Я пришёл дать вам победу

ГЛАВА II. «РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ДЕРЖИТЕ ШАГ»

Эпизод первый. Год 1916.

Из омута тёмного, тяжёлого забытья пришёл чей-то голос... Невнятный, далёкий. Бу-у-бу-бу...

— Устимка-а, — вытолкнул непослушными губами Василий и словно со стороны услышал свой голос, вернее, то подобие голоса, которое просипело что-то похожее на: "Уф-фика-а".

Понятно, что никто бы не смог разобрать издаваемые Шиловым звуки, из которых никак не склеивалось нормально воспринимаемое слово. Потому и нет никакого ответа.

— Устимка-а, — вновь позвал Василий, облизав шершавым языком губы. В этот раз пошло поудачнее.

— Тише, касатик, тише, — прорвалось сквозь плотный гул в голове.

Пульсирующая боль методично била молоточком по темечку и отдавалась толчками в глазных яблоках.

— Всё хорошо, касатик. Всё хорошо. Успокойся.

Василий с усилием разлепил веки.

Желтоватый свет, пробивавшийся через волны мутной пелены, беспощадно воткнулся в зрачки. Шилов зажмурился. Подождав минуту, насмелился вновь попробовать разлепить веки, чтобы наконец-то увидеть окружающий его мир. Он осторожно немного приоткрыл один глаз. Через узкую щелочку свет проникал уже не так болезненно. Василий решительно моргнул пару раз, и зрение стабилизировалось. Взгляд упёрся в чистый, белёный потолок. Прямо над головой Шилова тускло мерцала лампочка. Кто-то склонился над Василием, но чётко разглядеть, кто же это был, он не успел — сознание резко ушло.

Очнулся Шилов вновь от негромкого, неспешного разговора у кровати.

— Обратите внимание, Дмитрий Михайлович, наш метод борьбы с раневой инфекцией показал свою эффективность. Наряду с рассечением раны практику полного иссечения мёртвых тканей необходимо применять. Учитывая количество извлечённых у раненного осколков, происходит недурственное, я бы сказал, заживление бедра, — вещал на высоких тонах первый голос.

— Глупо отрицать очевидное, уважаемый Николай Николаевич. Выпадает из логики великолепного выздоровления внезапное беспамятство пациента. Ведь он, по сути, умер: прекратились сердечная и дыхательная деятельность. А потом вдруг, непостижимым образом, всё вернулось в норму. Откровенно говоря, на моей практике подобное встречается впервые, — отвечал ему более глубокий второй голос.

— Действительно, не укладывается в рамки разумного, объяснимого. Какой-то обратимый этап умирания. Но, уважаемый Дмитрий Михайлович, нам-то с Вами это в плюс. Человек жив и выздоравливает. А уж каким образом произошло его возвращение в мир наш грешный, об этом, я думаю, нас никто пытать не станет.

Голоса стали слышны не так отчётливо, словно у них, как у радио, убавили громкость. Вероятно, говорившие пошли к выходу из палаты. Василий понял, что речь шла о нём.

«Здравствуй, жопа, Новый год. И как это всё понимать, уважаемые? Это что же, выходит, молния, которую я видел в последний момент перед потерей сознания, — это был взрыв гранаты, и та троица залётных меня банально подорвали? А потом, исходя из услышанных слов, скорее всего, врачей-хирургов, я умер? Но вдруг почему-то вернулся? — подумал Шилов».

«И кто-нибудь объяснит мне, страдальцу, как я тут оказался? Кто меня сюда притащил? Устимка сбегал в поселение и позвал общинников? Но как они из диких гор доставили меня в райцентр? С Евсеем и Маркелом мы на лошадях добирались почитай пять дней. А если пёхом?»

Василий в этот раз открыл глаза без особых физических страданий и скептическим взглядом осмотрелся вокруг.

«М-да уж. Бедновата больничка, однако. Сельская, скорее всего. Даже и не думал, что у нас такие где-то ещё остались. Уверен был, что даже в самом дальнем захолустье Тьму-таракани заботливое государство отстроило медикам достойные хоромы. Возможно, староверы выбрали ближайший населённый пункт и только им известными кратчайшими тропами привезли или принесли меня, геройски закрывшего грудью подступы к Родине, всего такого поранетого-поранетого наскрозь на фронтах непримиримой борьбы с кровавыми супостатами... Смех смехом, а вопросов — дохренашеньки.»

В палате стояло семь кроватей. На некоторых сидели, а на других спали мужики, сплошь в бинтах. У некоторых из них отсутствовали конечности. В нос шибало карболкой и эфиром.

За дверью что-то загремело. Мужики оживлённо загудели, и в дверной проём вкатилась тележка с кастрюльками. Толкала этот транспорт перед собой девушка в одеянии сестры милосердия дореволюционных времён, в белой косынке, с простоватым, но прекрасным именно от этой простоты лицом и обалденно красивыми глазами. Даже на расстоянии было понятно, что они красивы. Не обращая внимания на вялые возмущения населения палаты, «кормилица» в первую очередь направилась к Василию.

— Ну что же Вы, голубчик Василий Иванович, так нас всех перепугали? Это же просто уму непостижимо. Сам Николай Николаевич Петров из Военной академии из Петрограда Вас оперировали. Профессор хирургии. Шестнадцать осколков извлекли. Всё шло так замечательно. На поправку пошли, и тут такое устроить... Умирать собрались... Расстроили Николая Николаевича... И нас всех... И сами вон даже личиком изменились. Как другой человек стали. Благо хоть усы лихие остались. А то и телом вширь будто раздались и ростом прибавили. И волосики попышнее закудрились. Эвон как на Вас смертушка отметилась.

С неожиданной теплотой в голосе, высказывая Шилову неодобрение, с искренней нескрываемой жалостью поглядывая на него, девушка между делом помогла ему принять полулежачее положение, приподняться и присесть на кровати. После этого ловко взбила подушку и подложила её под спину Василию. Убедившись, что Шилов устроился удобно, сидит крепко, наполнила тарелку борщом с изумительным запахом. Василий молча принял блюдо, в знак благодарности кивнул, взял в руку ложку и сразу же подзавис, отметив, что рука была его и одновременно не его. Нет, она была таких же привычных размеров, с редкими волосами, с широкими пальцами, но всё же что-то было не так, как обычно. Рука была, как бы поточнее сформулировать, мужиковатой, что ли? Заскорузлой. Рука работяги. Осмысливая поступающую визуально информацию, Шилов молча приступил к приёму пищи.

«Что за хрень?»

Он размеренно жевал душистый хлеб и пытался выстроить мысли в логический ряд. А мысли упрямо не хотели строиться, толкались, наползали друг на друга, образуя полнейший бардак.

«Уймись, башка! Включай логику. Что мы имеем? Давай пройдёмся по фактам. Наряд медсестрички довольно непривычный... Я таких и не помню... Что значит не помню? Помню... И даже очень хорошо. Только помню я подобное облачение из фотографий других времён... Дальше... В палате мужики все имеют последствия ранений... Это и к бабушке не ходи... У них совершенно точно не бытовые увечья и получены они однозначно не в пьяной драке. Халаты на них какие-то древние... Блин... Ну и?.. И... Невозможное - возможно? В том, что я куда-то конкретно вляпался, сомнений уже нет никаких. И это первый — факт. Да ну на фиг... Бред полнейший... Э-э, дружок... Бред -— это симптом, а не определяющая черта личности. Рассуждай трезво. Воспринимай ситуацию адекватно. Где твоя психологическая спецподготовка десантника-разведчика? Включаем дальнейший анализ. Ранения бедра у меня реально есть. Причём ранения, как я понимаю, шрапнелью. И это тоже — факт. Делаем определённый вывод: это не та троица стрелков-"флористов" постаралась меня лишить жизни. Возникает резонный вопрос: и где же тогда меня пометили подобным образом? И главное, кто? И не маловажно, когда?.. Я знаю?.. Что у нас дальше? Обращаются ко мне, как и положено. Василий Иванович. Но, однако, смущает уточнение сестрички, что я изменился как-то... Не тупи, Вася... Ты руки свои видел? Изменились? Говно вопрос. Конечно же изменились... И что бы это значило? Так-так... Восстанавливаем картину... Как же всё-таки всё произошло?.. С-у-у-ка, (уж прости, отче правый, но буду сейчас богохульствовать) вся эта мутатень произошла из-за твоей «броши», Тихон. Я протягивал её, отдавая Устимке, и и нечаянно надавил на ней на камень... И... А что «и»? Всё-о-о! Дальше — я уже тут... В этих ебенях... Кстати, хотелось бы знать, в каких? Твою мать!.. Спокойно... Качай логику, Вася... Со слов, опять-таки той же сестрички, я «собирался» умереть... Уже здесь, в больнице, или что это, госпиталь... Осложнение от ранения в бедро... Осколками. Ничего не понимаю... Бля-я, а что с Устимкой? Не пострадал ли и он от этой херовины?.. А если вот так?»

— Братцы, извиняйте, какой у нас нынче год?

Соседи по палате дружно перестали жевать и, как в стоп-кадре, зависли с ложками у ртов.

— Ну Вы даете, господин фельдфебель. Валерий Митрич, Чепай народ решил повеселить! Гы-гы! Памятью тронулся? — подпрыгнул тощим задом на кровати у окна мужик годов тридцати с забинтованными левой рукой и левой ногой.

— Охолонись, Степан, — одёрнул прыгунка ближайший к Василию сосед, к которому, надо полагать, тот и обращался.

По внешнему виду мужчины однозначно определить его возраст было довольно проблематично. На лице человека, уставшего от жизни и смерти на этой войне, с глубокими морщинами на лбу и щеках, жизнеутверждающе блестели глаза. Голос у соседа был молодой, и кожа на правой руке была как у молодого. На месте левой руки бинтами серела культя.

— Ты бы сам к костлявой в гости сходил, вот тогда посмотрел бы я на тебя, какой бы ты стал. Шестнадцатый, Василий Иванович. Сентябрь.

— Бла-го-да-рю, — вытолкнув с трудом из себя слово, протянул Шилов.

Сказать, что он охренел, — это не сказать ничего. Он... Он...

«Ёптить... Ну, Тихон!.. Ну, блядь!.. Охо-хонюшки хо-хо. Ох, и сказал бы я тебе сейчас! От души так. Смачно! Как там звучит у известного товарища? Много говорить не буду, а то опять чего-нибудь скажу» [1].

В палату запорхнула «кормилица» и, весело пощебетав с раненными, уделив каждому доброе, ободряющее, успокаивающее слово и милую улыбку, увезла посуду.

Василий, прикрыв глаза, не обращая внимания на монотонное бубнение соседей по палате и дёргающую боль в бедре, стал степенно, взвешено, всесторонне и объективно анализировать сложившееся положение. Паники никакой внутри не было. Для себя он уже определил, что происходящее надо принять как должное.

«Принять-то я приму, только понять бы хотелось... Я Какой нахрен я? Сознание моё, или душа, как правильно сказать-то, попали в тело Чапая... И это, друг мой милый, Вася Шилов, факт. Ни хренашеньки хрена. Вот так вот — бац, и ты — Чапай. Ни какой-то там Ванька Голопузов из Навозовки, и не Минька Недоразвитый из Плесневеловки, а сразу в знаменитую личность. Или я ошибаюсь? Какие нахрен ошибки? Ты дебил или покурить вышел? Шрапнель, бедро, госпиталь, сентябрь шестнадцатого, усы, Василий Иванович и этот прыгожоп со своим Чепаем... Всё сходится... Но как?.. Та-ак... Качай давай дальше, Васяня... Если бы «брошь» меня просто перенесла, тогда бы я был самим собой, в своём собственном теле, а тут... Да ну нах! Как железяка может перенести?.. Херня... Херня — не херня, а факт в том, что ты здесь и усы у тебя Чепая... Бл-я-я-а. Что же это получается? «Брошь» меня убила в момент перехода?.. Или переноса? Хрен редьки не слаще... Факт, что убила... Скорее всего. И бедняга Устимка увидел моё рухнувшее бездыханное тело, а душа улетела сюда... И тело моё, Василия Шилова, там уже давно отнесли на погост... Анисья порыдала над несостоявшимся мужем... Да уж... Не особо приятно осознавать, что твоё вместилище души закончило свой земной путь... Не особо приятно... Но погоди... А что означают слова сестрички, что я внешне изменился? Может, и тело моё при мне? Ёпт... Загадки — прятки... Всё, идём в эту действительность. Ну что, будущий герой Гражданской войны и множества анекдотов, что делать-то будем? Хоть что-то осталось в этой башке от тебя, Василий Иванович, или только усы твои имеем и покоцанное шрапнелью бедро, а в остальном я — что тот новорождённый телятя? Амнезию симулировать будем, здесь помню — здесь не очень, или как-то иначе выкручиваться из ситуации станем? А, склеротик? Алё-о-о, Василий Ива-ано-ови-ич! Меня здесь кто-нибудь слышит? Хрен на ны. Кому ты нужен? ПисАть тебе дальнейшую жизнь с чистого листа, Василий Иванович. Чепаев –— Шилов. Но, ёкарный бабай, хоть какие-нибудь инстинкты, мышечную память, ну хоть что-нибудь... Память — память, помоги, подкинь информации из прошлого моего сотельника, сомозговика. Ты же можешь, ты должна. Агась... Аж три раза. Твою — твою... И как теперь соответствовать этому времени? Чапай молчит, зараза... Так его, может быть, и нет здесь... Всё, остался только я один. А я, это кто? Подселенец или владелец? Захватчик?.. Думай, Вася, думай. Что мы имеем на сей момент в остатке? Реалии местные я не знаю. Как они тут сейчас разговаривают? Какие словечки можно произносить без опаски, а что сразу же выбиваться будет из общепринятого? Да уж... За языком следить придётся. А как с написаниями этих всяких ятей-хератей? Ой, мать моя, Светлана Ивановна!»

Постепенно истома сна обволокла сознание Василия, и он провалился в глубокую несуществующую реальность. Сон, как это ни странно, был спокойным. Разум смирился с неизбежностью свершившегося и отдыхал, готовясь к новому дню.

Разбудила его нежным прикосновением сестра милосердия. Вернее сказать, вначале нос Василия учуял приятный аромат лаванды, а уже потом было прикосновение.

«День прошёл, число сменилось, ничего не изменилось».

— Василий Иванович, температуру надо бы померить. И умыться. Тело протереть. В восемь часов Николай Николаевич и Михаил Дмитриевич с обходом по палатам пойдут.

— Доброе утро Вас как величать? — снимая рубашку, обратился к девушке Василий.

— Марфа Семёновна, — с нескрываемым удивлением протянула медсестра.

С сочувствием покачала головой и как-то по-солнечному улыбнулась.

— Значит, доброе утро, Марфа Семёновна. А Дмитрий Михайлович — это у нас кто?

— Не пугайте меня, Василий Иванович! Вы всё позабыли? Это же наш замечательный врач-хирург, — всплеснула руками сестра. — У него лёгкая рука. Многие ранбольные об этом говорят. Ну-с, давайте посмотрим, что у нас с температурой.

— И какой же приговор Вы вынесете, Марфа Семёновна? — понюхав тишком рубаху, спросил Василий.

На удивление она была чистой, и запах пота отсутствовал. Возможно, сестра милосердия переодела его в чистое, когда он находился в беспамятстве.

— Вы знаете, замечательно, как ни странно. Так что готовьтесь к перевязке.

— Братцы, — обратился к раненым Шилов, когда сестра удалилась, — можно зеркало какое организовать? Чего там Марфа Семёновна говорила, что я изменился? Глянуть бы.

Ходячие зашевелились и, сняв настенное зеркало, висевшее над умывальником у входной двери, помогли пристроить его на подогнутые колени полулежавшего на кровати Василия.

Отражение показало некий симбиоз мужчины лет тридцати с тёмно-русыми волосами и лицом русского богатыря Шилова из девяносто восьмого года, дополненное сине-зелёными глазами и пышными залихватскими усами мордвина Чепаева. Портрет в зеркале однозначно отличался от той знакомой Василию по фотографиям и документальным лентам внешности хозяина тела. Короткий нервный тонкий нос, тонкие брови в цепочку, тонкие губы... Всё это исчезло. Лицо сформировалось в более привычное Шилову, по прошлой его реальности, изображение. Внутреннее чутье подсказывало Василию, что Марфа Семёновна права, и плечи его сейчас явно пошире будут, чем у реального Чепаева. Шилов прекрасно помнил из прочитанных воспоминаний сослуживцев Чепаева, что был он из себя сухощавым. И кость теперь, однако, стала покрупнее. У Василия Ивановича руки тонкие, почти женские. Да и мышцы более заметно выражены, чем у субтильного Чепаева. Рост... Ну и росту он, однако, прибавил. Пусть не много, всего сантиметров шесть – десять, особо и не заметно, но кальсоны ему стали явственно короче.

«Это как, вообще? Перенесённое сознание в одночасье изменило и физику? Как это возможно? Из разряда ненаписанных сказок?»

Как бы то ни было, но Шилов понимал, что антропометрических данных никто, конечно же, с фельдфебеля не снимал и вряд ли обратит на подобные изменения особое внимание, но вот сестричка оказалась чрезвычайно внимательной. Собственно, а что тут удивительного? Она с ним сколько возится уже? Обтирает, ворочает. Градусник под мышку пихает. А может, и с ложечки кормит... Ей ли не заметить перемены. Ну и ладно...

Примерно через полчаса палату посетили Петров и Горбенко.

Василий безошибочно определил, что сухонький, возраста годам эдак к полтиннику, доктор, с большими залысинами, приличными аккуратными усами и непонятной бородкой — если небольшой треугольник волос вдоль ямочки на подбородке можно было таковой назвать, — и есть тот самый знаменитый хирург из столицы.

— Нуте-с, голубчик, покажитесь-ка нам, что тут у нас? — склонился над Шиловым светило хирургии из Петрограда, и перед глазами Василия зателепался шнурок пенсне.

Шилов никогда не понимал, почему доктора рассматривают у больного глаза, задирая веко. Болит нога, а он изучает зрачок, или что там ещё. Покрасневшие белки. Профессор, впрочем, глаза Василия осмотрел быстро и особое внимание уже уделил бедру.

— Так-так, чудненько... Изумительно-с, — бубнил Петров себе под нос, рассматривая раны.

Он выпрямился и пристальным, въедливым взглядом упёрся в лёгкую ухмылку пациента.

— Ну что я должен Вам сказать, господин фельдфебель? В соревнованиях по забегам на скорость Вам, увы, не участвовать, и марафон Вам, увы, не бегать. Но динамика заживления ран откровенно поражает. Ступайте-ка, батенька, сейчас на перевязочку. Не сами, конечно. Вам помогут. Я удивлён и искренне рад, что всё просто чудесненько — распрекрасненько продвигается. Да-с! Отныне я за Ваше здоровье, голубчик, вполне спокоен. Так что, крестничек мой, с завтрашнего дня Вы остаётесь в полной власти любезнейшего Дмитрия Михайловича, а я, со спокойной душой и лёгким сердцем, отбываю в родной Петроград.