- -
- 100%
- +
Она меня перебила и начала вслух читать строчки из эпикриза, словно заклинание, которое должно было меня исцелить. Затем сказала тоном, не терпящим возражений:
— Не понимаю, зачем вас к нам отправили. Это послеоперационное. Боли могут сохраняться продолжительное время. После операции должна пройти хотя бы неделя…
Я сидел и думал, как ей объяснить, что уже прошло больше десяти дней, а лучше мне не становилось. Если не считать правого глаза, который начал видеть, всё было так же плохо, как в первый день после реанимации. Но она не слушала. Она видела перед собой бумагу, а не человека.
Пока я ошарашенно смотрел в окно, пытаясь переварить услышанное, двое других медработников встали со своих мест и вышли, весело разговаривая о чём-то своём. О погоде, о планах на выходные. Жизнь шла своим черёдом.
— Ладно, мне нужно идти, — женщина приподнялась со своего стула, всем видом намекая, что моё время вышло. Приём окончен.
Я забрал со стола свои бумаги и направился к выходу. Ноги были ватными. Всё. Последняя возможность объясниться закончилась ничем.
Никто из них не понял, не увидел ничего странного. Болит? Пускай болит. Остальные жалобы они оставили без внимания, а может, просто не поняли, о чём я мычал. Для них я был просто очередным нытиком с низким болевым порогом.
Я сел в пустом коридоре и стал думать, что мне делать дальше. Врач вышла за мной, закрыла дверь на ключ и ушла по коридору, цокая каблуками.
Я хотел закричать. Ударить кулаком в эту обшарпанную дверь. Заорать на всю больницу: «Помогите мне! Я здесь! Мне нужна помощь!» Чтобы они услышали, чтобы перестали заниматься собой и увидели меня. Но я не мог. Вместо яростного рёва из груди вырвался лишь жалкий, булькающий хрип, похожий на смешок сумасшедшего.
Я просидел так минут десять, просто глядя перед собой в пустоту. Внутри была такая же пустота. Затем встрепенулся — нужно было съездить ещё и к офтальмологу. Мой телефон зазвонил, и я, задумавшись, машинально поднял трубку.
— Привет, дорогой, ты как? — голос моего коллеги, Георгия, показался мне слишком весёлым, слишком живым. Он был из другого мира.
Я попытался ответить, но он меня не понял.
— Что? Алло? Связь плохая? — начал он переспрашивать.
Он задавал вопросы, пытался угадывать, что значат мои ответы, превращая разговор в унизительную игру «Угадай мелодию».
Я не выдержал и просто нажал отбой.
Ладно, просто сидеть на месте было бессмысленно. Нужно ехать. Может, с офтальмологом мне повезёт больше.
Я снова вызвал такси, порадовавшись, что для этого достаточно просто нажать кнопки в мобильном приложении и не нужно ни с кем говорить. Технологии были милосерднее людей.
На офтальмолога у меня были возложены большие надежды. Её мне советовали как хирурга с огромным опытом. Она принимала платно, но я бы отдал любые деньги, лишь бы вернуть способность нормально видеть.
Женщина была уже в возрасте, с внимательными, умными глазами. Она осматривала меня долго и тщательно, светя в глаза разными приборами. Её руки были тёплыми и сухими. Она касалась моего лица осторожно, словно я был сделан из стекла. Не брезговала, не торопилась. И подтвердила обширное кровоизлияние в оба глаза.
Закончив, она отстранилась, сняла очки и тяжело вздохнула:
— Как тебе, мальчик, повезло. Если бы такое кровоизлияние произошло ещё и в мозг, то ты бы не выжил…
В кабинете повисла тишина. Я вдруг отчётливо услышал, как тикают часы на стене. Каждая секунда. Тик-так. Я думал, что просто пытаюсь восстановиться после операции, а оказалось — я играл в русскую рулетку, где патрон застрял в стволе в последний момент. Холодный пот потёк по спине. Я был на волосок от того, чтобы стать просто фотографией в чёрной рамке для жены и моих родителей.
Она уделила мне целых полчаса. Назначила лечение. Рассказала про подобные случаи из своей практики и, самое главное, — дала надежду, что левый глаз восстановится. Что зрение вернётся.
Я вышел от неё с рецептом в руках. Хоть где-то меня услышали. Хоть кто-то увидел проблему.
Может, я буду видеть, а остальное… Не знаю. Может, нужно просто привыкать к моему новому состоянию? Я ведь перепробовал всё — врача частного центра, поликлинику, больницу… Везде стена. Может, этой стены и нет, и я сам её придумал?
Глава 13 — Когда стало ясно, что так нельзя (Автор)
Пятница, 11.05.2018.
Я ждал, что станет лучше. Мне это обещали несколько врачей. «Нужно подождать», — говорили они. «Всё пройдёт», — говорили они. Но становилось лишь хуже.
Я сидел, прислонившись к спинке кровати, и методично вытирал вытекающую изо рта слюну марлевой салфеткой. Это стало моим основным занятием. Лёжа я всё так же задыхался от разъедающего горло желудочного сока, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Но сегодня к привычной боли добавилось что-то новое — тревожное и пугающее. Левая часть лица ещё больше потеряла чувствительность, стала чужой, словно маска из папье-маше, а язык предательски начал отклоняться в сторону.
Прошло две недели с момента операции. Две недели ада, которые должны были стать временем восстановления. А я чувствовал себя всё так же плохо, если не хуже. Единственным светлым пятном, буквально, стали назначения офтальмолога. Мой левый глаз начал улавливать размытый свет, вырываясь из полной тьмы. Правый же восстановился достаточно, чтобы я мог с трудом, щурясь, написать сообщение в телефоне.
Это была моя ниточка связи с миром. Я написал отцу. Он сам был врачом-психиатром, но сейчас он был просто отцом. Я описал ему симптомы: щека онемела ещё сильнее, язык не слушается, лицо перекосило. Отец был категоричен — мне нужно срочно искать невролога. Не ждать, не терпеть, а искать специалиста.
Но как? Сам я дозвониться никуда не смогу. Моё мычание в трубку никто не поймёт. В 2018 году заказать талон через интернет было почти невозможно. Я был заперт в своём теле, отрезан от помощи.
И я стал ждать. Ждать вечера, когда с работы придёт жена. Она станет моим голосом, моими руками.
Оказывается, попасть в пятницу вечером к неврологу в Минске — почти нереально. Жена, вернувшись с работы, сразу села на телефон. Она обзванивала больницы, платные отделения поликлиник, частные центры. Везде либо занято, либо «звоните в понедельник», либо «запись на следующий месяц». Я слушал её разговоры, сидя в своём углу, и чувствовал, как отчаяние подступает к горлу вместе с тошнотой.
Наконец, удача. Ближайшая запись была в медицинском центре «Нордин» на вторую половину дня субботы.
Что ж, и это неплохо. Особых надежд я не питал. Я просто должен был кому-то сказать о своих симптомах, зафиксировать их, убедиться, что это часть моей «нежной» реакции на операцию, как утверждали в 4-й больнице. Или услышать хоть что-то новое.
Ночь прошла тяжело. Я ужасно хотел есть. Голод был не острым, а тянущим, изматывающим. И я хотел спать. Но ни то, ни другое мне не было доступно. Почему-то я мог нормально пить только соки и очень жидкую, перемолотую в пюре пищу. Неработающие мышцы глотки не позволяли глотать ничего, кроме жидкости. Почему желудочный сок попадает в горло, я тоже не знал. Наверное, что-то ещё было сломано внутри меня — в пищеводе или желудке. Механизм моего тела рассыпался на глазах.
Суббота.
Сегодня я чувствовал себя очень слабым — голова кружилась, мир плыл перед глазами, я был вялым, как тряпичная кукла. Жена буквально заводила меня под руку в двери медицинского центра. Я опирался на неё, чувствуя свою никчёмность. Мужчина, который должен быть опорой, сам висел на плече жены.
Она уточнила номер кабинета в регистратуре. На моё счастье, он оказался на первом этаже. Никуда не нужно было подниматься, не нужно было штурмовать лестницы, которые сейчас казались мне Эверестом. Я был этому искренне, по-детски рад.
Мы сели на мягкие кресла у нужного кабинета и стали ждать. Тут, в отличие от поликлиники, царили тишина и прохлада. Мы должны были попасть на приём точно в назначенное время. Очереди не было. Никто не ругался, не пытался пролезть «только спросить».
Круг замкнулся. Когда-то я сидел у похожей двери с ангиной и думал, что простой операции будет достаточно, чтобы решить все мои проблемы. Я был полон планов, надежд. Теперь, спустя несколько месяцев, я чувствовал себя полностью опустошённым, немым, полуслепым, с постоянными болями в области челюсти и горла. Я был тенью того человека.
Дверь открылась, и пожилая врач пригласила меня войти. У неё были короткие тёмные волосы и доброе лицо. Она улыбалась дежурной улыбкой, но, уже собираясь вернуться к своему столу, резко изменилась в лице. Она увидела, как жена бросилась поднимать меня с кресла. Я пытался торопиться, двигаться быстрее, чтобы не задерживать, но всё равно был очень неуклюж и медлителен. Мои ноги заплетались.
В итоге жена вместе с врачом усадили меня на кушетку. Сам я говорить не мог. Я сидел, опустив голову, и слушал, как жена объясняет неврологу мои жалобы. Я не пытался что-то добавлять, не пытался мычать. Мне уже было всё равно. Я так устал. Просто смертельно устал вести эту борьбу с ветряными мельницами, доказывать, что мне больно.
Наконец врач начала осмотр. Она действовала профессионально. Задавала вопросы, просила двигать глазами в разных направлениях, открывать и закрывать рот, двигать языком. Проверяла чувствительность лица и тела иголочкой, просила улыбнуться (что вышло жалкой гримасой), двигать ногами и руками, дотронуться до носа с открытыми и закрытыми глазами. Проверяла рефлексы молоточком, просила пройтись по кабинету.
Я и сам уже понял во время этих тестов, что моя левая рука и нога намного слабее правых. Вся левая часть тела заметно потеряла чувствительность, словно онемела. Я был наполовину деревянным.
Врач ничего не комментировала, просто хмурилась и быстро делала записи в медицинской карте. Стук клавиш был единственным звуком в кабинете. Потом она извинилась, встала и сказала, что пригласит коллегу.
Я сидел и думал — зачем? Мне и так тяжело тут находиться. Дома я находил специальное полусидячее положение под 45 градусов, обкладывался подушками, и в этом коконе меня не так душил кашель и не так сильно жёг желудочный сок. Тут же, на жёсткой кушетке, мне было очень тяжело. Каждая минута тянулась вечность.
Почему они тянут? Просто назначьте мне какие-нибудь таблетки и скажите, через сколько я буду здоров. Наверное, опять прозвучит срок в неделю. Волшебная неделя без лечения, и я опять буду как раньше. Сам я в это уже не верил. Чудес не бывает.
Невролог вернулась ещё с одной женщиной, которая оказалась ЛОР-врачом.
Я без особого интереса смотрел сквозь вновь пришедшую, пока невролог диктовала ей свои наблюдения:
— …смазанная речь, асимметрия лица, нарушение глотания, отклонение языка влево, онемение слева, слюнотечение, парез…
В какой-то момент я перестал слушать — врач продолжала сыпать терминами. Всё это было правдой, но разве это что-то меняет? Меня наблюдало уже несколько врачей, и ничего для меня не изменилось. Может быть, они сейчас назначат третий по счёту курс антибиотиков? Большего я не ждал.
Они говорили между собой, игнорируя меня и жену, словно мы были мебелью. Я же продолжал кашлять, изредка ловя части их тревожного диалога:
— …поражение лицевого нерва, риск аспирации, бульбарный синдром, центральное поражение…
О чём они говорят? Зачем им это? Я ведь принёс им эпикриз из 4-й больницы, где чёрным по белому написано, что я, по мнению врачей, абсолютно здоров. А у офтальмолога я уже был.
Занятый своими мыслями, я не заметил, как обе женщины оставили нас в кабинете одних. Они вышли стремительно, о чём-то перешёптываясь. Где-то в коридоре кто-то из пациентов возмущался, что его время приёма давно наступило, а врачи заняты.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.