Как я отравил свою жену. Повесть

- Достаточно! На этом можно заканчивать экзамен. – остановил Арсения преподаватель. За знание грамматики можно было бы с большой натяжкой вам поставить пятьдесят один балл, но вот с переводом вы, Мороз, переборщили. Мы сейчас даже не углубляемся в знание лексики. Бог с ней! Ладно бы вы чего-то не знали: не возбраняется попросить словарь – это нормально. Только не надо придумывать то, чего нет. Вы, не понимая значения слова, начинаете изобретать его значение. Это недопустимо для переводчика! Слово может лечить, а может и убить. Слово может подружить, а может разжечь вражду. Профессия переводчика обязывает создавать дружественную коммуникацию между людьми, а вы своими придумками будете только ссорить. Перевод – это, конечно, не математика, но не настолько мимо, как в вашем случае. Играть в «испорченный телефон» нужно в детском саду, дорогой мой Арсений Николаевич, а не в институте иностранного языка.

Нервным жестом доцент Галушко нарисовал в зачётке студента «36», и поставил небрежную кляксу своей росписи. Экзамен был провален.

- Ну что? На осень? – краем уха услышал заведующий кафедрой, продолжавший мурыжить Сашу Федорчук.

- Без вариантов, Александр Григорьевич! Пусть приходит пересдавать осенью. – заявил Галушко, вручая Арсению его зачётку с «двойкой».

- Я тоже своего оставлю на осень. Знаний в голове нет. В шпаргалках, откуда он списывал, тоже ничего стоящего не оказалось. – подключилась к разговору Анна Александровна Пчелинцева, беспощадно награждая «неудом» Марка Фильштейна.

- А тебе «трояк»: шестьдесят баллов. Не обижайся, Сашка. Поставил бы тебе от души хорошую «четвёрку», потому что ты знаешь намного больше, чем у тебя там на трусах в шпаргалке написано. За списывание, причем абсолютно бездарное, тебе влеплю «тройбан». – отпускал с экзамена Александру доцент Краснобаев, под столом которого скопилось почти два десятка бутылок различного алкоголя, для складирования которого он притащил из дома большую спортивную сумку. Он нередко как бы невзначай говорил студентам, что очень уважает французский и армянский коньяк – другие сорта, которые считаются бренди, он не признаёт. Также Краснобаев любил хорошую российскую и украинскую водку, а еще американский бурбон. Строго настрого предостерегал заведующий кафедрой, чтобы ему приносили на экзамен вино - этот напиток он ненавидел.

Так закончился экзамен для Арсения, хотя ещё было два часа до полудня. Выходя из аудитории, молодой человек достал мобильный телефон, чтобы отчитаться маме. Его руки взмокли от волнения, тряслись. Страх от того, что мать бросится в истерику, начнет пить сердечные капли и вызывать скорую помощь, было даже более страшным, чем остаться на осень после провала на экзамене. Ответ в учебной аудитории занимает не более часа – довольно всё быстро закончится. Другое дело провести всё лето с матерью, которая каждый день будет напоминать о постигшем провале.

Арсений уже хотел было найти в телефонной книжке знакомый номер, как увидел ужасное. На том самом диване, где он сидел до захода в аудиторию, Полина Ульяненко мило ворковала с Маркеловым. Девушка трещала без устали, в то время как в общении с Арсением была немногословной. Везунчику Маркелову Полина заглядывала в лицо, поглаживала своими тонкими пальчиками его сильную косматую руку с упругими венками, играющими под кожей. Маркелов заметил Арсения, подмигнул ему и с довольным видом ухмыльнулся.

Нет, не хотел Арсений поздравлять их с успешной сдачей экзамена. Он вообще не желал им счастья. Молодой человек просто бы развернулся и ушёл, но его остановили подружки Полины – Диана и Саша. Вместе с ним они и пошли в буфет первого этажа, попутно досаждая Арсению свой болтовнёй, которую сейчас так не хотелось слышать.

От жары и чувства жажды во рту пересохло, губы растрескались. Арсений ограничился только бутылкой газированной воды из холодильника, оставив девушек, которые на радостях начали себе заказывать салаты и хот-доги. С Полиной всё предельно ясно: это абсолютно точный конец. Теперь самое сложное – нужно позвонить домой и сообщить о провале. Выйдя на тихий внутренний двор института, прячась за помойкой и коробами вентиляционных шахт, Арсений Мороз вслушивался в редкие гудки в трубке. О случившемся молодой человек сообщил телеграфным тоном, стараясь не представлять себе перекошенное горем лицо матери. После того, как Арсений всё рассказал, в трубке послышались вопли и рыдания. Мать, едва ли сумев выговаривать слова, приказала сыну немедленно ехать домой.

Через минуты две позвонил отец Арсения, произнес скупые слова утешения и что-то про дачу, стараясь отвлечь сына. На фоне его речи всё еще навзрыд плакала мать. Она перезвонила ему сама еще три раза, предлагая приехать ей самой на кафедру и упросить преподавателей дать возможность сыну пересдать экзамен. Отец тоже вмешался в дело: ультимативным тоном приказал сыну вернуться на кафедру и спросить преподавателей прямо – сколько денег нужно заплатить для получения зачёта? Он уже сам готовился с минуты на минуту идти в отделение банка, чтобы снять необходимую сумму.

Разумеется, Арсений отказался возвращаться на кафедру, тем более с таким вопросом. Мороз старший звонил сыну то и дело, требовал, чтобы тот «становился, наконец, настоящим мужиком» и не боялся прямо поставить вопрос.

Аппарат мобильного телефона разрывался от бесконечных звонков, нагрелся так, что стал обжигать ладонь молодому человеку. У него затекло плечо и локоть от того, что приходилось долго держать трубку у уха. Этот орган тоже начал страдать: появился лёгкий звон. Родители не уставали звонить, мать на протяжении часа продолжала без передышки рыдать, а отец грозился бежать в гараж и заводить свою старенькую «Таврию», чтобы ехать в институт на помощь сыну. Арсению всё это надоело. Расстроенные неудачей сына родители звонили чуть ли не через каждую минуту, желая узнать, как движется дело и что известно нового. Разумеется, ничего в участи юноши не менялось и меняться не могло. Наконец, он выключил телефон, чтобы больше не слушать истерик домашних. Так стало тише и спокойнее. Можно было даже понаблюдать за однокурсниками, ставшими собратьями по несчастью, которым родители звонили из дома, грозились приехать в институт и закатить упрямым преподавателям форменный скандал. Если парни, включая Арсения, стоически принимали провал, то девушек было особенно жалко: они готовились к экзамену как к празднику, наложив тонны косметики, которая сейчас растекалась по их лицам потоками разноцветных слёз.

Арсений на мгновение представил себе возвращение домой. Вот он подходит к дому: у подъезда стоит карета скорой помощи с красным крестом на борту – наверняка это его мать выносят их квартиры то ли живой, то ли мёртвой. Отец крепится, стоически сдерживает чувства. Нет! Этого он, Арсений, сегодня точно не увидит: слишком много на его долю выпало в жизни трудностей – хватит!

Бодрым шагом молодой человек направился куда глаза глядят по улицам города, который уже жарился, словно на раскаленной сковороде несмотря на то, что еще не было и полудня. Шумели, проносящиеся по прямым широким проспектам автомобили, куда-то торопились многочисленные прохожие. Ярко-кислотные вывески, билборды, рекламные растяжки, нарядные манекены и импозантные интерьеры за стеклянными витринами бутиков. Этот ревущий мегаполис как будто в другой реальности, но Арсений не в нём. В вавилонском столпотворении особенно чувствуется одиночество и его отдельный вид – одиночество в толпе.

У въездов в один из дворов молодой человек заметил вывеску магазина «Хозтовары», вход в который располагался в подвальный спуск кирпичной панельки. Спустившись по крутой лестнице вниз, ступая почти на ощупь из-за плохого освещения, Арсений свернул в дверь помещения, из которого лучился лимонно-жёлтый электрический свет. Магазинчик был наполнен резкими химическими запахами дешёвой резины и пластика. Многочисленные стеллажи были уставлены банками краски, лаков, щетками, кисточками, контейнерами с гвоздями, шурупами, гайками. На решётках болтались инструменты: отвёртки, пассатижи, плоскогубцы, рулетки. Одна из стен была полностью заставлена рулонами клеенки. Тут же продавалась хаотично расставленная садовая мебель и дачные принадлежности. Арсения это всё абсолютно не интересовало. Его внимания привлек стеллаж с верёвками и рыболовными снастями. Больших толстых канатов было довольно немного. Впрочем, они и не нужны: слишком тяжёлые, да и в узел не завяжешь. Мелкие бечёвки довольно хлипкие – порвутся. Молодой человек выбрал плетеную веревку средней толщины, попробовал на крепость – должна выдержать. Прихватив верёвку и кусок хозяйственного мыла на кассе, Арсений выложил в лоток несколько денежных купюр. Немолодая полная продавщица с мелированными волосами, завязанными в хвост и приторно-яркой косметикой на лице, странно взглянула на покупателя, но деньги взяла. Арсений сейчас больше всего не желал лишних расспросов. К счастью, неудобного разговора не произошло. Сложив покупки в сумку-почтальонку, молодой человек направился к выходу.

Через метров триста Арсений увидел знакомую инсталляцию в виде большой зелёной буквы «М»: это был вход в метро. Словно зомби, молодой человек, не замечая никого вокруг, спустился в подземелье гигантского города, концентрируясь только на одном…

Из оцепенения Арсения вывел только голос из репродуктора, объявившего станцию метро «Выдубичи». Внутренний страх давал о себе знать: руки холодели, коленки дрожали, зубы стучали, словно при ознобе. За спиной путника захлопнулись автоматические двери вагона, и синий электропоезд, сверкая ярко-жёлтой полосой бортов, с шумом унёсся в черноту тоннеля. Арсений стоял у столба платформы, освещаемый медово-желтым светом плитки и ламп вафельного полотка. Это был конец пути: он такой – на этой малолюдной станции метро.

Сердце всё еще боялось, отчаянно билось о грудную клетку, стараясь достучаться до жестокого холодного мозга. Не получилось: Арсений вышел из вестибюля метро и двинул в сторону большой горы, поросшей лесом, что находилась через дорогу. Парень много раз слышал от друзей об этом месте – многие из них, будучи заинтригованные мистическим флёром, не раз бывали тут. Что касается Арсения, то ни на Лысой горе, ни вообще в этой части города он никогда не бывал. Он брёл, припоминая в голове топографию бумажной карты, где специально искал это место.

Перебежав шумную дорогу, Арсений двинул по узкому тротуара, прижимаясь ближе к зарослям, обрамлявшим Лысую гору. Он делал это машинально, по привычке, хотя сейчас это было абсолютно бессмысленным. Мимо на большой скорости проносились грузовики, обдавая идущего вдоль шоссе путниками клубами пыли и выхлопного газа. Вскоре Арсений свернул в направлении Сапёрной слободки. Тут уже было значительно тише: грохочущий город почти окончательно отступил. Улица дугой шла мимо старых пятиэтажных панелек, деревья палисадников которых за многие десятилетия разрослись так, что их кроны дотянулись до крыш. По другую сторону улицы пейзажи были совсем уж сельские: маленькие одноэтажные и двухэтажные домишки с приусадебными участками за высокими сложными металлическими заборами, разогретыми на солнце так, что от них палило жаром. У хозяев победнее владения были обнесены обычным забором-штакетником. Под сенью яблонь, груш и прочих садовых деревьев кипела своя неторопливая, почти деревенская жизнь – и всё это на окраине такого громадного города с его кипящим бутиками, транспортными развязками, отелями, иностранными посольствами и административными зданиями центра!

Арсений свернул налево – на улицу Столетова. Всё те же деревенские пейзажи: домики, маленькие лавочки с нехитрым ассортиментом товаров, нерасторопной работой строителей, подставлявших жгучему солнцу свои загорело-бронзовые тела. Шаркая кроссовками по выбоинам дороги, молодой человек двигался через проулок в сторону зеленой громады, которая видна тут со всех ракурсов, вздымаясь над Сапёрной слободкой. Где-то за заборами, заливались лаем сторожевые собаки, учуявшие чужака. Дорожка шла чуть вверх. Наконец, слободка расступилась у подножия Лысой горы.

Тропа склона была пологой, поэтому взбираться по ней было нетяжело. Арсений завершал своё паломничество, озираясь кругом. Черно-зеленые заросли американских клёнов, акаций, боярышника, бузины. Хорошо, тихо и прохладно в этом чарующем сумраке, только голоса лесных птиц. Жаль, что раньше не довелось тут побывать. Поднявшись почти на самый верх горы, тоже заросший деревьями, парень очутился о широкой проторённой тропы, которая располагалась перпендикулярно подъему от улицы Столетова. Тут явно часто бывают люди: следы их пребывания видны всюду – мятые жестяные банки, пластиковые пакеты, стеклянные бутылки и прочий мусор. На стволах некоторых деревьев кора была начисто содрана, а обнажившаяся древесина изуродована безобразными граффити. В одно мгновения глаза Арсения уловили какое-то стремительное движение возле корней дерева, стоявшего от него в метрах трёх-четырёх. Довольно толстый чёрный уж с желтенькими пятнышками на боках головы скрывался в валежнике.

Арсений не торопился: ему уже спешить некуда, поэтому можно прогуляться тут, осмотреть эту загадочную Лысую гору. Сперва путник направился налево. Тропа вершина оказалась довольно длиной, и тянулась ободком вокруг самого высокого места на горе. Отсюда из-за тенистых навесов клёнов местами открывался вид на Сапёрную слободку с его маленькими, похожими на игрушечные домики, приплюснутые бруски пятиэтажных панелек, прятавшихся в зеленых джунглях палисадников. Тропа поворачивала все больше на восток, где заканчивалась у крутого обрыва, заросшего непроходимыми зарослями осинника и дебрями кривых американских кленов. На самой вершине лес расступался, и под редкими березами стали видны чёрные раны на изумруде травы – следы костров. Но отсюда открывался хороший вид на сизый от смога город: внизу бежали серыми лентами улицы, сверкала металлом железная дорога. У подножья горы грелись под солнцем шиферные крыши гаражного кооператива. Тут Арсений грустным взглядом последний раз попрощался с родным городом, в котором прожил больше двух десятков лет. Молодой человек побрёл обратно уже по знакомой дороге.

У того места, где он поднялся на гору, Арсений заметил проторённую тропу, бежавшую через редкий лес берёз и невысоких рябинок. Довольно скоро по обоим краям дороги он заметил два резных столба, украшенных разноцветными лентами и вениками из папоротников, крапивы, шиповника и полыни. Между столбами была заметна полоса из кирпичной крошки. Парень не раз слышал, что на Лысой горе собираются язычники: тут даже где-то есть аж целое капище славянских богов.

По-видимому, эти два столба с кирпичной крошкой – своего рода граница священного места. Арсений с интересом прошёл дальше, и вскоре лес окончательно расступился перед громадной поляной, располагавшейся на самой вершине Лысой горы. Посреди зеленого луга с невысокой примятой травой взмывали вверх несколько исполинских идолов, выстроганных из цельных брусков-брёвен. Чуры со строгими деревянными лицами грозно взирали на путника. Но Арсению они были не страшны: он смело пошагал им навстречу, желая рассмотреть капище поближе. Святилище было очерчено неглубоким рвом-канавкой, за которым обнесено бревенчатой оградой. За капищем явно присматривали, ухаживали. На большом жертвенном камне из цельного куска гранита был заметны следы потёков какой-то жидкости, вероятно ритуальной. Тут же были подношения: успевшие иссохнуть букеты цветов, пшено, раскисшие куски яблок, груш, прелые абрикосы. Имелось тут и множество огарков толстенных свеч. На поляне перед идолами следы кострищ.

Арсений обошел капище кругом, поправил разбросанные ветром цветы, затем пошагал по проторенной сквозь высокую траву тропинке в сторону дубравы. Внутренним ощущение подсказывало ему, что тут тоже много чего интересного. Юноша не ошибся: дубрава действительно была местом ритуальных действий, поэтому обнесена частоколом, чтобы лишний раз сюда никто не совался. Ветви дубков, волнистые жесткие листья которых трепетали на лёгком теплом ветру, были украшены разноцветными лентами, бантами, вязанными куколками. На плоских камнях у подножий дубов все те же недогоревшие свечи. Поднявшийся ветер поднял бурю из дубового валежника, которого тут было столь много, что казалось, будто не смотря на святость этого места его никто даже не пытался убрать.

Чуть поодаль от священной дубравы дорожка уходила через заросли высокого, почти в половину человеческого роста папоротника. Его светло-зеленые, щербатые листья, похожие на павлиньи хвосты, бесшумно покачивались в тени деревьев. Тут тянуло прохладой, где-то поодаль послышался шум ручья. А вот и он: родник, бивший из каменистой расщелины. Хрустальные, пахнущие сыростью потоки воды, струились в небольшое урочище, наполненное черноватой водой. Струи родника обрушивались в водоём, взбивали в нем зеленоватую пену, искрились мелкими колючими брызгами, летевшими в лицо и на одежду Арсения. Испарявшаяся с поверхности урочища вода поднималась легким, едва заметным дымком тумана, который окончательно рассеивался у желто-зеленых древесных крон. Само урочище не было замкнутым водоёмом: с одной стороны, оно достигало острой гряды камней, образовывавшей порог, откуда потоки родниковой воды стекали вниз по восточному склону Лысой горы, падая в русло реки Лыбеди. Урочище было неглубоким: в его прозрачной воде легко можно было разглядеть позеленевшие капни, былинки водорослей. На миг Арсению показалось, что в нем он увидел стайку причудливых рыбёшек: оранжево-красных, желто-черных, голубых. У всех них были крупные красивые, узорчатой формы плавники. Неужто это аквариумные рыбки? Как судьба их забросила сюда? Молодой человек поправил очки, наклонился поближе к воде, чтобы рассмотреть стайку, но никаких рыбок не заметил – только хрустальные брызги воды, врезающиеся в камни и колеблющиеся в родниковых потоках водоросли.

В эти минуты Арсению захотелось повернуть всё обратно, резким волевым решением отменить задуманное: так не хотелось понимать, что это чудесное место больше ему никогда не увидеть. Мистическое капище словно излучало что-то неведомое, охватывало со всех сторон путника. Перья папоротников хватали за одежду юношу, ласково гладили кожу его рук, словно пытались удержать от чего-то, остановить. Не удержавшись, Арсений обернулся в сторону дубравки и папоротников. Растения медленно покачивались, словно помахивая своими листьями-руками, подзывая человека к себе: «Остановись! Ну уходи, друг!» Поднявшийся вновь ветер поднял в воздух ворох дубовых листьев, и швырнул их в лицо молодому человеку. Действительно мистика! Место не отпускало…

Жаль было расставаться и с дубками, и с папоротниками, но юноша твёрдо решил исполнить задуманное. Древние славянские боги словно укоряюще глядели вслед Арсению, и он всем своим существом ощущал этот тяжёлый взор, сверливший спину. Уходя с капища, он напоследок обернулся на деревянные идолы. Лица чуров были по-прежнему строги, но не страшны. В них Арсений прочёл некоторое отрицание, несогласие: хозяева этого места, как и дубрава с урочищем, останавливали юношу. Изваяния богов не отбрасывали тени – значит, сейчас ровно полдень. Воля молодого человека была всё еще сильнее. Качнулись цветы шиповника на пограничных столбах капища, когда Арсений возвращался на главную тропу. Такое место даже рука не дрогнет осквернять тем, что он задумал. За пограничными воротами капища прямо по тропинке снова прошмыгнула серебристо-четная извилистая лента. Юноша гневно сплюнул, выругался, уступая змее дорогу.

Теперь оставалось обследовать оставшуюся часть Лысой горы. Дорога, что лежала справа от всхода с улицы Столетова, оказалась короткой. Она упиралась в заросли клёнов и осин, в которых укрывались печальные остатки старинного польского форта. Время, силы природы и грубая рука человека изничтожила этот сторожевой замок, откуда некогда польские воины наблюдали за городом и синей гладью Днепра, по которому медленно плыли челноки торговцев-чумаков. Теперь форт заброшен. Редкий киевлянин знает о его существовании. Плачевные остатки польского владычества навеки скрылись от посторонних глаз в зеленых дебрях Лысой горы. Тут же, рядом с ними навеки сгинет с белого света Арсений Мороз: вдали от посторонних глаз, всеми забытый и никем нелюбимый, для которого не нашлось места в исполинском городе Киеве, да и вообще на этой планете.

Молодой человек неторопливо бродил кругами у стен разрушенного польского форта, выбирая дерево так, чтобы у него сучья были покрепче. Нужно было подобрать место так, чтобы его, после содеянного, как можно быстрее обнаружили: не хотелось лишний раз пугать людей телом, над которым поигрались первозданные силы природы. Неторопливо прошелся он по каменистым арочным пролётам мостиков, пробрался в расщелины стен, побродил по уступам узких крутых лесенок. Вдруг ему показалось, что он тут не один: как будто кто-то невидимый за ним наблюдал со стороны. Это таинственный наблюдатель иногда шуршал зарослями полыни, разросшейся на развалинах форта, швырялся орехами лещины, скатывал по ступеням мелкие камешки. Юноше приходилось всё время оборачиваться, чтобы поймать глазами этого недружелюбного наглеца, но всякий раз тот умело скрывался. «Ветер и воображение разыгрались!» - махнул рукой молодой человек, продолжая подыскивать удобное для совершения самоубийства место. Так Арсений присмотрел старый вяз у оврага, дно которого заросло крапивой. Рядом с вязом было поваленное дерево. Юноша вытащил из сумки-почтальонки купленные в магазине веревку, мыло, бутылку с недопитой минеральной водой. Теперь осталось намылись веревку, как следует, для лучшего скольжения, завязать удавку и прикрепить узел к ветке вяза. Нужно только суметь дотянуться до верха. Арсений, присматриваясь к поваленному дереву, по которому можно долезть до нужного сука, нацепил куртку, в кармане которой лежала предсмертная записка: в куртке она сохранится наилучшим образом. Держа в одной руке намыленную верёвку, а другой придерживаясь за ствол вяза, Арсений карабкался к суку. Наконец, накинул верёвку.

Невдалеке послышался шум, будто кто-то продирался через заросли крапивы на дне оврага.

- Молодой человек! Не прикидывайтесь кипарисом: вы весите порядка килограммов восьмидесяти, поэтому эта верёвка вас не выдержит. К тому же мне случайно довелось стать свидетелем того, как вы неумело вяжете узлы. А если учитывать, что этот вяз довольно старый и уже начал сохнуть, то выбранный вами сук, отруби мне голову, обломится. Одним словом, кроме поломанных костей и крапивных ожогов вы ничего не получится. Определенно точно, когда ветка под тяжестью вашего веса обломится, вы, юноша свалитесь вот в этот овраг. Как долго придется лежать в яме с крапивой с переломанными руками и ногами, прежде чем вас обнаружат? Как думаете?

Застигнутый врасплох на дереве Арсений повернул голову. Неподалёку от него на перекрёстке тропинок стоял короткостриженый мужчина среднего роста. На нем была расстёгнутая черная, отливающая серебристыми бликами клеёнчатая куртка, под которой виднелась желтая с широкими поперечными белыми полосами то ли футболка, то ли свитер. Штанины ярко-голубых джинсов были обужены у щиколоток, образ дополняли белые кроссовки. Незнакомец опирался на корявую слегу.

- Вы за мной следили? И что вам от меня надо? И с чего вообще вы, шановный, решили, что я собираюсь вешаться? – взволнованным голосом, подавляя волнение, ответил вопросом на вопрос Арсений, всё еще пребывая в дурацкой позе на дереве со скрученной верёвкой в руках.

- Зачем мне за вами следить? Я тут просто гуляю в тишине и одиночестве, предаюсь собственным мыслям, а тут вы, мой друг, лазаете по деревьям. С вашего позволения сделаю ещё одну ремарку: не нужно быть Вольфом Мессингом, чтобы догадаться о ваших намерениях. Один в глухом безлюдном месте, воняющий страхом, белым вином и животной плотью… А намыленная верёвка, скученная в удавку вам зачем? Да еще какой-то листок бумаги в карман куртки положили: наверное, это предсмертная записка.

Впрочем, романтика – это удел молодости. Должно быть вам не более тридцати лет. Столь манерный способ ухода из жизни характерен для людей вашего возраста. Старики, или люди, возраст которых перевалил за пятьдесят лет, кончают с собой куда более прозаично. Прожитые годы придают жизни блёклость, пресность. Обычное времяпрепровождение таких людей – дачные заботы, телевизор, радиоспектакли, рассада на подоконнике, сплетни. Поэтому зрелые люди, заболев, скажем, раком или чем-то еще неизлечимым, выбирают такой же невнятный способ самоубийства: надышаться бытовым газом из духовки, или выхлопными в гараже. Вид тоже такой себе: драные домашние тренировочные штаны, стоптанные тапочки… Это всё так нелепо! Молодые уходят из жизни ярко, эффектно, театрально: драматически броситься с крыши в дорогом костюме, или напиться таблетками под любимую песню, льющуюся из магнитофона… Вы тоже выбрали неплохой метод: старый польский форт, внизу плещутся воды Днепра, таинственная гора с языческим капищем, и именно там обнаружат ваш труп.