Два мира. Торговля кровью

Затем он обратился к Чан Гу:

— Принеси ключ от боковой калитки. Мы откроем её, а не все створки сразу.

Молодой парень торопливо кивнул и бросился выполнять поручение. Квон Тхэ-сон ещё раз оглядел собравшихся жителей.

— Остальные остаются здесь. Никто не кричит, не задаёт вопросов и не пытается трогать его вещи. Если он пришёл по делу, мы выслушаем его. Если ему что-то нужно, узнаем, что именно. А если вы будете толпиться вокруг и перебивать друг друга, мы не сможем понять даже простых слов.

Некоторые жители недовольно зашевелились, но спорить со старостой никто не решился. Люди отступили на несколько шагов, оставив свободное место перед воротами, хотя любопытные взгляды по-прежнему устремлялись к смотровой щели.

Квон Тхэ-сон глубоко вдохнул и поправил одежду. Он не знал, зачем А-рэ пришёл в деревню. Не знал, что лежит в его коробе, и не мог сказать, является ли тот просто отшельником, хранителем сторожевой башни или человеком, о котором пограничники предпочитали не распространяться. Но одно староста понимал совершенно ясно… После вчерашнего возвращения Сын Хёна этот визит нельзя было считать совершенно случайным, по крайней мере до тех пор, пока сам незнакомец не объяснит причину своего появления.

А за воротами сереброволосый гость по-прежнему ждал. И теперь деревня наконец собиралась узнать, что ему понадобилось.

Ключ от боковой калитки принесли довольно быстро, хотя Чан Гу едва не выронил его, когда пытался одновременно протиснуться между стоявшими у стены мужчинами и не задеть плечом старосту. Квон Тхэ-сон забрал тяжёлый кусок потемневшего металла, проверил, правильно ли тот лежит в ладони, и ещё раз оглядел собравшихся.

— Оставайтесь здесь. — Повторил он уже без прежней строгости. — И не вздумайте пугать человека раньше, чем мы узнаем, зачем он пришёл.

После этого староста повернулся к воротам. Боковая калитка была устроена в одной из створок и предназначалась для тех случаев, когда не требовалось открывать весь проход. Она была достаточно широкой, чтобы через неё мог пройти взрослый мужчина с поклажей, но не позволяла без необходимости распахнуть ворота настежь.

Всё же решившись, Квон Тхэ-сон отпер замок, придержал деревянную створку, чтобы та не ударилась о стену, и осторожно выглянул наружу.

Сереброволосый незнакомец стоял на прежнем месте. За то время, пока староста собирался с мыслями и отдавал распоряжения, тот, судя по всему, даже не сдвинулся с места. Короб по-прежнему находился у его ног, поставленный на ровный участок земли. Сам мужчина смотрел в сторону ворот, и когда калитка начала открываться, его взгляд спокойно переместился на появившегося в проёме старика. Никакого удивления на его лице не отразилось. Не было и той настороженности, какую обычно проявляли незнакомцы, впервые сталкиваясь с вооружёнными жителями приграничного поселения. Он не потянулся к поясу, не отступил, не попытался прикрыть короб ногой. Просто чуть повернул голову, словно наконец дождался того, ради чего и остановился перед деревней.

Квон Тхэ-сон невольно задержал взгляд на его лице. Первое впечатление оказалось совсем не таким, какого он ожидал. Вчера, слушая рассказ мальчика и осторожные объяснения пограничников, староста представлял себе человека, прожившего достаточно долго в горах, чтобы привыкнуть к одиночеству и суровым условиям. Ему виделся немолодой охотник с обветренной кожей, грубыми чертами лица, тяжёлым взглядом и той особой угловатостью, которая появляется у людей, большую часть жизни проводящих среди камней, деревьев и звериных троп. Возможно, с густой бородой, с глубокими морщинами возле глаз, с руками, покрытыми старыми шрамами.

Даже когда Чан Гу сообщил о серебристых волосах, староста поначалу предположил, что перед ним может оказаться человек в преклонном возрасте. Необычный цвет волос сам по себе ничего не доказывал. В горах жили долгожители, а среди странствующих лекарей и отшельников порой встречались люди, чья внешность вызывала больше вопросов, чем ответов.

Однако незнакомец, стоявший перед ним, явно был молод. Настолько молод, что Квон Тхэ-сон на мгновение усомнился в собственным глазам. Восемнадцать лет. Может быть, чуть меньше или чуть больше, но никак не тот возраст, который староста невольно приписывал человеку, живущему в одиночестве возле заброшенной сторожевой башни.

Перед ним стоял молодой мужчина с гладким лицом, без усов и бороды. Кожа у него была светлой, почти непривычно светлой для человека, который, судя по одежде, проводил немало времени на открытом воздухе. Черты лица отличались удивительной правильностью. Прямой нос, чётко очерченные губы, ровная линия подбородка, скулы, которые не казались ни чрезмерно широкими, ни выступающими. Даже в неподвижном выражении его лица сохранялась какая-то природная утончённость, не слишком подходившая к грубой одежде из шкур.

Староста невольно подумал, что если бы незнакомец надел приличные одежды, вымылся после долгого путешествия и привёл волосы в порядок, его можно было бы принять за сына какого-нибудь весьма состоятельного чиновника или даже представителя знатного рода. Разумеется, внешность сама по себе ничего не доказывала. Квон Тхэ-сон прожил достаточно долго, чтобы знать главное… благородные черты лица не делают человека благородным, а происхождение не всегда можно определить по тому, как человек держится. И всё же в здешних землях существовали определённые приметы, которые невольно заставляли задуматься о родословной незнакомца. Кожа, не слишком загрубевшая от солнца. Руки, на которых не было заметно привычных для крестьянина мозолей от тяжёлой работы. Лицо, не обезображенное старыми шрамами или следами тяжёлых болезней. Осанка, сохранявшая естественную прямоту даже в простой одежде. Всё это складывалось в образ человека, который, по крайней мере в юности, не был вынужден ежедневно бороться за кусок хлеба. И тем страннее было видеть его здесь. В глухих предгорьях, в одежде из шкур, с дорожным коробом у ног и серебристыми волосами, перехваченными простой полоской кожи.