Показывайте ваш Лимб.

— Наш Лимб, — поправил он. — Ты теперь тоже его часть. Добро пожаловать в первый круг, Данте. Добро пожаловать в вечность.

И мы шагнули под арку, оставляя за спиной серую зону ожидания и начиная путь, который изменит всё, и для меня, и для Ада, и, возможно, даже для Небесной Канцелярии.

Но это я понял гораздо позже. А пока я просто шёл за Вергилием, глядя, как серый туман расступается, открывая вид на то, что местные называли Лимбом, вечный санаторий для душ, которым не повезло родиться на пару тысяч лет раньше христианства.

Вдалеке уже виднелись очертания колонн, статуй и длинных одноэтажных корпусов, очень напоминающих советские профилактории. Пахло хлоркой, старостью и, кажется, овсянкой.

Проклятой овсянкой, как сказал бы Вергилий.

— Кстати, — вдруг обернулся он, — ты на поэта-то не очень похож.

— Я знаю, — ответил я. — Я не поэт. Я сборщик мебели.

— Вот и хорошо, — он усмехнулся. — Поэты тут никому не нужны. А сборщики мебели... сборщики мебели — это дефицит. Особенно те, кто умеет чинить розетки и разбирать микроволновки.

— Да что у вас тут с техникой-то такое?

— Увидишь, — загадочно пообещал он. — Всё увидишь. А пока, добро пожаловать в Лимб. Он же — Круг Первый. Он же — Вечный Санаторий. Он же — место, где время течёт как патока.

Мы подошли ближе, и я наконец разглядел детали. Облезлые колонны, покосившиеся статуи с табличками «Не прислоняться», аллею с пустыми скамейками и указателем «Аллея Размышлений». На одной из скамеек сидел человек в древнегреческом хитоне и вязал шарф. На другой — мужчина в чалме читал книгу. На третьей — старик в тряпье спал, прикрыв лицо газетой.

— Это и есть Лимб? — спросил я.

— Это и есть Лимб, — подтвердил Вергилий. — Самое скучное место во Вселенной. Добро пожаловать домой.

И я, Дмитрий Дантес, бывший сборщик мебели, а ныне просто Данте, сделал первый шаг в вечность, которая пахла овсянкой и хлоркой.

2

Глава 2. VIP-бочка и санаторный покой

Путь от арки с надписью «Оставь надежду» до, собственно, Лимба занял у нас около получаса. Или около трёх дней. Или около трёх секунд. В сером пространстве загробного мира время текло совершенно непредсказуемым образом. Иногда мне казалось, что мы идём уже несколько часов, а иногда, что прошло всего лишь мгновение. Вергилий объяснил, что это нормально, время в Аду — штука относительная, и чем глубже ты спускаешься, тем более резиновым оно становится.

— В Лимбе ещё ничего, — сказал он, шагая впереди. — Там хотя бы день с ночью меняются. Ну, условно меняются. Лампочки приглушаются на восемь часов, и все делают вид, что спят. А вот в Девятом круге времени вообще нет. Просто ледяная вечность без начала и конца. Но тебе туда ещё идти и идти.

Мы подошли к лифту.

Я ожидал увидеть что-то эпичное. Вихрь из душ, огненную колесницу, ну или хотя бы гигантскую каменную лестницу, уходящую в бездну. Вместо этого перед нами стояла обычная металлическая дверь с кнопкой вызова, точно такая же, как в любой многоэтажке. Кнопка была облупленной, а над дверью висела табличка: «Лифт. Только вниз. Вверх не поднимает по техническим причинам».

— Вверх не поднимает? — переспросил я.

— А зачем тебе вверх? — резонно возразил Вергилий. — Вверх — это Рай. Туда на лифте не пускают. Туда надо пешком, по лестнице, и то, только после полного очищения. Короче, не твой случай.

Он нажал кнопку. Где-то в шахте загудел механизм, и через минуту двери со скрипом разъехались. Лифт был просторным, с зеркалом на задней стене и поручнями по бокам. Из динамика под потолком лилась тихая, умиротворяющая мелодия — что-то среднее между элеваторной музыкой и похоронным маршем.

— Заходи, — Вергилий шагнул внутрь и придержал дверь. — Не задерживай.

Я вошёл. Двери закрылись. Вергилий нажал единственную кнопку с надписью «Лимб — 1 этаж».

— А где остальные круги? — спросил я. — Их же девять.

— Лифт ходит только до Лимба, — пояснил он. — Дальше пешком. Там система переходов, порталов и троп. На лифте дальше нельзя, техника безопасности. Представляешь, что будет, если лифт застрянет между кругами? Души паникуют, демоны злые, все орут. Пробовали как-то, лет пятьсот назад. Закончилось тем, что лифт застрял между Пятым и Шестым кругом на три недели, а когда его открыли, внутри было... ну, в общем, не будем об этом.

Лифт дёрнулся и начал спускаться. На удивление плавно, я ожидал адской тряски, но вместо этого кабина двигалась мягко и невесомо. Мелодия в динамике сменилась на что-то более бодрое, с флейтой.

— Музыка неплохая, — заметил я.

— Это Орфей записал, — Вергилий кивнул на динамик. — Он теперь тут работает. В лифтовом хозяйстве. Говорит, лучше, чем на поверхности. Там его заставляли играть на арфе перед богами, а тут — тихо, спокойно и зарплата стабильная. И жена не пилит. Ну, Эвридика-то в Раю, а он тут. Развелись они.

— Развелись? В загробном мире можно развестись?

— Можно всё, если правильно заполнить документы. У нас тут, знаешь ли, свобода воли. Хочешь — разводись, хочешь — женись, хочешь — в бочке живи, как Диоген.

Я хотел спросить про Диогена, но тут лифт мягко остановился, и двери открылись.

Первое, что я почувствовал — запах. Он был сложным, многослойным: хлорка, старая штукатурка, немного сырости и что-то неуловимое, кажется, варёные овощи. Пахло, как в коридоре советской поликлиники, где только что помыли полы и принесли обед из столовой.

Второе, что я увидел — колонны.

Огромные, белые, с коринфскими капителями, они уходили вверх метров на пятнадцать и терялись в мягком желтоватом свете, который лился непонятно откуда. Колонны были древними, настоящий античный мрамор, потрескавшийся, с желтоватыми разводами, но всё ещё величественный. А вокруг них...

Вокруг них был санаторий.

Советский санаторий. Или, может, дом отдыха. Я такие видел в детстве, когда родители возили меня в Анапу. Длинные одноэтажные корпуса с облупившейся краской, скамейки с деревянными рейками, клумбы с чахлыми цветами, указатели «Корпус №1», «Корпус №2», «Столовая». Только здесь вместо корпусов были античные постройки, а вместо клумб — каменные руины, обвитые плющом.

— Добро пожаловать в Лимб, — объявил Вергилий, выходя из лифта. — Первый круг Ада. Он же — Прихожая Вечности. Он же — Санаторий имени Сократа.

— Санаторий имени Сократа?! — я вышел следом, оглядываясь по сторонам. — Это официальное название?

— Неофициальное. Официальное — «Лимб, сектор А, античное крыло». Но все зовут санаторием. Потому что это, по сути, санаторий и есть.

Я огляделся подробнее. Прямо перед нами была широкая площадь, выложенная мраморными плитами, некоторые были треснуты, некоторые заменены на бетонные заплатки. Посреди площади стоял фонтан в виде греческой амфоры, из которого тонкой струйкой текла вода. На бортике фонтана сидел тощий человек в хитоне и читал свиток. На соседней скамейке двое стариков играли в шахматы, фигуры были вырезаны, кажется, из кости. Чуть дальше женщина в античном одеянии кормила голубей крошками. Голуби, кстати, выглядели точно так же, как на Земле.

— Где котлы? — спросил я. — Где сковородки? Где черти с вилами?

— Это в нижних кругах, — Вергилий махнул рукой куда-то вниз. — Начиная со Второго. А тут, Лимб. Для тех, кто не грешил, но и не крестился. Типа, хорошие люди, но без билета в Рай. Некрещёные младенцы, добродетельные язычники, античные философы, поэты, герои. Ну, и те, кто умер до Рождества Христова. Их тут большинство.

— И что они тут делают?

— Живут. Гуляют. Спорят. Думают. Читают. В шахматы играют. Вон, видишь, Сократ пошёл.

Я посмотрел туда, куда он указывал. По аллее, оживлённо жестикулируя, шёл невысокий коренастый мужик с курчавой бородой и лысиной. Одет он был в простой хитон, перепачканный чем-то вроде оливкового масла, а за ним бежали трое молодых людей, которые пытались что-то записывать на восковых табличках.

— Это Сократ? — уточнил я.

— Он самый. Местная достопримечательность. Ходячий генератор вопросов. Если встретишь, не смотри в глаза, иначе затянет в диалог, и ты не выберешься до следующего тысячелетия.

— А что он делает?

— То же, что и всегда. Ищет истину. Задаёт вопросы. Бесит всех. В прошлом месяце он довёл до слёз одного индийского мудреца. Просто спросил его: «А что есть нирвана?» Мудрец три дня думал, потом сказал: «Нирвана есть отсутствие вопросов». А Сократ ему: «А является ли отсутствие вопросов ответом?» Мудрец после этого ушёл в павильон и месяц не выходил.

Я усмехнулся. Атмосфера здесь и правда была совершенно не адская. Никакого огня, никаких криков, никаких демонов с бичами. Просто старый, немного запущенный комплекс, где жили люди в странной одежде и занимались какими-то своими делами.

— А это что за здание? — я кивнул на длинное одноэтажное строение с колоннами, напоминающее античный храм, к которому была пристроена вывеска: «Столовая №1. Режим работы: 8:00–20:00. Перерыв: с 12:00 до 12:15. Санитарный день: понедельник».

— Столовая, — подтвердил Вергилий. — Там дают ту самую овсянку. Проклятую.

— Проклятую?

— Проклятие на неё наложил какой-то демон-гурман лет шестьсот назад. С тех пор она всегда чуть-чуть недоваренная. Не совсем сырая, но и не готовая. Такая... резиновая. И безвкусная. И с комочками. Есть можно, но удовольствия ноль. Местные философы говорят, что это метафора бытия. Я говорю, это просто плохая овсянка.

Мы пошли по аллее. Вокруг кипела жизнь настолько, насколько вообще может кипеть жизнь в санатории. Люди в тогах, хитонах и древнегреческих одеяниях прогуливались, сидели на скамейках, читали, разговаривали, жестикулировали. Я заметил, что многие из них выглядели... ну, не то чтобы счастливыми, но какими-то умиротворёнными. Как пенсионеры в хорошем доме престарелых. Им было скучно, но они привыкли.

— А почему они все в античной одежде? — спросил я. — Тут что, дресс-код?

— Нет, просто мода такая, — Вергилий пожал плечами. — Большинство жителей Лимба — древние греки и римляне. Они привыкли к тогам и хитонам. А новоприбывшие постепенно перенимают. Вон, видишь, в том корпусе живут мусульманские учёные, они ходят в своих одеждах. А в том, иудейские пророки, они тоже в своём. Тут каждый одевается, как хочет. Просто большинство выбрало античный стиль, он удобный.

— А современная одежда?

— Тоже есть. Но её мало кто носит. Говорят, джинсы натирают в вечности.

Мы прошли мимо статуи, изображающей мускулистого мужчину с копьём. На постаменте была табличка: «Ахиллес. Герой. Не прислоняться. Окрашено».

— Ахиллес? — я остановился. — Тот самый?

— Тот самый. Он тут уже две с половиной тысячи лет. Сейчас работает тренером по физкультуре. Ведёт секцию метания копья и бега с препятствиями. По пятницам, ОФП для пенсионеров.

Я попытался представить легендарного героя Троянской войны, ведущего ОФП для пенсионеров, и у меня не получилось. Картинка просто не складывалась в голове.

— Слушай, Вергилий, — сказал я, — ты говорил, что твой Данте всё переврал. А что на самом деле? Как устроен Ад?

Вергилий вздохнул, остановился и опёрся о перила, огораживающие небольшую смотровую площадку. С площадки открывался вид на весь Лимб. Бесконечные ряды колонн, корпуса, аллеи, фонтаны. Где-то вдалеке виднелась стена, за которой, видимо, ничего не было.

— Ад — это не место наказания, — сказал он. — Вернее, не только место наказания. Ад — это система. Огромная бюрократическая машина, которая работает по своим законам. Да, в нижних кругах есть огонь, есть лёд, есть черти с вилами. Но в основном это просто... учреждение. Со своим регламентом, со своей отчётностью, со своими планами и KPI.

— KPI в Аду?

— А ты думал! — он горько усмехнулся. — У каждого демона есть план по грешникам. У каждого проводника — план по душам. У каждого круга — бюджет, который нужно освоить. Я не шучу, тут всё, как в корпорации. Только вместо денег, души, а вместо увольнения Штрафной Изолятор.

— И кто всем этим управляет?

— Формально, Сатана. Но он, скажем так, несколько отошёл от дел. Уже пару тысяч лет сидит в Девятом круге, вмёрзший в лёд, и практически не вмешивается. Всем управляет Небесная Канцелярия, это такой гибрид министерства, суда и бухгалтерии. Ангелы, демоны, проводники, все подчиняются Канцелярии.

— И у вас тут есть ангелы?

— Есть. В основном инспекторы. Приходят, проверяют, выписывают предписания. Демоны их ненавидят, но терпят. Ангелы тоже ненавидят демонов, но тоже терпят. У них что-то вроде корпоративного перемирия.

Мы снова пошли по аллее. Я пытался осмыслить услышанное. Ад как бюрократическая корпорация, это было... неожиданно. С одной стороны, это объясняло многое, и очередь на регистрацию, и терминалы с глюками, и планы по душам. С другой, это было до жути похоже на мир живых. Может, даже слишком похоже.

— Значит, Ад — это просто ещё один офис?

— Хуже, — Вергилий покачал головой. — В офисе ты хотя бы можешь уволиться. А тут, вечность. У тебя нет выхода. Ты либо работаешь на систему, либо становишься её частью. Третьего не дано.

Мы подошли к небольшому административному зданию с табличкой «Администрация Лимба. Приём граждан: вторник, четверг, с 10:00 до 12:00. Обед: с 12:00 до 14:00. После обеда приёма нет».

— Сейчас зайдём к Цицерону, — сказал Вергилий. — Он местный администратор. Расскажет тебе правила, выдаст направление на проживание, объяснит, что к чему.

— Цицерон? Оратор?

— Он самый. Отличный бюрократ. Лучше него никто не умеет составлять отчёты. У него дар, превращать любую проблему в три страницы текста и откладывать её решение на неопределённый срок. За это его и ценят.

Мы уже подходили к крыльцу, когда я заметил странный предмет, стоящий прямо у входа. Это была большая деревянная бочка, из которой торчала человеческая голова.

— Вергилий, — сказал я, останавливаясь. — В бочке человек.

— А, — Вергилий даже не обернулся. — Это Диоген. Не обращай внимания.

— Диоген?! Тот, который жил в бочке?

— Он и сейчас живёт в бочке. Только теперь у него VIP-бочка. С подогревом и интернетом. Он выбил её у администрации, жаловался, что старая рассохлась и пропускала сквозняки.

Я подошёл поближе. Бочка действительно выглядела дорогой. Дубовые доски, скреплённые медными обручами, кожаное сиденье внутри, небольшой столик сбоку с глиняной кружкой. Из бочки торчала голова старика с растрёпанной седой бородой и хитрыми глазами.

— Не заслоняйте свет, — сказал старик, не глядя на меня. — Хотя света здесь и так нет, но вы всё равно не заслоняйте. Для принципа.

— Вы Диоген? — спросил я. — Философ-киник?

— А ты кто? — он наконец повернул голову и уставился на меня. — Очередной новичок? По тебе видно, одежда странная, лицо растерянное. Умер недавно?

— Буквально час назад. Или день. Или год. Не знаю.

— Хорошо, — кивнул Диоген. — Честный ответ. Большинство новичков врут, что они тут уже сто лет. А ты признаёшь, что не знаешь. Это правильно. Сократ бы тебя за это похвалил.

— Сократа я ещё не встречал.

— Встретишь. Он тебя найдёт. Он всех находит.

Диоген шумно отхлебнул из кружки, поморщился и посмотрел на меня с каким-то оценивающим прищуром.

— Данте, да? — сказал он вдруг.

— Откуда вы знаете?

— Слухи быстро расходятся. В Лимбе новости разносятся со скоростью мысли, в буквальном смысле. Тут некоторые философы умеют передавать мысли на расстоянии. Я не умею, но подслушиваю. Ты тот парень, который устроил шум у терминала и взял имя поэта. Интересно, поэты тут редкость. В основном философы. Философов пруд пруди. А поэты — вымирающий вид.

— Я не поэт. Я сборщик мебели.

— Ещё интереснее! — Диоген оживился. — Мебельщик в Аду! Это что-то новое. Обычно мебельщики попадают в Четвёртый круг, за жадность или расточительство. Как ты оказался здесь?

— Ошибка в документах.

— О, — он понимающе кивнул. — Ошибка в документах. Самая распространённая причина попадания не туда. Тут половина жителей Лимба должны были быть в других кругах, а половина тех, кто в других кругах, должны быть здесь. Бюрократия.

Он снова отхлебнул из кружки.

— Ладно, Данте-не-поэт. Слушай совет от старого киника. Не верь никому. Не надейся ни на что. И не заводи друзей среди философов, они заговорят тебя до смерти. Хотя ты уже мёртв, так что тебе нечего терять.

— Спасибо за совет.

— Не благодари. Я дал его не для твоей пользы, а для своего удовольствия. Мне нравится, когда новички слушают мои советы. Чувствую себя мудрецом.

Он нырнул обратно в бочку, и через секунду оттуда послышался звук, подозрительно похожий на загрузку видео на YouTube.

— У него там что, планшет? — спросил я у Вергилия.

— Планшет, ноутбук, спутниковый интернет и мини-холодильник. Говорю же, VIP-бочка. Он единственный, кто сумел выбить из Канцелярии разрешение на электронику.

— И как ему это удалось?

— Он им сказал: «Если не дадите мне интернет, я буду сидеть у входа в Канцелярию и задавать вопросы каждому, кто выходит». Они дали разрешение в тот же день.

Я ещё раз посмотрел на бочку, из которой теперь доносилось приглушённое бормотание, кажется, Диоген смотрел какое-то видео про философию и возмущался тем, что «всё переврали».

— Пойдём, — Вергилий потянул меня за рукав. — Цицерон ждать не любит. У него обед по расписанию.

Мы вошли в здание администрации, и я в последний раз оглянулся на площадь. Солнце, или то, что заменяло здесь солнце, светило мягким жёлтым светом. Философы гуляли по аллеям. Фонтан журчал. Голуби клевали крошки.

Это был самый спокойный, самый умиротворённый и самый тоскливый Ад, который я мог себе представить.

---

Мы уже собирались войти в административное здание, когда бочка позади нас издала возмущённый вопль.

— Я сказал, не заслоняйте солнце!

Я обернулся. Диоген снова высунулся из своего деревянного жилища и теперь смотрел прямо на нас. Вернее, на меня. Вергилия он, кажется, вообще игнорировал, видимо, проводник ему давно надоел.

— Тут нет солнца, — заметил я, задрав голову. Под потолком, а здесь, несмотря на иллюзию открытого пространства, определённо был потолок, просто очень высокий и раскрашенный под небо, висела тусклая лампа. Одна-единственная, в мутном плафоне, какие ставят в подъездах. Она давала ровно столько света, чтобы не споткнуться о бордюр, но назвать её солнцем мог только человек с очень богатым воображением. Или очень старый философ с плохим зрением.

— Есть! — отрезал Диоген. — Вон та лампа. Это моё солнце. Я к ней привык за две тысячи лет. И когда вы стоите перед бочкой, вы заслоняете мне его. Отойдите.

— Мы стоим в трёх метрах от вас, — сказал я. — И лампа висит прямо над вами. Мы физически не можем её заслонять.

— Ты споришь со мной? — Диоген прищурился, и в его глазах мелькнул опасный огонёк. — С Диогеном Синопским? С человеком, который сказал Александру Македонскому «отойди и не заслоняй мне солнце»? С Диогеном, чьё имя стало символом свободы и презрения к условностям?

— С тем, — кивнул я. — Который жил в бочке, потому что не нуждался в доме. А теперь у него VIP-бочка с подогревом и интернетом.

Вергилий тихо застонал у меня за спиной. Кажется, он уже понял, к чему всё идёт, и ему это не нравилось.

Диоген между тем вылез из бочки полностью. Оказалось, что он невысокий, сухощавый, одетый в какую-то хламиду, которая когда-то, возможно, была белой, но за пару тысяч лет приобрела цвет пыльного мешка. Босые ноги были покрыты густым слоем загара, или грязи, сложно было разобрать. В руке он держал глиняную кружку, из которой пахло чем-то смутно знакомым, не то вином, не то прокисшим компотом.

— Так-так-так, — сказал он, подходя ближе и разглядывая меня, как энтомолог разглядывает редкого жука. — Значит, ты знаешь мою историю. Это уже неплохо. Большинство новичков даже не слышали про Диогена. В лучшем случае помнят, что был какой-то чудак с бочкой. А ты слышал.

— Я читал, — подтвердил я. — Вы тот философ, который днём с фонарём искал человека.

Диоген фыркнул так, что капли чего-то мокрого разлетелись вокруг.

— Искал человека, — повторил он с горькой усмешкой. — Знаешь, сколько раз мне припоминали эту историю? Тысячи. Десятки тысяч. Каждый второй грешник, проходящий через Лимб, считает своим долгом пошутить про фонарь. «О, Диоген, ты всё ещё ищешь человека? Ха-ха-ха!» Как будто это смешно.

— А вы всё ещё ищете? — спросил я.

Диоген помолчал. Потом сделал глоток из кружки, поморщился и посмотрел на меня уже без прежней агрессии.

— Человека я нашёл, — сказал он неожиданно серьёзно. — Давно уже. Лет через триста после смерти. Понял, что искать надо было не снаружи, а внутри. Человек, это не тот, кто ходит на двух ногах и говорит по-гречески. Человек, это тот, кто остаётся человеком даже в Аду. А вот собеседника, — он снова фыркнул, — собеседника я не нашёл до сих пор. Две тысячи лет, и ни одного нормального собеседника. Одни философы.

— А чем плохи философы?

— Философы, — Диоген ткнул пальцем в мою сторону, — говорят только о том, чего не видели. Они обсуждают идеи, субстанции, первоначала, апейроны, монады, но никто из них ни разу не сказал простую вещь: «Диоген, ты прав». Понимаешь? Две тысячи лет, и никто не признал, что я прав! А я ведь прав! Я всегда прав! Я жил в бочке, когда они жили во дворцах! Я ел чечевицу, когда они объедались фазанами! Я ходил босиком, когда они носили сандалии с золотыми пряжками! И что? Кто теперь живёт в бочке с подогревом и интернетом? Я! А они ютятся в общих корпусах и едят проклятую овсянку!