Протокол равнодушия

Глава 6 — Он не перезвонил (Отец)

27.04.2018.

В день его операции я поехал на работу. Шли часы, и все мы ждали звонка от сына, который всё не звонил. Его телефон тоже никто не поднимал. Прошло уже несколько часов после операции, и его жена — Ольга — начала пытаться связаться с заведующей. Никто не брал трубку. Через полтора часа она дозвонилась до поста, где ей сказали правду: Юра в реанимации.

Почему он там оказался — было непонятно. Когда я узнал об этом, то поехал в больницу сам.

Удалось застать заведующую на месте — скорее всего, она в этот день дежурила, иначе непонятно, почему она всё ещё была в больнице.

Врач сказала мне, что во время операции сын проснулся, начал вставать и говорить: «Я пойду домой». Они вчетвером силой начали его укладывать, потому что у сына была во рту трубка.

Она не сказала, что произошло конкретно, но я думаю, что в результате сыну «вывернули челюсть», и во время этого, вероятно, от сильной боли у него наступил гипертонический криз. Давление подскочило до 220 на 110. Что привело к кровоизлиянию. Которое, в свою очередь, привело к бульбарному синдрому с левой стороны.

Если бы синдром был двусторонним, то сын бы, по мнению врачей, умер. Об этом мы узнали уже позже, годы спустя. Я сам врач и состояние охарактеризовал бы так: с нарушением речи, нарушением функции глотания, нарушением чувствительности языка, обильным выделением сукровицы изо рта и кровоизлиянием в оба глаза.

Речь заведующей была спокойной, слегка ироничной. Из её рассказа выходило, что сын «учудил» там, в операционной.

Заведующая сказала, что вызвала офтальмолога на консультацию. Та посоветовала обратиться за консультацией к офтальмологу в 10-ю больницу г. Минска, потому что у специалиста 4-й больницы не было оборудования и средств для диагностики. Но сын лежал тут, и было непонятно, когда мы сможем попасть в 10-ю больницу.

Выяснилось, что после реанимации сына перевели в общую палату, где находилось ещё три человека.

Я пришёл к сыну. Он был никакой — слабо понимал, где он, почему, что с ним. Речь была невнятная, изо рта шла кровь. Его шатало из стороны в сторону. Давление оставалось высоким. Сын сам не мог дойти до туалета, и я его туда тянул. Позже выяснилось, что пока сын был на операции — его обокрали. Денег в кошельке не оказалось.

Я попросил заведующую перевести его в отдельную палату. Повезло, что там лежал иностранец, которого отпустили на несколько дней домой.

Сыну разрешили перебраться туда, и я его дотащил. Он был плох и временами не понимал, что происходит. Постоянно задыхался, поперхивался, покашливал. Не мог глотать.

Ближе к ночи он пришёл в себя и начал злиться, что не может ничего объяснить, что его не понимают. Нам постоянно требовались марлевые салфетки, чтобы вытирать рот. Санитарки сказали купить марлю или полотенца, чтобы убирать выделения. Мы купили сразу много…

Наступала ночь… Я остался с сыном в больнице. Он нуждался в постоянной помощи. Оставить его одного было невозможно: он был очень слаб, у него держалось высокое давление, его сильно шатало. Я боялся, что он упадёт с кровати и повредит себе что-нибудь.

Я попросил у медперсонала кровать, и мне принесли узкую лежанку. Персоналу было удобно, что за таким тяжёлым больным им не придётся ухаживать.

Санитарки приносили ему больничную еду, но ему было больно жевать, да и глотать пищу он не мог.

В результате он перестал пробовать есть вовсе.

При попытках пить он давился, кашлял, задыхался.

В десять часов вечера зашёл дежурный врач. Спросил: «Ну, как он тут?». На мои жалобы он лишь развёл руками и ушёл. Ночью сын не спал. Всю ночь шли кровавые выделения, постоянно приходилось вытирать ему рот. Сын мог только сидеть. Лёжа он задыхался.

В отличие от него, я спал урывками. И так до утра. Ночью никто из врачей или медсестёр не приходил.

Наступила суббота. Заходили дежурные врачи, спрашивали. Сыну было плохо, но на наши жалобы никто не реагировал. Никто не корректировал врачебные назначения.

Все просто ждали. Чего?

Глава 7 — Мы ждали — он не говорил (Мать)

27.04.2018. День операции.

Утро. Я была на даче. Молилась, ждала. Время шло, а сын всё не звонил. Я набрала мужу и спросила: знает ли он что-то? Может, сын пошёл на операцию не первым, а, например, вторым? Никто ничего не знал. Жена сына, Ольга, тоже.

Я начала волноваться. Начала звонить ему. В какой-то момент сыну звонила я, муж и невестка. Никто не мог дозвониться. Телефон никто не поднимал.

Из больницы с нами так никто и не связался. Ольга долго звонила в отделение, а потом на мобильный номер заведующей. Та ответила ей лишь к обеду.

Муж поехал в больницу. Позже позвонил мне и сказал: прооперировали.

Мне в день операции никто ничего не говорил. Муж лишь обмолвился, что сыну после процедуры тяжеловато. Ничего страшного, по мнению заведующей, не случилось.

Уже позже я поняла: муж просто боялся, что я и невестка не выдержим правды.

На следующий день, в субботу, муж сказал мне, что сыну всё ещё нехорошо, и я решила возвращаться в город.

Невестка по телефону сообщила, что нужно купить лекарство. Кто-то из дежурных врачей отделения посоветовал его принимать. Оно якобы доступное, но в самой больнице его не оказалось.

Я пообещала его купить и в воскресенье вернулась в город. Нашла препарат через аптечную справку. Лекарство оказалось в единственном экземпляре лишь в одной аптеке Минска.

Я не думала, что с сыном всё настолько серьёзно, и решила поехать за лекарством наутро четвёртого дня — в понедельник.

Утром заехала к открытию аптеки, а потом — на такси в больницу.

В клинике я, наконец, увидела сына. Отдельная платная палата была крошечной. В ней с трудом помещались две кровати. На одной сидел сын, на второй разместилась его жена.

Сын выглядел ужасно: был очень слабым, не мог глотать. Лицо стало серым, осунувшимся. Глаза запали и были жутко красными. Передо мной сидел не мой молодой сын, а измождённый старик. Он всё время сидел, так как лёжа задыхался из-за желудочного сока, попадающего в горло. Постоянно кашлял и мучился от боли.

Он пытался общаться, но разговаривать у него не получалось. Полученные травмы сделали его речь несвязной. Мы не понимали, что он говорит. Кто-то принёс бумагу, и он писал нам записки. Так мы и «разговаривали».

Но, несмотря на своё состояние, он пытался быть полезным. Хотел вернуть деньги за купленные мной лекарства, а также оплатить палату, в которой сейчас лежал.

Сын полез в свою сумку, достал кошелёк и застыл. Потом начал лихорадочно лазать по карманам. Тяжело опустился на кровать. Написал нам на листке бумаги: «Меня обокрали». Кошелёк был пуст. Пока он был на операции или находился в реанимации — денег у него не оказалось.

Дело было даже не в деньгах. А в том, что пока он боролся за жизнь, кто-то рылся в его вещах. От этой мысли становилось гадко.

Время от времени в палату заходили медсёстры с капельницами или санитарки, предлагающие поесть. Последним сын всегда отказывал — он просто не мог глотать.

Через пару дней мне наконец удалось поговорить с заведующей. Я села в коридоре у её кабинета и стала ждать. Я не понимала, почему сыну так плохо, почему он не может спать. Ему не становилось лучше от антибиотиков, которые вводили бесконечно.

Я увидела её в коридоре и сразу узнала по описанию сына. Он рассказывал о ней ещё до операции: много косметики, пудры, густая тушь.

Я задавала вопросы, пыталась достучаться до неё.

— Что-то не то. Он не ест. Сделайте что-нибудь! Он уже должен был выйти на работу, а он очень плох. Сделайте рентген, что-то ещё. Я не знаю… Почему он не может есть?

Заведующая на вопросы не отвечала, а просто выписала направление на рентген. Нужен ли он был? Откуда мне знать? Я просто хваталась за соломинку.

— Идите на рентген. С ним всё нормально, всё хорошо. Это послеоперационное.

И мы пошли. Я вела сына под руку и думала: как можно назвать его состояние хорошим? Он еле передвигал ноги, ему было больно, он не мог есть, воду пил с огромным трудом. За неделю он съел всего несколько детских йогуртов, да и то через силу. Почему-то, когда он чувствовал вкус специй или соли, у него сразу начинались сильные боли в челюсти. Что-то было не так с нервами.

В рентген-кабинете мы сказали, кто мы. У врачей почему-то сразу стали испуганные лица. Между собой медперсонал перешёптывался: «А, это тот самый парень…».

Наконец сделали снимок, и нам выдали результат: всё в норме. Я понимала, что моя догадка была неверна, но я ведь не врач. Нужно было его лечить, но как? Ему давали лишь антибиотики и капли для глаз.

Сыну было так же плохо. Из улучшений — только то, что правый глаз стал видеть чуть лучше. Он раньше много читал, но сейчас просто страдал в тишине. Первую неделю он почти не спал и не ел. В палате не было ничего, что могло бы его отвлечь.

Я старалась приезжать в больницу как можно раньше. Однажды санитарка этого отделения сказала мне с улыбкой:

— О, вы уже еду принесли.

— Он же ничего не может есть! — опешила я.

Похоже, работники через такие расспросы пытались понять, идёт ли сын на поправку. Меня это возмутило. Звучало так, будто нас проверяют на ложь. О чём они думали? Что сын тайком ест домашнюю еду, отказываясь от больничной?

Я понимала: нужно выписываться и искать помощи в другом месте. Здесь ему не помогут.

Глава 8 — Всё хорошо, ты просто нежный (Автор)

Я пришёл в себя в отдельной комнате, похожей на пенал. За окном была ночь, рядом с моей кроватью стояла вторая — намного уже и явно неудобная. На ней кто-то лежал. Моя кровать стояла прямо у окна. При желании я мог протянуть руку и коснуться стекла.

Я не помнил, как я тут оказался. Мои глаза не позволяли рассмотреть подробности, но я уже был рад, что, несмотря на красную пелену, правым глазом мне удалось разобрать и это. Значит, я не буду полностью слеп.

Челюсть и голова болели. Внезапно меня накрыл приступ кашля, и жидкость хлынула в горло, обжигая его невыносимой болью. Я приподнялся, чтобы не захлебнуться. Голова начинала работать, и я понял, что это желудочный сок. Почему-то лёжа он спокойно поднимался по пищеводу вверх.

Я прижался спиной к стене и отдышался. Мои действия потревожили соседа. Он зашевелился и приподнялся на локтях.

— Как ты?

Я узнал голос отца. Похоже, ему разрешили остаться со мной. История повторялась. В первый день в больнице я видел пациента, за которым присматривала жена, а теперь я сам нуждался в присмотре.

Я попытался что-то ответить, но отец меня не понял. Он начал строить предположения, что же я имел в виду, и это меня дико разозлило.

Ещё вчера я был почти здоров. Сейчас же я был очень плох. Я даже не мог пожаловаться на что-то. Невозможность общаться голосом замкнула меня в самом себе. Я не мог описать свои симптомы и понимал, что никто даже не представляет, что со мной происходит.

Очень сильно болела челюсть в суставе. Особенно слева. Боль от сожжённого желудочным соком горла постепенно проходила, и я попытался показать отцу, что меня беспокоит.

Боль в челюсти перестала быть просто ощущением. Она обрела плотность и ритм. С каждым ударом сердца в левый сустав челюсти словно вбивали раскалённый гвоздь. Это был монотонный, изматывающий гул, который невозможно было выключить. Я пытался найти положение головы, при котором этот гул станет тише, но такого положения не существовало. Боль стала моим единственным собеседником, который кричал мне в ухо, заглушая мысли.

Отец опять меня не понял. Начал успокаивать, делать неправильные предположения.

Я осознал, что мне не помогут. Мне просто нужно терпеть. Когда мне станет лучше и станет ли? Знают ли окружающие, что я задыхаюсь лёжа? Знают ли они про странную боль в челюсти? Да и при чём тут челюсть, когда мне должны были вырезать миндалины?..

Я вновь болезненно закашлялся, и изо рта пошла кровь. А может, и не она — что-то вязкое. Отец протянул мне марлевое полотенце, и я стал вытираться. Губы были онемевшие, я их почти не чувствовал.

Интересно, это тоже симптом?

Так я пролежал примерно час. Говорить я не мог, отец тоже молчал.

В какое-то время двери открылись, нам включили свет. Я болезненно поморщился от рези в глазах. Правый позволял видеть мутный силуэт в белом халате. Левым же я не видел ничего — только красную пелену.

Мне привезли капельницу. По разговору отца и пришедшей женщины я понял, что врач назначил антибиотики.

Медсестра — а это, скорее всего, была она — долго пыталась попасть иглой в вену. С четвёртой попытки у неё это наконец получилось.

Она раз за разом пыталась заставить меня лечь, а я не мог объяснить, что лёжа задыхаюсь, лишь шипел и мычал на её замечания.

Это чем-то напоминало разговор человека с домашним животным — снисходительно предполагаешь, что значит этот лай, и подкладываешь ещё еды. В моём случае собакой был я.

Наконец нас оставили одних, и я снова начал ждать. Я не видел, сколько осталось жидкости во флаконе. Просто сидел и смотрел в одну точку.

Время от времени сплёвывал какие-то выделения, кривляясь от терзающей боли.

Капельницу сняли, а я остался сидеть. Я чувствовал дикую слабость, хотелось спать, но я не мог.

Боль, кашель, постоянно вытекающее изо рта нечто и невозможность лежать не позволяли заснуть. Я слышал, что отец проваливается в сон, и раз за разом будил его кашлем.

Я понимал, что мешаю ему, бужу, но физически не мог остановиться.

Ночь превратилась в чёрное, вязкое болото, из которого я не мог выбраться. Время сломалось. Мне казалось, что прошла вечность, а в реальности — не более пяти минут.

Граница между сном и явью стёрлась. Я проваливался в короткие микросны на пару секунд с открытыми глазами: тени в углу палаты начинали шевелиться, превращаясь в силуэты врачей, но стоило мне моргнуть — они исчезали. В голове стоял туман, сквозь который пробивались обрывки мыслей: «Сколько ещё? Час? Год? Вечность?». Я завидовал отцу, чьё дыхание было ровным и спокойным. Для него время шло. Для меня оно остановилось.

Так я просидел до утра.

Я вдруг понял, что не знаю, какой сейчас день. Сколько я тут? Сколько пробыл в реанимации? Сколько пробыл в общей палате? Я не знал.

Утро началось с капельницы. У медсестры опять не получалось найти вену. Я слушал её комментарии по поводу моих «плохих вен», пока она раз за разом колола мне руки, и думал: почему мои вены плохие?

Ведь я регулярно, каждые полгода, сдавал анализы в частных лабораториях, и там вену находили с первого раза. Никто не говорил мне подобного ранее.

Наконец игла встала на правильное место, и экзекуция завершилась.

Дверь опять отворилась, и я услышал, как женский голос предложил мне поесть.

Завтракать совершенно не хотелось, но отец взял инициативу в свои руки. Он думал, что это придаст мне сил.

Так я оказался с ложкой и чем-то, напоминающим по запаху кашу. Рассмотреть содержимое тарелки я не мог.

Я зачерпнул и отправил ложку в рот. Резкая боль буквально пронзила мозг, оглушив. Эпицентр её был в челюстном суставе слева.

Ложка буквально выпала из рук, но часть еды всё же попала в горло. Я попытался её проглотить и не смог — горло утратило возможность сокращаться. Я не мог протолкнуть еду дальше, в пищевод, и просто начал задыхаться.

Спустя пять минут я смог отдышаться. Похоже, по какой-то причине у меня повреждено ещё и горло. Есть в ближайшее время вряд ли получится.

Отец потратил какое-то время на уборку беспорядка, оставленного мной. Потом вышел и принёс купленный где-то сок.

На сок у меня была такая же реакция — челюсть нещадно болела, и я решил пока не экспериментировать, ограничиваясь водой.

Пить у меня тоже плохо получалось — горло, по сути, не работало. Единственное, что позволяло воде попадать в желудок — сила тяжести и её естественная текучесть.

Я попытался общаться с отцом, но у меня не получалось. В палате было совершенно нечего делать, кроме постоянной необходимости терпеть боль.

Мой телефон зазвонил, и я взял его в руку. Я вдруг понял, что не вижу, кто звонит, что не могу даже найти на экране кнопку поднятия трубки. Да и подними я её, что бы я смог сказать? Только помычать в неё.

Я смог объяснить отцу, что телефон нужно попросту выключить.

Всё, что у меня было — это слух и слабая возможность видеть правым глазом.

К вечеру пришла жена, планируя провести ночь на соседней кровати. Она начала рассказывать, что говорила с хирургом, и та сказала ей, что ничего страшного не происходит.

Оказывается, жена приезжала ещё вчера, но заведующая сказала ей, что всё хорошо, что я скоро буду переведён из реанимации в общую палату. Что моё состояние ничем не отличается от ожидаемого.

«Он слишком нежный» — фраза, которую я так и не смог забыть.

Нежный? Они не понимали, насколько мне плохо, или старались не замечать? С момента, как я пришёл в себя, меня так и не осмотрели. Заходящие в палату дежурные врачи лишь сочувственно кивали и быстро уходили.

Я думал, что они просто не знают о моем состоянии. Вот я сейчас им объясню, и начнётся лечение…

Но самое страшное было не в боли. А в ощущении собственной прозрачности. Я был здесь, я страдал — но для окружающего мира я словно перестал существовать. Врачи смотрели сквозь меня, видели «нежного пациента», а не человека, чьё тело разрушается.

Я лежал и чувствовал, как отчаяние холодным камнем давит на грудь. Я хотел кричать, схватить их за халаты, заставить увидеть меня. Но я был немым. Запертым в сломанной оболочке собственного тела. Бессилие — вот что было на вкус хуже крови и гноя.

Как мне общаться с окружающими? Нужно было как-то рассказать им, что я не могу лежать. Про желудочный сок, попадающий по пищеводу вверх, про челюсть, неработающие мышцы нёба, про то, что я не могу есть и пить…

Врачи узнают и помогут мне. И я додумался. Достал из сумки рабочий блокнот и начал писать. Писать приходилось крупно. Я не видел букв, которые пишу. Я лишь соотносил положение руки с белым листом бумаги и писал что-то огромными буквами так, что на одном листе могло разместиться лишь одно слово.

«ПИТЬ» — это было первое, что я смог сообщить жене. Это было начало.

Я не знал, когда врачи будут меня действительно осматривать, но был уверен: этот день наступит. И я смогу объяснить.

Мне капали капли в глаз и ставили капельницы. С последними была постоянная проблема — медсёстры менялись, но я искренне радовался, когда у них получалось поставить капельницу хотя бы со второго раза.

Руки были полностью исколоты и зудели.

Я уже несколько дней не спал и чувствовал себя соответственно. Я был физически и морально измождён.

Жена же решила, что мне нужно выйти на улицу и прогуляться на свежем воздухе. Помогла мне одеться, и мы двинулись вниз.

Я в общих чертах видел дорогу, пока мы шли по коридорам больницы. Очертания дверей, людей и каталок проступали сквозь кровавую пелену. Я вцепился в руку жены и понимал, что без неё не смогу нормально передвигаться. Мы пробыли на улице совсем немного и направились назад.