Вирус Манделы. Книга 1. Остров сокровищ. Глава, которой не было

— Ничего, — бормотала она, накладывая бинт виток за витком. — Ничего. Сейчас. Почти готово. Потерпите. Я быстро. Я, правда, не очень умею, но доктор сказал, что вы поправитесь.

Матрос слабо улыбнулся, одними уголками губ, и Ася почувствовала, как внутри что-то отпускает. Она справилась. Перевязка вышла кривоватой и, наверное, не самой профессиональной, но кровь остановилась, и бинт держался. Она отодвинулась, вытерла пот со лба и огляделась.

Доктор Ливси занимался юным матросом со сломанной ногой. Тот был в сознании и тихо всхлипывал, глядя на свою неестественно вывернутую конечность. Ливси говорил с ним, спокойно и ровно, и его голос действовал на мальчишку успокаивающе.

— Как тебя зовут? — спрашивал доктор, продолжая накладывать шину.

— Питер, — ответил мальчишка сквозь зубы. — Питер Кросс.

— Хорошо, Питер. Ты держишься молодцом. Нога заживёт, я тебе обещаю. Через месяц будешь бегать, как новенький. А пока — лежи и не шевелись. И пей воду. Много воды.

Ася, услышав это, схватила кружку, зачерпнула воды из ведра и поднесла к губам мальчишки. Тот жадно, захлёбываясь, выпил половину, потом откинулся на спину и благодарно посмотрел на неё. Его глаза были светло-голубыми, почти прозрачными, и в них стояли слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать.

— Спасибо, мисс, — прошептал он.

— Не за что, — ответила Ася и погладила его по голове. — Отдыхай. Ты молодец.

Она поднялась и отошла в сторону, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Этот мальчишка был немногим старше Джима. Он тоже должен был бегать по палубе, учиться вязать узлы и мечтать о дальних странах. А теперь он лежал с переломанной ногой, и хорошо ещё, что живой. Она вспомнила о Джиме, тот всё ещё спал в своём гамаке. Может быть, это и к лучшему. Может быть, ему не стоило видеть всего этого.

Работа продолжалась. Ася помогала доктору, подавала бинты, держала лампу, поила раненых водой. Она больше не чувствовала тошноты. То ли тело привыкло, то ли мозг просто отключил эту функцию за ненадобностью, но теперь она смотрела на раны без прежнего ужаса. Скорее, с холодной сосредоточенностью, которая удивила её саму. Она думала о том, что каждый перевязанный человек — это маленькая победа. Что каждая спасённая жизнь — это минус одна строчка в списке потерь. И что она, Ася Ветрова, библиотекарь, который ещё вчера понятия не имел, с какой стороны браться за бинт, сейчас помогает спасать людей. И это было… правильно. Так, как должно быть.

Когда последний раненый был перевязан, а убитые унесены в трюм, доктор Ливси выпрямился и размял затёкшую спину. Он посмотрел на Асю, та сидела на перевёрнутом бочонке, вытирая руки о край фартука, который дал ей кто-то из матросов.

— Знаете, мисс Ветрова, — произнёс он задумчиво, — из вас вышел бы неплохой фельдшер. Руки твёрдые, голова светлая. И желудок, как выяснилось, тоже ничего. А это в нашем деле главное.

— Спасибо, доктор, — ответила Ася. — Но я, пожалуй, останусь библиотекарем. Там, по крайней мере, никто не стреляет.

— Ну, это смотря в какой библиотеке работать, — усмехнулся Ливси и, подхватив свой саквояж, направился к капитану.

---

Трюм «Испаньолы» изменился до неузнаваемости. Ещё вчера это было тёмное, пыльное пространство, заставленное бочками, тюками и свёрнутыми парусами, пропитанное запахом яблок и солёной древесины. Сегодня здесь разместился лазарет. Импровизированный, наспех оборудованный, но всё же лазарет. И от того, насколько хорошо он будет работать, зависели жизни по меньшей мере шести человек.

Ася спустилась по трапу, неся в одной руке ведро с чистой водой, а в другой — охапку бинтов, которые доктор велел нарезать из старых простыней. Простыни эти, грубые, сероватые, но чистые, нашлись в сундуке боцмана, и Ася потратила добрых полчаса, разрывая их на полосы нужной ширины. Работа была монотонной и успокаивающей: мерное «трррр» разрываемой ткани, аккуратные полоски, которые она складывала в стопку, всё это возвращало её в более привычный, упорядоченный мир. Мир, где вещи можно систематизировать, разложить по категориям и привести в порядок.

В трюме было сумрачно. Единственная масляная лампа, висевшая на крюке у трапа, давала мало света, и Ася, спустившись, первым делом зажгла ещё две, которые принёс Джойс. Теперь в углу, где доктор устроил операционный стол, на самом деле это был обычный дощатый стол, накрытый чистой парусиной, горели три лампы, создавая островок жёлтого света посреди окружающей темноты.

Раненые лежали на тюфяках, которые матросы стащили со своих коек. Питер Кросс, юный матрос со сломанной ногой, был уложен в дальнем углу, подальше от сквозняка. Его нога, зафиксированная шиной, покоилась на свёрнутом парусе, а сам он то проваливался в забытьё, то приходил в себя и тихо стонал. Пожилой матрос с перевязанной рукой, которого, как выяснила Ася, звали Харрис, сидел, привалившись спиной к бочке, и молча смотрел в одну точку. Ещё двое, один из людей капитана и один из заговорщиков, лежали без сознания, и их дыхание было неровным и прерывистым.

Доктор Ливси, закатав рукава до локтей и повязав поверх рубахи кожаный фартук, готовился к операции. Ася никогда раньше не видела, как готовятся к операции. В книгах этот момент обычно опускали. Герой просто заходил в лазарет, а в следующей главе уже выходил с перевязанной рукой. Здесь же всё было иначе, медленно, методично, с пугающей тщательностью. Ливси раскладывал на чистой тряпице инструменты, и каждый ложился на своё место с тихим металлическим стуком. Скальпели — маленькие, изогнутые, с костяными рукоятками. Зажимы — похожие на крошечные ножницы, только без лезвий. Иглы — прямые и кривые, разной толщины. Нитки — пропитанные воском, чтобы лучше скользили. И бутыль с коричневой жидкостью, пахнущей йодом, «обеззараживающий раствор», как назвал его доктор.

— Мисс Ветрова, — произнёс Ливси, не оборачиваясь, — подойдите сюда. Будете ассистировать.

Ася сглотнула и подошла. Ей вдруг стало очень страшно.

— Я ничего не знаю о медицине, — честно призналась она. — Совсем ничего. В школе у меня была пятёрка по биологии, но это было сто лет назад, и мы там в основном изучали лягушек.

— Лягушки — это прекрасно, — отозвался Ливси, не отрываясь от своего занятия. — Но сегодня мы имеем дело не с лягушками. Сегодня у нас пациент — Джеймс Хокинс-старший, — он кивнул на раненого матроса, лежавшего на столе, — у которого пуля в плече. Пуля сидит глубоко и её нужно извлечь. Вы будете держать лампу. Это самое главное. Без света я не вижу, что делаю. Без света пациент умрёт. Понимаете?

Ася кивнула, хотя во рту у неё внезапно пересохло. Джеймс Хокинс-старший, она вспомнила, что это, должно быть, родственник Джима, может быть, дядя или двоюродный брат отца. Он был немолод, с седыми висками и обветренным лицом, и сейчас лежал на столе, закрыв глаза. Его дыхание было частым и неглубоким, а из раны на плече сочилась кровь, которую доктор уже попытался остановить давящей повязкой.

— Держите лампу вот здесь, — скомандовал Ливси, указывая на место у изголовья стола. — Низко, но не слишком. Чтобы свет падал прямо на рану, но не слепил меня. Если устанете — скажите. Но постарайтесь не уставать.

Ася взяла лампу. Та была тяжёлой, с металлической ручкой, уже нагревшейся от пламени. Она держала её обеими руками, стараясь не дрожать, и свет упал на плечо раненого. Теперь она видела рану во всех подробностях, и ей пришлось прикусить губу, чтобы не отвести взгляд. Это было… страшно. Но и любопытно. Так, наверное, чувствует себя человек, который впервые открыл анатомический атлас: смесь отвращения и зачарованности.

Ливси приступил к работе. Его движения были точными и уверенными. Ни одного лишнего движения, ни одного колебания. Сначала он обработал кожу вокруг раны раствором из коричневой бутыли, и раненый дёрнулся, застонав сквозь стиснутые зубы. Потом взял скальпель, тонкий, блестящий, похожий на рыбью кость, и сделал надрез. Ася заставила себя смотреть. Она понимала, если она сейчас отвернётся, если она сейчас струсит, доктор больше никогда не позовёт её помогать. И будет прав.

— Зажим, — коротко произнёс Ливси, протягивая руку.

Ася уставилась на инструменты, разложенные на тряпице. Зажим? Какой из них зажим? Она мысленно перебрала всё, что видела: скальпели, иглы, ножницы… Ножницы! Нет, он сказал «зажим». Вот этот, похожий на ножницы, только без лезвий, с закруглёнными концами. Она схватила его и вложила в протянутую ладонь доктора.

— Хорошо, — сказал Ливси, не глядя на неё. — Скальпель. Нет, другой, с изогнутым лезвием. Да, этот.

Ася подавала инструменты, и с каждым разом её движения становились всё более уверенными. Она даже начала запоминать их названия. Не потому, что старалась, а потому что иначе было нельзя. Скальпель прямой — для разрезов. Скальпель изогнутый — для тонкой работы. Зажим — чтобы пережимать сосуды. Игла — чтобы зашивать. Всё это было как новый, совершенно незнакомый язык, но Ася всегда хорошо учила языки. Библиотечная практика давала о себе знать, она привыкла запоминать названия, классифицировать, систематизировать. И сейчас это умение пригодилось как никогда.

— Тампон, — скомандовал Ливси, и она уже знала, что тампон — это маленький кусочек чистой ткани, которым промокают кровь. Она взяла один из тех, что лежали стопкой слева от инструментов, и подала доктору.

Операция длилась, наверное, минут двадцать, хотя Асе они показались часом. Пациент стонал, иногда вскрикивал, и тогда Ливси делал паузу, давая ему отдышаться. Потом, когда пуля была извлечена, маленький, сплющенный кусочек свинца, который доктор бросил в миску с металлическим стуком, началась самая кропотливая часть. Зашивание. Ливси работал иглой, и Ася держала лампу так близко, что чувствовала жар от пламени на своих пальцах. Она видела, как игла проходит сквозь кожу, нитка стягивает края раны, доктор завязывает узел, быстро, ловко, словно всю жизнь только этим и занимался.

— Готово, — произнёс он наконец, выпрямляясь. — Пациент будет жить. Если не подхватит лихорадку. — Он повернулся к Асе. — Дайте ему воды и проследите, чтобы он не двигал рукой. Повязку менять каждые четыре часа. Справитесь?

— Справлюсь, — ответила Ася, хотя её собственные руки дрожали от напряжения.

Она принесла пациенту кружку воды, помогла ему напиться и уложила его поудобнее, подоткнув под голову свёрнутый парус вместо подушки. Хокинс-старший открыл глаза, посмотрел на неё мутным, но осмысленным взглядом и прошептал: «Спасибо, мисс». Ася кивнула, не в силах ответить, и отошла.

Доктор Ливси тем временем уже перешёл к следующему пациенту. На этот раз это был заговорщик, что лежал без сознания. У него была глубокая рана на бедре, и Ливси, осмотрев её, покачал головой.

— Задета артерия, — сказал он скорее себе, чем Асе. — Нужно накладывать шов. Свет! — Ася уже держала лампу.

Второй раз было легче. Не потому что рана была менее страшной, она была даже хуже, и крови вытекло гораздо больше, а потому что Ася уже знала, чего ожидать. Она подавала инструменты, держала лампу, промокала кровь тампонами и больше не чувствовала тошноты. Только сосредоточенную решимость. И ещё странное, почти неуместное чувство гордости. Она, Ася Ветрова, ассистирует при настоящей операции. На пиратском корабле. Посреди Атлантического океана. Кто бы мог подумать.

Когда всё закончилось, доктор снял фартук, вымыл руки в ведре с водой (вода стала розовой, и Ася поспешно отвела взгляд) и устало опустился на перевёрнутый бочонок.

— У вас твёрдая рука, мисс Ветрова, — произнёс он, глядя на неё. — И светлая голова. Вы никогда раньше не ассистировали при операциях?

— Никогда, — призналась она. — Я только книги читала. Но там обычно пишут: «Доктор сделал операцию», и всё. Без подробностей.

— Без подробностей, — повторил Ливси и усмехнулся. — Да, писатели не любят подробностей. А зря. — Он помолчал. — Из вас вышел бы неплохой фельдшер, мисс Ветрова. Если бы вы захотели, разумеется. Хотя, подозреваю, у вас другие планы.

Ася почувствовала, как краска приливает к щекам. Она не привыкла, чтобы её хвалили. Комплименты в её адрес обычно ограничивались «спасибо, что нашли нужную книгу» или «вы очень аккуратно заполнили формуляр». А тут — «твёрдая рука и светлая голова». От самого доктора Ливси, который, казалось, вообще не склонен к сантиментам.

— Я… спасибо, — пробормотала она, опуская глаза. — Но я, наверное, всё-таки останусь библиотекарем. Там, по крайней мере, пациенты не стонут. И инструменты всегда разложены по алфавиту.

— По алфавиту — это хорошо, — кивнул Ливси, поднимаясь. — Но скальпель и зажим не разложишь по алфавиту. Их нужно знать в лицо. Как книги на полке. И вы, я вижу, это умеете. — Он взял свой саквояж и направился к трапу. — Оставайтесь здесь, мисс Ветрова. Присмотрите за пациентами. Если что-то пойдёт не так — зовите. Я буду у капитана. И ещё, постарайтесь немного поспать. Вы выглядите так, словно не спали неделю. А хороший фельдшер должен быть бодрым. Особенно если он библиотекарь на полставки.

Он ушёл, а Ася осталась сидеть в полумраке, глядя на спящих пациентов и чувствуя, как внутри разливается странное, непривычное тепло. Её похвалили. Её признали. Она больше не была обузой, не была «девчонкой, которую ветром шатает». Она была фельдшером. Ну, почти. По крайней мере, на этом корабле, в этот вечер, она была нужна. И это было чертовски приятно.

---

Доктор Ливси ушёл, и в трюме снова стало тихо. Ася сидела на перевёрнутом бочонке, привалившись спиной к прохладной переборке, и смотрела на спящих пациентов. Их было пятеро. Пятеро мужчин, которых бой вырвал из привычной жизни и швырнул сюда, на грубые тюфяки, под тусклый свет масляных ламп. Кто-то из них был на стороне капитана, кто-то — на стороне Сильвера, но сейчас, во сне, они все выглядели одинаково: измученные, бледные и беззащитные. Война уравнивает всех. Ася читала об этом в книгах, но только теперь поняла, что это значит на самом деле.

Она поднялась и обошла лазарет, проверяя повязки. Это было частью её новых обязанностей. Доктор велел следить, чтобы бинты не сбивались, а раненые получали воду. Хокинс-старший спал, его дыхание было ровным, и повязка на плече оставалась сухой — хороший знак. Питер Кросс, юный матрос со сломанной ногой, тоже задремал, и на его веснушчатом лице застыло выражение тихой муки. Харрис, пожилой матрос с перебитой рукой, не спал, но молчал, глядя в темноту, и Ася просто коснулась его здорового плеча, проходя мимо. Ещё двое, заговорщик с раненым бедром и матрос капитана с сотрясением, лежали без движения, погружённые в глубокое забытьё.

И был ещё один. Шестой раненый, которого она не заметила сразу, потому что его положили в самом дальнем углу трюма, за грудой свёрнутых парусов. Доктор Ливси, осмотрев его, лишь покачал головой и накрыл одеялом. «Здесь я уже ничего не могу сделать», — сказал он тогда, и в его голосе прозвучала та особая усталость, какая бывает у врачей, привыкших проигрывать битвы со смертью. Ася не спросила, что это значит. Она поняла.

Теперь она подошла к этому человеку. Он лежал на тюфяке, укрытый до подбородка грубым шерстяным одеялом, и его лицо, освещённое тусклым светом лампы, блестело от испарины. Это был совсем молодой парень, может быть, лет девятнадцати, не больше. Светлые волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, глаза были полузакрыты, но ресницы подрагивали. Он был в сознании. И он умирал.

Ася сразу узнала его. Это был один из тех, кого она видела на ночной сходке в трюме. Этот парень сидел в стороне, на груде канатов, и во время разговора не проронил ни слова. У него были бегающие глаза, она запомнила их, потому что они всё время перебегали с Сильвера на Хендса, с Хендса на Дика, словно он искал поддержки и не находил. Тогда он показался ей напуганным. Сейчас он был просто умирающим.

Рана на его животе была скрыта под одеялом, но Ася знала, что там. Осколок дерева, выбитый пулей из фальшборта, вошёл глубоко в брюшную полость. Доктор Ливси извлёк его, но внутреннее кровотечение остановить не смог. Век медицинских чудес ещё не наступил, и здесь, посреди океана, помочь было нечем. Только ждать.

Ася опустилась на колени рядом с тюфяком. Парень, почувствовав её присутствие, открыл глаза. Они были светло-карими, медовыми, и в них ещё теплилась жизнь.

— Пить, — прошептал он пересохшими губами. — Пожалуйста… пить.

Ася взяла кружку, зачерпнула воды из ведра и поднесла к его губам. Он пил жадно, захлёбываясь, и вода стекала по его подбородку, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. Потом он откинулся на спину, обессиленный, и долго молчал, собираясь с силами.

— Ты та самая девчонка, — произнёс он наконец, и Ася удивилась, что он узнал её. — Та, что сидела за столом. Булочница. Или картограф. Сильвер говорил, ты странная.

— Я библиотекарь, — сказала Ася. Почему-то сейчас, перед лицом смерти, ей не хотелось врать.

Парень не удивился. Может быть, он уже не мог удивляться. Может быть, ему было всё равно. Он облизал губы и снова заговорил. Тихо, с паузами, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом.

— Сильвер говорил… будет легко. Золото. Слава. Вернёмся в Бристоль богатыми. Каждый получит свою долю. Будем пить ром в портовых тавернах и смеяться над теми, кто остался на берегу. — Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой и больше походила на гримасу боли. — А вышло… вот так. Лежу здесь. Умираю. За какую-то горсть монет, которых даже не видел.

Ася молчала. Она не знала, что сказать. Ей хотелось утешить его, сказать, что всё будет хорошо, что доктор ещё вернётся и сделает чудо, но это была бы ложь. А лгать этому парню, который смотрел на неё своими угасающими глазами, было почему-то стыдно.

— Как тебя зовут? — спросила она вместо этого.

— Уильям, — ответил он. — Уилл Тернер. — Он снова попытался усмехнуться. — Как того парня из легенды. Только я не легенда. Я просто матрос, который поверил не тому человеку.

— Уилл, — повторила Ася. — Хорошее имя.

— Мама так говорила. — Он прикрыл глаза, и на его лице появилось выражение, которое Ася не сразу разгадала: смесь боли и какого-то далёкого, почти забытого счастья. — Она не хотела, чтобы я шёл в море. Говорила: «Уилл, останься, работай на ферме, женись на соседской девчонке, нарожайте детей». А я не послушал. Думал — стану капитаном, разбогатею, вернусь домой в шелках… — Он закашлялся, и на губах его выступила кровь. Ася взяла тряпицу и осторожно вытерла ему рот.

— Она будет гордиться тобой, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты сражался. Ты был храбрым. Это главное.

— Я не был храбрым, — прошептал Уилл. — Я боялся. Всё время боялся. И Сильвера, и Хендса, и самого себя. И сейчас боюсь. — Он открыл глаза и посмотрел на неё с такой тоской, что у Аси сжалось сердце. — Ты останешься со мной? Я не хочу умирать один.

Ася взяла его руку, холодную, влажную, с въевшейся под ногти грязью, и сжала обеими ладонями.

— Я останусь, — сказала она. — Я здесь.

Он кивнул, словно это было самым важным, что он хотел услышать, и снова закрыл глаза. Дыхание его становилось всё более неровным, прерывистым, а рука в ладонях Аси, всё более холодной. Она сидела на коленях, не двигаясь, и держала его руку, как держат руку уходящего человека, не для того чтобы удержать, а для того чтобы он знал, что не один.

Трюм вокруг них жил своей жизнью. Скрипели доски, плескались волны, кто-то из раненых стонал во сне. Но Ася не слышала этого. Всё её внимание было сосредоточено на этом парне. На его лице, которое становилось всё бледнее, на его дыхании, которое становилось всё тише. Она думала о том, что ещё вчера он сидел в кубрике и смеялся над байками Сильвера. Что у него была мама, которая не хотела, чтобы он шёл в море. Что он любил, боялся и надеялся. А теперь умирал здесь, в тёмном трюме, вдали от дома, из-за обещаний, которые оказались ложью.

Прошло ещё несколько минут. Или, может быть, четверть часа, Ася не следила за временем. Уилл вдруг открыл глаза и посмотрел на неё. Ясно, осмысленно, словно к нему на мгновение вернулись силы.

— Ты хорошая, — сказал он. — Не как они. Ты… другая. Спасибо.

И затих. Его пальцы, до этого слабо сжимавшие её ладонь, расслабились. Грудь перестала вздыматься. Лицо обмякло, став безмятежным. Ася ещё долго сидела, держа его руку, хотя уже знала, что он ушёл.

---

Ася еще несколько минут стояла на коленях возле тюфяка, на котором лежал Уилл Тернер, не в силах пошевелиться. Его рука, которую она только что держала в своей, уже начала остывать, и это медленное, неумолимое остывание было самым страшным, что она когда-либо чувствовала. Не выстрелы, не крики, не кровь на палубе, а именно это: как тепло живого человека уходит, словно вода сквозь пальцы, и ничто, ничто на свете не может его удержать.

Она заставила себя подняться. Ноги слушались плохо, они затекли от долгого сидения на коленях, а может, просто отказывались нести тело, которое слишком много пережило за последние часы. В висках стучало. В горле стоял комок, который она безуспешно пыталась проглотить. Ей нужно было на воздух. Не просто хотелось — нужно было, как нужен глоток воды умирающему от жажды. Если она останется в этом трюме еще хотя бы на минуту, среди запахов крови и йода, среди стонов раненых и мертвой тишины только что умершего, она просто сломается. Расклеится. Разревется, как девчонка, и не сможет остановиться.

А плакать было нельзя. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, здесь. Потому что она была нужна. Доктору. Раненым. Капитану. Этому кораблю, который держался на честном слове и на горстке верных людей. Если она расклеится, кто будет держать лампу во время следующей операции? Кто подаст воду Питеру Кроссу? Кто проверит повязку у Хокинса-старшего? Никто. Значит, нужно взять себя в руки. Собраться. И выйти на палубу. Хотя бы на пять минут, хотя бы на десять, чтобы глотнуть воздуха и снова стать собой.

Она накинула на плечи старый парусиновый плащ, который дал ей Джойс, и, стараясь не смотреть в угол, где лежал Уилл, направилась к трапу. Ступеньки встретили ее уже привычным скрипом, но сегодня этот скрип казался ей не раздражающим, а почти родным. Как голос старого друга. Как напоминание о том, что корабль жив, что он держится на плаву, что он не сдался. И она не сдастся.

Она выбралась из люка и на мгновение зажмурилась. После полумрака трюма дневной свет показался ей ослепительным, хотя солнце уже клонилось к закату и лучи его были мягкими, золотистыми, совсем не резкими. Просто ее глаза отвыкли. Она прикрыла их ладонью и медленно, осторожно, как пловец, входящий в холодную воду, вышла на палубу.

Ветер ударил в лицо. Соленый, прохладный, напоенный запахом моря. После спертого трюмного воздуха этот ветер казался почти осязаемым. Его можно было пить, им можно было дышать, в него можно было завернуться, как в одеяло. Ася вдохнула полной грудью, раз, другой, третий, и почувствовала, как туман в голове понемногу рассеивается. Как дрожь в пальцах становится менее заметной. Как сердце, бившееся где-то у горла, возвращается на свое законное место.

Она оглядела палубу.

Здесь многое изменилось с тех пор, как она в последний раз стояла на этом месте. Тогда, час или два назад, все было залито кровью, усеяно щепками и брошенным оружием. Теперь палуба была чистой, насколько вообще может быть чистым дерево, на котором только что шел бой. Матросы, повинуясь приказу боцмана, отмыли доски от крови, унесли оружие. Но следы схватки все равно остались. Они въелись в дерево, в саму ткань корабля, как шрамы въедаются в кожу. Ася видела их повсюду.

Поручень у шканцев был разрублен. Должно быть, кто-то неудачно отбил саблю, и лезвие вошло глубоко в дерево, оставив зияющую, рваную рану. Парус на фок-мачте, еще утром белый и надутый ветром, теперь зиял прожжёнными дырами, следы мушкетных пуль, которые прошли навылет. У грот-мачты, прямо на том месте, где она утром бросила свою знаменитую сковородку, темнело пятно. Кровь, которую так и не удалось отмыть до конца. А рядом с камбузом, прислоненные к стене, стояли чьи-то пустые ножны.

Ася подошла к борту и оперлась о планшир обеими руками. Дерево было теплым, солнце нагрело его за день, и теперь оно отдавало это тепло ее ладоням. За бортом, насколько хватало глаз, простиралось море. Бесконечное, спокойное и равнодушное. Оно не знало о том, что только что произошло на этом маленьком деревянном суденышке. Ему не было дела до людских драм, до мятежей и предательств, до смертей и спасений. Оно просто было. Было всегда. И будет всегда, даже когда «Испаньола» давно сгниет в каком-нибудь порту, даже когда все, кто сейчас на ней плывет, умрут своей смертью или не своей. Море останется. Море переживет всех.

И от этой мысли Асе вдруг стало легче. Не веселее, легче. Потому что если море такое огромное и такое вечное, то ее собственные беды, ее страх, ее боль, они не такие уж и большие. Они — часть чего-то большего. Они — рябь на поверхности. Волна, которая поднимается, пенится и опадает, а море продолжает катить свои воды к горизонту.