- -
- 100%
- +
Дорога отняла все оставшиеся силы.
Родные пытались приносить разную пищу, надеясь, что я смогу это съесть, но почти на всё я реагировал одинаково — сильной болью в челюсти и невозможностью проглотить. Единственное, что у меня немного получалось есть, был жидкий йогурт.
Хотя его вкус был совсем не таким, как обычно. Я перестал нормально чувствовать вкус. Йогурт или разбавленный сок совсем не ощущались мной как раньше. Чувствовал я что-то странное — от пресного до самых отвратных оттенков, которые вызывали тошноту.
Дни выглядели похожими друг на друга. Я лишь сидел на месте и смотрел в одну точку. За весь день меня лишь несколько раз отвлекали капельницами, и на этом всё. Правый глаз стал видеть чуть лучше. Теперь я мог видеть очертания огромных букв, которые писал в своём блокноте.
Голова практически не работала.
Я не знал, какой сейчас день недели, да меня это уже и не волновало. Мне было всё равно. Я смирился со своей болью, состоянием. Это была моя новая норма.
Приезжала мать и привезла какое-то лекарство, которое непременно должно было помочь. Рассказывала, что ехала сюда на такси.
Я на время вышел из забытья и решил хоть чем-то помочь. У меня ведь есть деньги.
Из-за откровенно нищего детства я ненавидел выходить на улицу без наличных в кошельке. Ситуации могут быть совершенно разными, и эта привычка мне частенько помогала.
Я полез в сумку и открыл кошелёк — денег не было. Не в плане, что их было мало — там не было ни рубля. Ни одной банкноты. Кто-то меня обокрал. Когда? Кто? У меня не было сил выяснять.
Наступили будние дни, и родственники больше не могли со мной ночевать. Им нужно было ходить на работу.
В одну из таких ночей ко мне явилась очередная медсестра с капельницей. Я уже смирился с тем, что в вену они попадали лишь со второго-третьего раза, и терпеливо ждал.
Первая неудачная попытка, вторая. Медсестра говорит мне подать другую руку — пожалуйста. Ещё один укол и опять мимо.
Что ж, сегодняшняя ночь не очень для меня удачная.
Медсестра, ничего не говоря, вышла и через какое-то время вернулась с медбратом. Молодой парень попытался вставить иглу и снова мимо. Я мысленно считал: шестая попытка, седьмая…
Я уже откровенно не верил, что у них получится. Мне уже было всё равно. Боль была привычным спутником. Лишние пару уколов ничего кардинально для меня не меняли.
На седьмой попытке оба молодых сотрудника вышли и вернулись минут через пятнадцать с медсестрой из другого отделения. Женщине было за сорок, и она быстро ввела иглу куда нужно.
— Что вы сделали с его руками? — обвиняюще спросила она у застывших у стены коллег и быстро удалилась.
Это был первый момент, который заставил меня задуматься: может, дело не во мне? Может, происходящее со мной — это ошибка врачей?
Наступило очередное утро, и заглянувшая ко мне медсестра сказала, что мне нужно явиться на осмотр в шестой кабинет. Я взял свой блокнот и осторожно вышел в коридор. Нужно было держаться стен, чтобы не упасть.
Кабинет располагался рядом с общей палатой, где я лежал ранее, и я нашёл его быстро. Оказывается, сегодня тут собралось почти всё отделение. Сидячих мест не было, и я примостился плечом у стены. Я был слишком медленным и добрался сюда самым последним. В коридоре передо мной было несколько десятков пациентов.
В голове почему-то возник образ из прошлого — отремонтированный коридор частного медицинского центра, отсутствие очередей, диванчики у каждой двери…
Тут всё было иначе. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. Для них это был обычный день. Для меня — ад, который никак не заканчивался.
Я не помню, сколько дожидался своей очереди. Помню лишь, что от напряжения у меня начала кружиться голова и начал бить озноб.
Наконец я вошёл в дверь. Заведующая сидела на стуле и спокойно указала рукой на стул напротив. Ещё несколько человек в белых халатах наблюдали, как я с видимым облегчением наконец сажусь. В голове стучала кровь, и я чувствовал себя откровенно плохо.
Но одна мысль грела меня внутри: ничего, сейчас они точно всё увидят и начнут мне помогать.
Осмотр занял немного времени. Я с усилием, превозмогая боль в челюсти, открыл рот, и врач меня осмотрела.
— Всё хорошо. По ЛОР-направлению вопросов нет, — резюмировала она, и я начал внутренне паниковать.
Отчаянно жестикулируя, я стал пытаться указать на челюсть, горло, глаза. Я накорябал на листе бумаги слово «челюсть» и показал ей.
Та прореагировала холодно:
— Это неврология. Вы просто слишком нежный пациент. Готовим бумаги на выписку.
Я был в откровенном шоке. Нежный? Неврология? Что это для меня значит? Меня выпишут в таком состоянии? Я с момента операции не спал, был очень слаб и практически не видел.
Что мне делать дальше? Идти на работу? Но я ведь даже не мог прочесть сообщение на телефоне. Как я мог вернуться к своей работе программиста?
Меня выставили в коридор, и я поплёлся назад. Нужно было сообщить родственникам, что меня выписывают, но я не знал как. Позвонить я не мог, отправить сообщение — тоже. Сам домой я бы никогда не добрался. Даже такси бы не вызвал самостоятельно.
К вечеру того же дня меня навестили сразу двое: и мать, и жена. Не потому, что договаривались, а так просто совпало. Я видел, что между родителями и женой зреет конфликт. Она была уверена, что отец с матерью отталкивают её от меня.
Мне же было так плохо, что я не мог никак улаживать этот конфликт.
Мне удалось донести до матери и жены новость — меня выписывают. Обе выглядели опешившими.
Для меня же всё было однозначно — отсюда нужно выбираться как можно быстрей. Проблемы с моим здоровьем тут не замечали. По зрению и вовсе прямо говорили, что лечить им не позволяет отсутствие необходимой техники.
Я терял время. Антибиотики я мог принимать в любом другом месте. Кто знает, что будет, стань я медлить? Может, ничего страшного, а может, я уже не смогу видеть левым глазом?
Мысль о том, что я могу остаться таким — полуслепым, немым инвалидом — была страшнее любой боли. Именно этот страх заставил меня принять решение.
Нужно было отсюда бежать…
Глава 9 — Бумажная медицина (Отец)
К пятому дню после операции наметилось некоторое физическое улучшение. Сын стал немного увереннее передвигаться по палате. Он уже мог сам дойти до туалета, умыться, как-то минимально обслужить себя. На этом, к сожалению, все так называемые «улучшения» заканчивались.
Главная проблема — тяжелейший бульбарный синдром — никуда не ушла. Он сохранялся в полной мере и проявлялся пугающе ярко. Речь была нарушена настолько, что понять его было почти невозможно. При каждой попытке принять пищу или даже просто сглотнуть слюну он поперхивался и задыхался. Асимметрия лица бросалась в глаза: левый угол рта безвольно провисал. Когда он пытался что-то сказать, язык предательски девиировал — отклонялся влево.
Как врач, я прекрасно понимал, на что смотрю. Это был классический парез языкоглоточного и блуждающего нервов. И это лишь малая часть того неврологического дефицита, который я видел невооруженным глазом.
Однако заведующая отделением с пугающим упорством продолжала утверждать, что сыну «становится лучше».
Примерно через семь дней после операции я поймал её в коридоре, чтобы поговорить вновь. Каково же было мое удивление, когда в разговоре выяснилось, что она уже вовсю готовит сына к выписке!
Я был ошарашен. Я просто не мог поверить своим ушам. Как можно готовить к выписке пациента в таком состоянии? На мой прямой и возмущенный вопрос она невозмутимо заявила:
— По протоколу такой профиль больных после тонзиллэктомии выписывается через пять-семь дней домой.
Она смотрела на меня не как на коллегу, не как на отца тяжелого пациента, а как на назойливого посетителя, который посмел нарушить её идеальный график. Её холёный вид, тщательно наложенная косметика, укладка — всё это смотрелось дико и неуместно здесь, в отделении.
Как это так?! У сына постоянно идут кровяные выделения изо рта, он физически не может глотать, не может говорить, у него явные нарушения зрения, он не способен пережевывать пищу и даже не может нормально спать из-за угрозы удушья! О какой выписке может идти речь?
На все мои доводы врач холодно ответила, что конкретно с ее стороны, по ее профилю, отмечается улучшение состояния. А лечение всей остальной, как она выразилась, «симптоматики» должно проводиться у других специалистов: невролога, окулиста и челюстно-лицевого хирурга.
Я сам врач-психиатр с сорокапятилетним стажем. Всю свою жизнь я проводил лечение, ориентируясь на реальное физическое и психическое состояние больного на текущий момент. Нас учили лечить человека, а не слепо следовать бумажке. Нас учили лечить болезнь, а не выписывать по протоколу.
— Оставьте его для дальнейшего лечения в стационаре! — потребовал я, чувствуя, как от возмущения начинает дрожать голос.
— Лечение должно проводиться специалистами другого профиля, — отрезала она, словно заученную фразу.
Меня это откровенно возмутило.
— Вся вышеперечисленная симптоматика возникла во время проведения оперативного вмешательства в вашем отделении! — я уже не скрывал гнева. — Он пришел сюда на своих ногах, относительно здоровым человеком, а выписывается инвалидизированным!
— Выписка состоится всё равно, — ее голос оставался ледяным и непреклонным.
— Но в поликлинике по месту жительства даже нет ЛОР-врача… — я попытался воззвать к остаткам ее здравого смысла.
— Ничего страшного, там есть терапевт.
На это мне просто нечего было ответить. Я стоял и смотрел на нее, чувствуя полное бессилие. Какой терапевт?! Что врач общей практики сможет сделать с тяжелейшим неврологическим дефицитом, вывихом челюсти и бульбарным синдромом?!
Заведующая развернулась и пошла по коридору, бросив напоследок через плечо, что у нее скоро операция и ей некогда со мной разговаривать.
Я смотрел ей вслед. Полная безответственность и абсолютное безразличие. Ей было глубоко плевать на моего сына.
Глава 10 — Выписка (Автор)
Пятница, 04.05.2018.
Утро выдалось сумбурным. По моей настоятельной просьбе, написанной корявыми буквами в блокноте, родственники записали меня к ЛОР-врачу в частную клинику прямо на сегодня. Я понимал: здесь мне не помогут, а время работало против меня.
Я сидел у сестринского поста и ждал. Минуты тянулись вязко, как та слюна, которую я не мог сглотнуть. До приема оставалось меньше часа, а мой выписной эпикриз всё ещё не был подписан. Я нервничал, ёрзал на стуле. Наконец, медсестра, даже не взглянув на меня, протянула стопку бумаг.
Врачей я больше не видел. Никто моей судьбой не интересовался. Курс антибиотиков прокололи, галочку поставили — на этом их миссия была завершена. Теперь я был предоставлен самому себе.
Мы с матерью вышли из тяжелых дверей больницы, и я ослеп второй раз — теперь уже от солнца. Я удивился перемене. В руках я сжимал теплую куртку, в которой сюда ложился. Тогда было серо и промозгло. Сегодня она была не нужна. Мир взорвался красками: было солнечно, около 30 градусов тепла. Я пропустил весну. Я вышел сразу в душное лето.
Такси долго не приезжало. Я стоял, опираясь на руку матери, и чувствовал, как пот течет по спине. Когда машина наконец прибыла, оказалось, что в ней не работает кондиционер. Салон был раскален.
Я сидел у окна и тяжело, с хрипом дышал, высунув язык, как старый, умирающий пёс. Город за окном жил своей жизнью: люди спешили на обед, смеялись, говорили по телефону. Вокруг кипела жизнь, яркая, шумная, и всем в этом потоке было плевать на мои проблемы. Я был за стеклом, отделённый от них не только дверью машины, но и стеной своей боли.
Спустя двадцать минут мы с матерью вошли в кабинет частного центра. Здесь было прохладно и тихо. Мне нужен был кто-то, чтобы говорить за меня, рассказывать о моих симптомах и жалобах, поэтому мать зашла со мной.
Врач — мужчина лет тридцати пяти — взял в руки мой больничный эпикриз. Он читал молча, хмурясь. Бумага была скупа на информацию: «…гипертонический криз, купирован. Артериальная гипертензия I степени, риск 2. Гиперхолестеринемия. Дистрофия сетчатки левого глаза. Гипертоническая ангиопатия сетчатки…».
В какой-то момент врач начал читать текст вслух, и я не верил своим ушам:
— …общее состояние удовлетворительное. Сознание ясное. Состояние психики спокойное. Лимфоузлы не увеличены…
Он прервался, поднял глаза и посмотрел на меня с искренним непониманием:
— Я вижу, что вам нужно к офтальмологу. У вас проблемы с глазами. Зачем вам я?
Я сидел и от возмущения начал задыхаться в кашле. Воздух со свистом вырывался из горла. «Удовлетворительное состояние»? Да, эта бумага не упоминала ничего про моё нерабочее горло. Про невозможность глотать, спать, говорить и даже лежать. Про нерабочий язык и постоянное онемение в левой части лица. На бумаге я был почти здоров. Они просто стёрли это из истории, как будто этого не было.
Ни слова про вывих челюсти. Ни слова про бульбарный синдром. В какой-то момент мне стало страшно: может, это я сошёл с ума? Если в документе написано «здоров», а мне плохо, значит, моё тело врёт?
Врач начал осматривать мне горло, пока моя мать сбивчиво, путаясь в терминах, перечисляла мои жалобы. Похоже, что он нам не особо верил. Эпикриз с печатью государственной больницы для него значил больше, чем жалобы матери мычащего пациента перед ним.
— Пока что я точно наблюдаю типичную послеоперационную картину, — наконец заключил он, снимая перчатки. — Я пропишу антибиотики в таблетках, принимайте и приходите через неделю…
Я вышел из кабинета растерянный. Что мне делать? Это уже был второй курс антибиотиков, который мне назначили. Нужно просто ждать? И что мне сейчас делать? Идти на работу? Но я ведь полностью раздавлен. Я не спал больше недели. Мне было больно каждую секунду существования.
Дома было тихо, но эта тишина не принесла облегчения. Скорее наоборот — я чувствовал себя ещё более одиноким, чем в больнице. Здесь всё было нормальным, кроме меня. Мои вещи лежали на своих местах, как до операции, но я сам стал другим. Я этой жизни уже не соответствовал.
Я зашёл в ванную и взглянул в зеркало. Из стекла на меня смотрел чужой человек. Рот был перекошен, левый угол висел, и из него сочилась слюна, которую я не чувствовал из-за онемения. Я видел перед собой не себя, а измождённого, больного старика.
Я попытался проглотить таблетку антибиотика, которую мать купила по рецепту в аптеке. И не смог. Она была большая, овальная, и моё нёбо так и оставалось безжизненным куском плоти. Таблетка прилипла где-то в глотке, вызывая рвотный рефлекс, который я не мог контролировать. Я с трудом, давясь слезами и слюной, выплюнул её.
Пришлось думать. Самым простым мне казалось растворить её в воде. Я раздробил таблетку в ложке, размешал в стакане. Жидкость была невыносимо горькой. Из-за нарушения вкуса эта горечь казалась химической, ядовитой, выворачивающей наизнанку. Но я выпил.
Была пятница. В понедельник мне предстоял визит к врачу в поликлинику по месту жительства. Это была моя последняя возможность что-то кому-то объяснить. Моя последняя надежда.
Выходные прошли тяжело. Мне удалось несколько часов поспать сидя, обложившись подушками, но общее состояние не улучшилось.
Организм по привычке попытался зевнуть. Челюсть дёрнулась, и меня пронзила такая острая боль, что из глаз брызнули слёзы.
Жена миксером измельчала еду. Она делала это с каменным лицом, скрывая страх. В тишине квартиры это жужжание разносилось как сирена тревоги. Этот звук означал одно: время кормёжки. Она превращала суп и мясо в однородную бурую массу, а я пытался засунуть в себя эту кашицу, чувствуя себя беспомощным младенцем.
Челюсть болела безбожно. Каждый, даже самый осторожный укус или глоток будто взрывался в левой щеке раскалённой спицей, отдавая в висок и ухо.
Мне было тяжело, но я видел, что всем вокруг было тоже сложно. Я был слишком шумным со своим кашлем и хрипами, мешал спать, требовал много внимания. Я стал обузой. И самое страшное — я не знал, как мне вылечиться самому.
Глава 11 — Отправлен дальше (Автор)
Понедельник, 07.05.2018.
Сегодня был последний день, когда я смогу что-то объяснить. Моя последняя соломинка. Сегодня нужно постараться.
Мы с женой сидели в душном коридоре поликлиники №14, ожидая своей очереди. Оля отпросилась с работы, чтобы меня сопровождать. Я был не в состоянии сделать это один. Талона взять не получилось — в регистратуре нас отправили к кабинету терапевта, так как «ЛОР-врач не принимал».
Что значит «не принимает»? Эта мысль билась в воспалённом мозгу. Мы сейчас в столице, в одном из старейших районов города. Если тут нет профильного врача, то что говорить о жителях городов поменьше? Как терапевт — врач общей практики — сможет мне помочь, если не справились специализированная больница и частный медицинский центр?
Людей было много — весь коридор заполнили те, кто сегодня закрывал больничный. Воздух был спёртым, тяжёлым. Люди ругались, спорили. Кто-то пытался пройти раньше, бросая сакраментальное «мне только спросить», кто-то использовал другие уловки. Очередь жила своей агрессивной, нервной жизнью. Где-то в конце коридора надрывно плакал ребёнок. Откуда во взрослой поликлинике дети? Для меня этот звук был не просто шумом — он ввинчивался в ухо раскалённым саморезом, резонируя с пульсацией в виске. Мой телефон звонил раз за разом — коллеги сегодня были особо активны и пытались со мной связаться. Я попросил жену позвонить одному из владельцев нашей компании и предупредить, что задержусь на больничном, но, похоже, остальные пытались узнать о моём состоянии из первых уст. Я не поднимал. Я не смог бы поддерживать разговор.
У меня не было сил ругаться и что-то доказывать. Я сидел, изнывая от жары, привалившись к крашеной стене, и просто ждал. В мозгу вдруг всплыло воспоминание: я, ещё здоровый, сижу у кабинета врача в частном центре и вспоминаю, как люди мучаются в очередях государственных поликлиник в попытке найти лечение, за справкой или просто чтобы закрыть больничный. Тогда мне казалось, что мне это не грозит.
Теперь я сам был тут. Среди этих людей. И я был самым слабым звеном этой пищевой цепи.
Спустя два часа ожидания мы наконец зашли. Я без приглашения тяжело опустился, почти упал на стул, стоящий прямо у врачебного стола. Ноги меня не держали. Жена неуверенно топталась сзади. Никто не ждал, что посетителей будет двое — второго стула не было, и ей некуда было сесть. Она так и осталась стоять за моим плечом.
Врач, женщина средних лет с русыми волосами, с интересом уставилась на нас. Не каждый день тридцатилетний мужик приходит с сопровождающими, как ребёнок или глубокий старик.
Я попытался что-то объяснить, но моя речь была невнятной кашей. Я открывал рот, но оттуда вылетали лишь шипящие, булькающие звуки. Я сам понимал, насколько жалко и нелепо звучат попытки донести через этот набор искажённых звуков суть моей боли. Я видел в глазах врача жалость. Я чувствовал, как краснею. Жар стыда заливал лицо. Здоровый лоб, который мычит, пуская слюну. Я хотел исчезнуть, раствориться на этом казённом стуле.
Я замолчал, опустив голову.
Врач отнеслась к нам с пониманием, перестала мучить меня и начала задавать уточняющие вопросы Оле. Моя жена стала моим голосом.
— В поликлинике ЛОР-врача нет, поэтому всех отправляют ко мне, — вздохнула врач, просматривая бумаги. — Если вы знаете, чем я могу вам помочь, то спрашивайте. А пока я могу лишь отправить вас в больницу, в диагностический кабинет…
Я, кажется, застонал вслух. Опять больница. Я представил, как снова приезжаю в 4-ю больницу, прохожу через этот ад приёмного покоя и попадаю на осмотр к моему хирургу — к заведующей. Улыбочка и заявление, что «всё нормально», — это всё, что я от неё ожидал. Я не выдержу этого снова.
— Я выпишу направление в диагностический ЛОР-кабинет 11-й больницы, — сказала терапевт, заполняя бланк. — И продлю больничный ещё на пять дней. Больше я дать не могу.
В 11-ю. Не в 4-ю. Это было единственным хорошим событием за день. Может, там врачи мне помогут?
Терапевт видела, как мне плохо, но это был не её профиль. Не считая глаз, по документам я был абсолютно здоров. У неё не было оснований не верить больничному эпикризу. Бумага вновь победила человека.
Мы вышли из кабинета, и я был полностью раздавлен. Долгое ожидание, боль и усталость тяжкой ношей упали мне на плечи. Я планировал сегодня же съездить к офтальмологу, но у меня банально не осталось сил. Ресурс батарейки иссяк.
Меня шатало, мир плыл перед глазами. Кроме этого, начала раскалываться голова. Правый глаз видел уже неплохо — я даже мог им читать, если постараюсь, а вот левый оставался полностью кроваво-мутным. Картинка не складывалась. Из-за этого, как мне потом объяснили, меня и мучили головные боли. Мозг пытался перестраиваться, адаптироваться, сводить два несовместимых изображения в одно, и перегревался от натуги.
— Домой, — прохрипел я жене.
Завтра. Всё завтра…
Глава 12 — Последняя надежда (Автор)
Вторник, 08.05.2018.
На сегодня у меня было много планов. Впереди маячил праздник 9 Мая, а значит, у меня в запасе оставалось лишь три рабочих дня, чтобы попасть к ЛОР-врачу и к окулисту. Времени до выхода на работу оставалось всё меньше, нужно было спешить. Я чувствовал себя загнанным зверем, которого обложили со всех сторон: боль, время, непонимание.
С утра мне пришлось сделать выбор, что важнее, и я выбрал ЛОР-врача. Одного глаза пока было достаточно, чтобы ориентироваться в пространстве, а вот горло и челюсть превращали жизнь в пытку.
Сегодня никто меня не сопровождал. Родственники уже не могли отпрашиваться с работы. Лимит их участия был исчерпан.
Я понимал, что начинаю отходить для всех на второй план. Раз за разом сталкиваясь с отказами врачей, семья начинала верить, что, возможно, всё действительно «в порядке». Что врачам виднее. Может, я и правда такой «нежный», что просто должен перетерпеть? А может, мне нужно просто принять моё новое состояние как данность? Смириться с тем, что теперь я такой — мычащий инвалид?
С этими тяжёлыми мыслями я ехал на такси в 11-ю больницу, которая располагалась на другом конце города. Я раньше никогда там не был, поэтому вид старого здания советской постройки меня не обрадовал. Обшарпанные стены, запах хлорки и безысходности — всё как везде в бесплатной медицине.
Я с трудом нашёл нужный кабинет, блуждая по запутанным коридорам, и уселся ждать своей очереди. Людей было немного — человека три. Принимали быстро, конвейер работал исправно, так что уже через полчаса я оказался в большом кабинете, где располагались несколько кушеток, столов и кресел для осмотра.
Трое медицинских работников — две женщины и мужчина, каждому на вид было от тридцати до тридцати пяти лет — увлечённо разговаривали между собой и не обращали на меня внимания. Наконец мне удалось всучить свой выписной эпикриз молодой светловолосой женщине-врачу.
Она пробежала глазами текст документа и непонимающе уставилась на меня:
— Больно? Это пройдёт…
Я ужаснулся. Она даже не захотела меня осмотреть. Ей хватило бумажки. Нужно было привлечь её внимание любой ценой. Невнятная речь полилась из моего горла. Я пытался показать жестами на челюсть, рассказать о боли, но это было больше похоже на звуки дикого, раненого животного, а не на жалобы пациента.
Врач поморщилась, но всё же махнула мне на смотровое кресло и попросила открыть рот.
Открывать было больно, но я терпел, сжимая подлокотники кресла до побеления пальцев. Наконец она закончила осмотр, и я снова начал жестикулировать, изображая боль в челюсти. Потом пытался объяснить, что не могу глотать, спать, лежать.