Я пришёл дать вам победу

Эпизод второй. Год 1916.

Повлияло ли вселение разума Василия в тело Чепаева, или что иное способствовало, но процесс заживления ран происходил невероятными темпами.

Буквально через неделю после отъезда профессора в Петроград Василий уже самостоятельно передвигался по прилегающей к госпиталю территории. На имеющиеся ранения указывало лишь лёгкое прихрамывание, да и то только в том случае, если Василий перегружал ногу лёгкими пробежками, всевозможными приседаниями, растяжками.

Погода стояла прелестная. Осень шептала. До двадцати градусов не доходило, но на солнце погреться-понежиться возможность была. Шилов присаживался на скамейку во внутреннем дворике госпиталя и размышлял о своей дальнейшей жизни.

«И снова здравствуйте, Василий Иванович. Это Вас беспокоит Василий Иванович. Ну что, Георгиевский кавалер, давай думу думать, как нам дальше существовать. Со вселением мы, я так понимаю, смирились. Это неоспоримый свершившийся факт, и его взад даже при неимоверном желании вряд ли сможешь отыграть. Надеюсь, что смирение достигнуто истинное и обоюдное. Воспринимаем жизненные события спокойно, без негатива. И если что-то, где-то там, в глубине, ты сейчас прячешь от меня, Чапай, то ты уж не молчи, выскажись на берегу, будь ласка. Не молчи, скотиняка!.. Молчишь?.. Ну, ну! Значит, будешь кушать моё решение. И твоё упорное молчание я буду расценивать как факт того, что ты не будешь против моего видения продолжения жизни. А видение моё такое: погибать в девятнадцатом году в величавых водах, неприветливой к тебе, Чапай, реке, я категорически не согласен, а хочу прожить долго и эффективно, с пользой, чтобы не было стыдно за прожитые годы. Заметь, мною прожитые годы... Ну или совместно с тобой... Хрен знает, что произошло с нами и где ты, сердечный, теперь обретаешься... Зна-а-чи-ит... значит, будем, исходя из своих знаний о грядущих событиях, корректировать историю и, конечно же, помогать любимой Советской Родине. Другого нам не дано. Ускоримся, братия, р*еволюционер*ы! Грёбаная брошка отца Тихона.»

Внезапно мысль зацепилась за последнюю фразу.

«Брошь... Точно!!! Твою тётю! Что там Тихон про неё мне говорил? Эта штукоёвина появится в поселении в восемнадцатом году. Остаётся всего ничего... Мне надо попасть на Алтай, добраться до общины и воспользоваться вещицей. Как я понял, сложного в ней ничего нет. В углублениях цифрами вводишь нужный год, месяц, день, давишь на камень – и аля-улю, я у себя во времени... Стоять – бояться... Какой ты-ы? Чапаев? Тело-то твоё где, товарищ Шилов? Как ты в него вернёшься? А если тебя ещё в кого закинет?.. Почему ты сразу не перенёсся в своём теле? И почему ты уверен, что точкой твоего возврата будет именно та местность девяносто восьмого года? А если куда-нибудь в Африку отправит тебя провидение?.. Географические координаты выставлять там негде... Кстати, понять бы, а можно ли действительно как-то выбирать место перелёта. В конце концов, должен же этот самолёт как-то доставлять тебя в назначенный аэропорт. Ладно, неприятности будем решать по мере их обвала на темечко, так сказать... Что у нас есть по артефакту? Тихон упоминал, что тогда шли сильные дожди и человек заболел... Скорее всего, он прибился осенью. Хотя под дождём и на ветру можно и летом, в том же августе, простуду схватить. И был он очень странный... Один из несуществующих инопланетян со своей ебучей игрушкой? Или чудесник из другого времени? Отсюда? А может, это был я? Какой к шутам я? Чапаев что ли? И год был выставлен в брошке. Для чего? Я в девяносто восьмом нажал на камень, брошь осталась, а я... Куда? А если брошь не выпускать из рук? По логике тогда человек должен в своём теле и перенестись... Нет, реально свихнуться можно. Как это можно представить нормальному человеку? На какой-то побрякушке — безделушке проводишь манипуляции с цифрами, и тебя, твоё сознание и твоё плотное физическое тело носит по дорогам времён. Ка-ак? Вопросы, етить-колотить... Ладно... Стоп-кадр. Сейчас вырисовывается задача на среднюю перспективу - дожить по крайней мере до тревожного, жаркого лета восемнадцатого. А там уже будем поглядеть».

Через доктора Горбенко Василию удалось добыть обновленный в июле этого года «Строевой пехотный устав», к внимательному изучению которого Шилов и приступил. Мимоходом дополнительно впитывал варианты общения в среде раненых, читал запоем имевшиеся в госпитале газеты. Вникал в речевые обороты, слова настоящего времени. Старался понять правописание с дебильными «ер», «ять», «ижица» и «фита», правила их применения.

Тянулись чередом ничем не отличающиеся своей обыденностью друг от друга дни, и как-то незаметно подошёл тот день, когда Василия в составе команды выздоравливающих отправили в Аткарск.

Информации о пребывании прежнего Василия Ивановича в этом городе у Шилова не было, и единственным, что Василий помнил из истории, было то, что Чепаев там находился в запасном полку, командиром которого значился полковник Смирнов.

«Ну-с, что будем делать с твоими знаниями из будущего, товарищ Шилов? Смешной вопрос, конечно же, заниматься прогрессорством... Угу... И с чего начнём прогрессорство, товарищ Чапай? Автомат Калашникова в производство протолкнём или на систему «Град» замахнёмся сразу? Думай, башка, на то ты и дадена... Приступать следует аккуратно. Постепенно вносить коррективы в ход истории... И как же мы историю менять собираемся?.. Впереди у нас февральская революция... И? Заявлюсь... А кстати, к кому заявлюсь? Ленин в Швейцарии, Сталин в ссылке, Дзержинский в тюрьме... Ну, допустим, найду выход на Калинина или Молотова, а может быть, на Шляпникова, и что? С порога: Товарищи, я из будущего! Я всё знаю! Сейчас вам поведаю. В гуляку по временным весям вряд ли они сразу поверят, нужны будут стопудовые доказательства. А если они, не доверяя, насмехаясь как над идиотом, ненароком проболтаются обо мне тому, кому бы не следовало знать о человеке из будущего? И всё дойдёт до охранки. Повяжут меня и с пристрастием побеседуют, чтобы узнать, насколько я псих или реальный путешественник. Где моё место, в психушке или...? Никаких «или»... Осторожность, осмотрительность... А если я в параллельной реальности? Да и пофиг! Я сейчас здесь и свою жизнь мне строить здесь... Бля-я... А если это реально параллель? Придёт ли человек с «брошью» в восемнадцатом в поселение? Как узнать? Как узна́-ать? Как проверить? Что я помню из истории о событиях октября? Октябрь шестнадцатого года... Ну, в декабре Гришку завалят, а в октябре?».

Память Василий разрабатывал с детства. Не с пелёнок, понятное дело, а с осознанного детства. Трудно сейчас вспомнить, а во сколько лет к нему пришло это «осознанное детство». Вероятно, не ранее пяти. Когда он стал во дворе перед мальчишками свои финты отчебучивать? Да вот, примерно, в эти годы и начал.

Нравилось ему удивлять своих друзей по дому, а потом уже и одноклассников в школе, мгновенным запоминанием показанных ему текстов или расположения разложенных на какой-нибудь плоскости кучи разных предметов. Эта фотографическая память помогала Василию в жизни многократно. Стоило поставить перед ним какой-либо вопрос, касающийся любой тематики, память тут же услужливо выдавала «на гора» нужную информацию, прокручивая как киноленту все материалы на озвученную тему, которые ранее Василию удавалось где-нибудь прочитать, увидеть, услышать. Память впитывала всё до малейших нюансов, как новенькая, не потрёпанная губка. Вот и сейчас он включил в голове процесс воспроизводства информационного потока своей памяти.

«Семнадцатого или восемнадцатого в Питере будет шумная стачка, и работяг, неожиданно для властей, поддержат солдаты. Напишут ли про это в газетах – вот в чём вопрос... Почему у меня об этом информация отсутствует? Да потому что не читал ни шиша об этом. Что ещё? Крути ленту, Вася, крути... Ага! Есть! Вот она, родимая! В Севастополе седьмого октября взорвут линкор «Императрица Мария». Будет ли об этом в газетах? Скорее всего – да! Если не у нас, то уж за бугром точно в ладоши похлопают от радости. Что тогда остаётся? Будем ждать седьмого. Исходить надо из худшего. Заранее подготовить себя морально. Взрыва нет, и линкор продолжает бороздить просторы Вселенной, ну и выясняется, что я – не в моей реальности. Тогда в восемнадцатом мне до «броши» добраться не светит. Хотя, если подумать, а что, эта херовина может и по параллелям швырять? Если это так, то такая же побрякуха должна быть и в этой реальности. Только вот где? Всё. Хватит нудеть. Ждём и смотрим. Подтверждается, что в своей — танцуем танец папуасов вокруг костра. Получаем печальный результат... Что в итоге? Будем, опять-таки, строить свою жизнь, исходя из нынешних реалий».

А реалии были таковыми, что после седьмого октября по городу потянулись слухи о затоплении в Севастополе российского флагмана. Сведения просачивались как от телеграфистов на станции, так и от пассажиров проходящих поездов. Послезнание Василия получило своё подтверждение.

«Что мы имеем, господа – товарищи? До «брошки», Вася, ты, скорее всего, добраться сможешь. Во всяком случае, человек к Демиду обязательно выйдет, а уж удастся ли тебе туда попасть, это уже второй вопрос... Но сознайся, своей реальности ты рад? Конечно, рад, и причём безумно. Дальше-то что? Что-что?... В Питер мне надо, вот что. В колыбель революции».

Эпизод третий. Год 1916.

Адъютант командира полка, подпоручик Новосордян, в идеально отглаженном кителе вышел из-за стола навстречу Василию. Просматривался в нём некий особый штабной лоск, который, впрочем, у Шилова почему-то не вызывал отторжения или чувства неприязни. Адъютант с первого же взгляда, без каких-либо усилий с его стороны, располагал к себе. Василий с предельной осторожностью прикрыл за собой дверь и вскинул руку к папахе.

— Фельдфебель Чепаев к господину подполковнику по личной надобности.

Подпоручик быстро что-то черкнул на листе, лежавшем на столе, и, повернувшись, пробежался уважительным взглядом по георгиевским крестам на груди Василия. Шилов видел его доброжелательное отношение к себе, однако напущенную строгость с лица адъютант не снял.

— Почему поверх головы своего командира, господин фельдфебель?

— Ваше благородие, данный вопрос требует рассмотрения лично командиром полка, — подобострастно вытянулся Чепаев, прекрасно понимая, что от этого щёголя сейчас зависит его судьба: быть ему допущенным до тела Его Высокоблагородия или же быть выставленным за дверь не солоно хлебавши.

Адъютант молчал. Думу думал. Нерв нагонял.

— Узнаю, — наконец выдавил он и зашёл в кабинет командира полка.

Буквально через минуту Новосордян вышел в приёмную и с видом благодетеля кивнул головой на дверь.

— Проходи, господин фельдфебель. Его Высокоблагородие тебя примет.

Василий сразу отметил, что Смирнов выглядел как раз на прожитые им полвека. Он и не старался молодиться, что Василию понравилось.

— Вашсокбродь, разрешите обратиться? Фельдфебель Чепаев...

— Присаживайтесь, господин фельдфебель, — перебивая, махнул рукой подполковник в направлении кресла у приставного столика и, дождавшись, когда Василий сядет, сам присел напротив.

Шилов отметил, что командир полка тактично обратился к нему на «Вы». Для себя он поставил ещё один «плюсик» в копилку подполковника.

— Слушаю Вас, — устало вытянул ноги вдоль столика Смирнов.

— Мне доложили, что у Вас ко мне неотложное личное дело, которое в состоянии решить именно командир полка и никто более.

Василий подскочил с кресла.

— Да не скачите Вы, как блоха на сковороде. Говорите по сути и кратко. Много времени я уделить не могу.

Василий глубоким и где-то даже умоляющим взглядом посмотрел в глаза Александра Константиновича.

— Вашсокбродь, осмелюсь просить Вашей милости и дозволения отбыть в Петроград по личной надобности к профессору Николаю Николаевичу Петрову в Военно-медицинскую академию. Они в лазарете настоятельно рекомендовали мне при малейших неприятных ощущениях в ранах непременно прибыть к нему. В противном случае я рискую остаться калекой.

— И что же, господин фельдфебель, профессор лично приглашал Вас? — удивлённо приподнял бровь командир полка.

— Так точно, Ваше Высокоблагородие! Без лишней скромности, если разрешите, скажу, что Николай Николаевич считает меня своим крестником. Он меня, извините, вытащил с того света.

Подполковник постукивал пальцами по столешнице и с нескрываемым интересом рассматривал Василия. Не спеша он легко поднялся из кресла. Шилов порывисто вскочил со своего места вслед за ним. Смирнов, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету, напряжённо что-то обдумывая. Василий не мог сообразить, в чём состоит сложность для командира полка принять по сути пустячное решение. Не о штурме укреплений противника речь идёт, в конце концов.

— Вас уже определили на какую-либо должность в полку после прибытия из госпиталя?

- Никак нет, Ваше Высокоблагородие! В роте мне сказали, что необходимо подождать. Через два месяца взвод уйдёт на передовую, и мне предстоит работать с вновь прибывшими в полк.

Смирнов вернулся на своё место за столом.

- Ну что же, за два месяца Вы так или иначе вернётесь в расположение, поэтому я не вижу причин для отказа в удовлетворении Вашего прошения. Ступайте, я распоряжусь о выдаче Вам предписания и проездных. Приказ будет с открытой датой на возвращение. Зайдите к подпоручику завтра, часам к двум пополудни. Не смею задерживать, господин фельдфебель.

Адъютант, на удивление, оказался не только исполнительным франтом, но и по-человечески инициативным. Дополнительно к оформленным документам на получение как летнего, так и зимнего комплектов нового обмундирования, он расщедрился и выписал Шилову дефицитнейшие хромовые сапоги.

После майского приказа по военному ведомству широкое распространение получили ботинки с кожаными крагами на шнуровке, и возможность пощеголять в сапогах имели немногие. К тому же подпоручик внёс в список ещё и фетровые валенки с обшитыми коричневой кожей носками и задниками. Поистине царский подгон. Трезво рассудив, что все полученные вещи фельдфебеля в вещевой мешок наверняка не войдут, Новосордян проводил Шилова к каптенармусу и оформил выдачу с закреплением за ним офицерского походного чемодана. Каптенармус недовольно морщился, собирался было выступить с мотивированным отказом, но, наткнувшись на пронзительный взгляд адъютанта, тяжело вздохнув, безропотно приступил к выдаче имущества по списку.

К трём часам Василий получил на руки всё выписанное обмундирование, а также полное жалование. С учётом положенной ежемесячной выплаты, начислений суточных по ранению - по семьдесят пять копеек за день нахождения в госпитале, единовременного пособия по ранению в размере двадцати пяти рублей, семейных - пятнадцати рублей и не полученных ранее денег за ордена в размере ста пятидесяти шести рублей, карман грела приличная сумма наличности.

Оперативно были оформлены и сопроводительные документы. Предписание гласило, что командир полка предлагает убыть фельдфебелю Чепаеву в Военно-медицинскую академию на медицинское обследование в связи с ранением. Срок прибытия был прописан как «до 20-го октября». Для проезда выданы воинские перевозочные требования.

В придачу к Предписанию адъютант подготовил выписку из Приказа командира полка:

«Фельдфебель Чепаев Василий Иванович направлен в Военно-медицинскую академию города Петрограда на медицинское обследование и реабилитацию после ранения и временно исключён из списков личного состава сто пятьдесят девятого запасного полка»

Багажом Шилов загрузился порядочно, и нести всё было довольно проблематично. Он даже, в порыве назревающего гнева, задумался, не стоит ли отказаться от части обмундирования и оставить его в роте. С остановками и коротким отдыхом Василий добрался до железнодорожного вокзала.

«Стоит детина на распутье двух дорог», — усмехнулся он, рассматривая два здания.

Деревянное отводилось пассажирам третьего класса.

«Не будем себе отказывать в комфорте. Вы согласны со мной, Василий Иванович? Можем же мы себе позволить проезд в вагоне второго класса? Я думаю, что вполне», — поправив на голове фуражку, кивнул сам себе Василий и направился к двухэтажному кирпичному зданию, где разместились залы ожидания для пассажиров первого и второго классов.

Перед вокзалом был разбит небольшой уютный сквер.

Наблюдая за беспорядочным движением массы народа, можно было сделать однозначный вывод, что вокзал является самым любимым местом горожан. В ожидании проходящих поездов местные модницы сбивались в кучки и энергично обсуждали новые фасоны у столичных пассажирок. Эту публику не останавливала даже необходимость каждый раз приобретать перронный билет для прохода на перрон. Стоимость в десять копеек была для женского пола сущим пустяком. ПапА выделят любимой доченьке по первому же требованию.

Пол внутри здания, выложенный светлой керамической плиткой товарищества «Бергейнгем» [1], блестел. Шальная мысль разогнаться и залихватски, оставляя за собой чёрные полосы, проскользить сапогами, как по льду, посетила Василия, но довольно легко он удержался от подобного ребячества.

У кассы желающих приобрести билеты не наблюдалось, и скучавшая от безделья кассирша обрадованно воспряла при виде клиента, сбросила с себя липкую сонливость и, с обвораживающей улыбкой, принялась оформлять проездной документ. Получив «картонку» в вагон второго класса, оглядевшись вокруг и уткнувшись взглядом в вывески с надписями «Буфетъ» и «Ресторанъ», Шилов вспомнил, что с утра даже хлебной крошки в рот не закинул. Решив, что достаточно будет лёгкого перекуса, он направился в буфет.

Подпрапорщик Сенцов рассказывал, что вокзальный буфет знаменит своим дульным квасом, при варке которого буфетчик Фокеич использовал местные мелкие груши. Когда на станции останавливался поезд, за этим квасом выстраивалась внушительная очередь из пассажиров, которые неведомо какими путями были осведомлены о его продаже.

Сейчас буфет был пуст, и в нём ублажали нутро пищей лишь двое мужчин откровенно криминального вида да ещё одиноко сидевшая за отдельным столиком дама, явно сомнительной морали, сияющая пестротой одежд, как сигнальный маяк. Вслед за Шиловым в буфет прошмыгнул вёрткий типчик и, бросая исподтишка косые взгляды на фельдфебеля, присоединился к парочке дружков.

Станционному буфетчику однозначно не хотелось терять репутацию по всей железнодорожной ветке и гарантированных клиентов в лице пассажиров, поэтому продукты были качественными, свежими, и все блюда были приготовлены вкусно. Неспешно перекусив горячими щами за пятьдесят копеек и внушительной порцией пельменей за семьдесят пять, блаженно потянувшись, Василий поймал на себе укоризненный взгляд Фокеича. Подняв извинительно на уровень плеч ладони, Шилов отвесил лёгкий поклон головой и направился из буфета в сторону выхода из здания. Боковым зрением он отметил, как троица мужиков подалась вслед за ним. Практически машинально Василий достал из кобуры наган и сунул его в карман шинели.

В сквере продолжали щебетать стайки модниц. Фельдфебель обогнул заросли акации и резко развернулся. Первый из преследователей налетел пузом на ствол револьвера.

-------------------------------------------------------------------

[1] На всём вокзале за сто с лишним лет была расколота лишь одна плитка – возле входной двери со стороны города. По легенде, в годы революции матросы уронили на неё пулемёт.

---------------------------------------------------------------------

Эпизод четвертый. Год 1916.

— Чем обязан, господа? — с ухмылкой спросил Шилов.

Один из мужиков настроился было шмыгнуть за куст акации, но Василий угрожающе помахал стволом нагана из стороны в сторону.

— Не стоит, бродяга! Пуля, как ни крути, быстрее будет.

— Служивый, всё путём. Наша дорога с твоей краями, — натужно пряча страх подальше в глубину, оскалился в тяжёлой улыбке предводитель троицы.

— Слишком часто улыбаться нельзя, господа. Зубы окислиться могут, — выдал Василий и повёл стволом, показывая в ту сторону, куда следует пройти троице.

Они послушно зашли за заросли кустарника и, на удивление спокойно, даже с каким-то безразличием поглядывая на револьвер, расслабленно, но нетерпеливо, переминались с ноги на ногу.

— Ты, братишка, шпалер приныкай и впрямь не подумай чего худого, — отодвинув плечом с дороги того, кто пытался стригануть в бега, взял слово самый здоровый из мужиков, и ненавязчиво оттеснил от наведённого ствола претендента на роль вожака. — Не буду шлифовать тебе уши. [1]Один наш общий знакомый, Их благородие, просили присмотреть за тобой, фельдфебель. Говорят, что в дорогу деньжатами тебя благословили неплохими. Так вот, чтобы с тобой чего худого не произошло невзначай, нас и отправили приглядеть. Место здесь мутное... Нам ли не знать? Мы, брат, тутошние. Народец по округе знаем на ять. Еслив чего, то могли бы и укоротить резвых. А оформлять тебя будут не юрики [2]марвихеры [3]и не банщики[4], а возьмут на гоп-стоп, потому как знают, что ты сазан [5].

— Звиняйте, братцы, за лихих вас принял, — не убирая, однако, наган, миролюбивым голосом объяснил Василий. — Вы уж ступайте по своим надобностям. Как-нибудь управлюсь. До поезда осталось всего ничего. Да и вышел я из вокзала всего-то дыму пустить в пару затяжек. Людей вон вокруг полно. Кто рискнёт на глазах у всех беспределить? Так что... Благодарю вас за заботу. И передавайте мою искреннюю признательность Их благородию, как увидитесь.

Старший из представителей криминалитета вновь взял на себя роль вожака и, протянув руку, крепко стиснул ладонь Василия.

«Да уж, силушкой не обижен, бычок. Хорошо, что без боёв обошлись», — с опаской отметил для себя Шилов.

— Ну гляди Дело хозяйское. Токмо бы от Их благородия недовольство не получить...

Мужик помолчал в нерешительности. Смачно, раскатисто чихнул и, вытерев рукавом нос, махнул пятернёй, как от безнадёги.

— Пойдём мы тогда. Бывай, служивый.

«Охранники» ушли. Фельдфебель проводил их взглядом и вернул револьвер в кобуру.

«Нет, ну ты подумай, а. Всё же подпоручик — путёвый чувак. Реально — человек... А кто ещё мог обо мне позаботиться? Определённо он. Да-а! Хоть и пижон он с виду, но-о... Но почему он вдруг послал охранников ко мне? Да ещё и из местных урок. Кто может подумать на солдата, что у него много денег? Пусть даже он и покупает билет в вагон второго класса, и на руках у него туго набитый вещевой мешок и офицерский чемодан. Ну мало ли? Шикануть решил разок, а в чемодане кучу портянок везу - всё многочисленное мужское население деревни решил снабдить. Вероятно, адъютант точно знает, что в полку завелась крыса. Вот это, скорее всего. Меня предупреждать, пугать на пустом месте не стал, а подстраховал по-своему».

— Господин офицер, не угостите даму папироской? — прожурчало нежно за спиной мелодией флейты.

«Где-то мы это уже проходили в своё время», — мысленно усмехнулся Василий и обернулся.

Рядом, накручивая на палец кольцо волос, стояла дамочка из буфета.

«Ну прямо — сама невинность. Клинья бьёт? Реально закурить решила? А кто сказал, что у полковой крысы не может быть крысихи из крысиного гнезда?»

— Пожалуйста, — протягивая неофициальный наградной портсигар с увеличенной копией уставного знака «За отличную стрельбу», сказал Шилов.

Портсигар Василию выдали с вещами при выписке из госпиталя. Вероятно, кто-то из армейских умельцев сделал его по приказанию командира для награждения отличившегося, и однополчане передали с оказией в лазарет. Для себя же Шилов определил, что вредную привычку Чепаева надо бросать. Пусть не резко, на раз-два-три, но постепенно точно оказаться от смолокурни.

Девушка заинтересованно рассмотрела крышку, потом прочитала название папирос «Офицерския» и аккуратно вытянула одну гильзу. Шилов крутнул колёсико самодельной зажигалки и, прикрывая ладонью трепещущий огонёк, поднёс к папиросе барышни.

— Благодарю, — прощебетала она. — Вы провожаете кого или сами отбываете?

— Да вот, знаете ли, ранение обострилось. На излечение еду. Вы меня извините великодушно, но мне не досуг разговаривать. Поторапливаться надо. Всего Вам доброго! — резко оборвал все потуги дамы к знакомству Василий и, щёлкнув каблуками, пошагал в здание вокзала.

— Постойте, Бога ради! — окликнула его девушка.

Он остановился.

— Постойте, — подойдя вплотную произнесла незнакомка.