Шрамы и Шелк

Глава 4.

Мишель

В этом душном склепе из мертвого железа воздух стал настолько плотным, что его можно было резать ножом. Запах старой пыли смешался с моим дорогим парфюмом и чем-то еще — первобытным, пугающим запахом страха и подступающего возбуждения. Тени от системных блоков, похожих на надгробия, тянулись ко мне, словно хотели утащить в этот цифровой ад, из которого Кейден только что меня вытащил. Но цена... цена была впереди.

Я смотрела в его глаза, и статика в воздухе буквально жалила кожу. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

— Сядь на стол, Мишель. Прямо передо мной.

Его голос — низкий, рокочущий бас, от которого у меня внутри всё непроизвольно сжалось. Каждое слово он выталкивал с трудом, будто сдерживая внутри зверя. Я подчинилась. Шпильки беспомощно клацнули о старое дерево, когда я запрыгнула на край стола, чувствуя себя жертвой на алтаре.

— Сними пиджак. Медленно.

Он стоял неподвижно, сложив руки на груди. Я видела, как он намеренно держит дистанцию, как он принципиально не хочет марать руки о мою кожу. Этот холодный расчет, это ледяное отвращение в его взгляде возбуждали меня сильнее, чем любая ласка. Я медленно стащила плотную ткань с плеч. Беззащитность. В одном темно-синем шелке на тонких бретелях, я дрожала. От смеси прохлады архива и бешеного адреналина мои соски затвердели, отчетливо царапая ткань изнутри. Я знала, что он видит их. Я знала, что он видит, как бешено пульсирует вена на моей шее.

— Теперь слушай внимательно. Ты будешь делать всё, что я скажу. Каждую чертову секунду твои глаза будут направлены на моё лицо. Ты будешь смотреть только на меня. Поняла?

— Да... — мой выдох сорвался с губ рваным стоном.

— Раздвинь ноги, Мишель.

Я замялась лишь на долю секунды, но его взгляд — тяжелый, лишающий воли — буквально заставил мои мышцы повиноваться. Когда я медленно развела колени, я почувствовала, как между бедер становится невыносимо, обжигающе жарко. Влага уже пропитала тонкое кружево трусиков, и его взгляд зафиксировал это темное пятно с хирургической точностью.

— Дотронься до себя, — почти прошептал он, и от вибрации его голоса у меня потяжелело внизу живота. — Одну руку на грудь. Вторую — прямо туда.

Я подчинилась, задыхаясь. Пальцы дрожали. В мертвой тишине архива раздался первый влажный звук — трение ткани о плоть. Я невольно опустила взгляд ниже его ремня. Ширинка его джинсов была натянута до предела, его стояк был каменным, огромным, и он даже не пытался это скрыть. Он хотел этого. Он хотел меня.

— Смотри на лицо, Морган! — прошипел он, заметив мой взгляд. — В глаза мне смотри.

Я начала ласкать себя сквозь трусики, спина выгнулась, губы приоткрылись в немом призыве. Жесткий край стола впивался в ягодицы, и мне катастрофически не хватало этого давления, этого насилия над моим телом.

— Сними их.

Я медленно избавилась от кружева. Он не помог мне, не сделал ни одного движения навстречу, просто протянул руку и ждал. Когда я отдала ему этот горячий лоскуток, он засунул его в задний карман своих джинсов, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Сядь глубже на стол. Закинь ноги на край. Прямо передо мной.

Я подтянула подол платья почти до талии. Теперь я была полностью открыта. Ноги, согнутые в коленях и поднятые на край стола, создали такой угол, что я чувствовала себя максимально уязвимой. Я ощущала, как смазка, которую я больше не могла контролировать, не стекает по бедрам, а марает дерево стола прямо под моей поясницей, оставляя блестящий, позорный след прямо перед его лицом.

— Продолжай. Я слышу запах твоего желания. Раздвинь себя. Два пальца внутрь, Мишель. Сейчас же.

Я вошла в себя, и из горла вырвался надрывный, животный стон. Я начала двигаться — быстро, глубоко, чувствуя, как собственные пальцы скользят в этой обжигающей влаге. Кейден стоял в сантиметре от моих широко раздвинутых ног, но по-прежнему не касался меня. Эта дистанция была пыткой.

— Надави большим пальцем на клитор. Сильнее.

Мое тело забилось в конвульсиях. Я выгнулась дугой, полностью теряя контроль. Перед глазами всё плыло, я была на самом пике, в той точке, где реальность исчезает. Я ждала, что он наконец сорвется, что он ворвется в меня и прекратит эту агонию…

Но Кейден резко сделал шаг назад.

Я замерла, тяжело дыша, с широко раздвинутыми ногами, всё еще содрогаясь от остаточных волн оргазма. Влага на столе под моими бедрами еще не успела остыть. И тут я увидела его лицо. На нем было такое безграничное, ледяное презрение, от которого у меня внутри всё онемело.

— Какая мерзость, — произнес он, и его голос был острее бритвы, которой режут плоть. — Меня сейчас реально стошнит, Морган. Это просто физически… отвратительно.

Эти слова. Эта интонация. Они ударили меня в самое сердце, выбивая весь воздух из легких. Я моргнула, не в силах поверить, что этот человек, который только что заставлял меня доводить себя до безумия, теперь смотрит на меня как на мусор.

— Но... Кейден... — я подалась вперед, не замечая, как жалко выгляжу, сидя на столе с задранным подолом. — Пожалуйста... ты ведь сам хотел этого. Ты же...

— Я хотел? — он усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. Только чистый, концентрированный яд. — Ты только что ползала передо мной, готовая на любую низость, лишь бы спасти свою шкурку. Смотри, на что ты готова пойти...

Он подошел вплотную, наклонился к самому моему уху, и его дыхание, ставшее ледяным, обожгло мне кожу.

— Ты раздвинула ноги прямо перед человеком, которого ты со своим дружком Скоттом выставила полным дерьмом перед всей школой. Вспомнила теперь, Мишель Морган?

Мир вокруг меня пошатнулся, а воздух в тесном архиве вдруг стал невыносимо горячим. Слова Кейдена ударили в самую цель, и картинка перед глазами начала стремительно меняться. Его резкие скулы, этот шрам над бровью, ледяной прищур... Пазл сложился с оглушительным щелчком, от которого в ушах зазвенело.

Я лихорадочно начала прикрываться, натягивая край платья на бедра, пытаясь вернуть себе хотя бы крупицу достоинства, хотя это уже не имело никакого смысла. Пальцы дрожали, цепляясь за дорогую ткань, а ладони чувствовали каждую трещину и зазубрину на старой деревянной столешнице. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Боже».

Это был не «Эрик Торнтон». Никакого обиженного парня из Цинциннати, которого я должна была вспомнить, не существовало. Весь мой страх, поиски того, кто слил переписки, и то, как я пришла к Кейдену за помощью — всё это было частью его дьявольски точного сценария.

— Это был ты... — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Ты всё это подстроил. Мой аккаунт, сообщения... Это ты взломал меня.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь подавить нахлынувшую тошноту от собственного бессилия. Я сама, своими ногами пришла к нему и попросила найти взломщика. Я доверила свою репутацию человеку, который ненавидел меня каждой клеткой своего тела и который сам же её и уничтожил.

— Кто ты, мать твою, такой?! — выплюнула я, вскидывая голову. В моем голосе смешались ярость и голый, неприкрытый ужас.

— Я тот, кого вы, высокородные дегенераты с зачатками интеллекта как у амёбы, называли Франкенштейном, — прохрипел он, и в его глазах вспыхнуло пугающее торжество. — Или ты предпочитала более ласковое... Френки? Помнишь, как вы со Скоттом упивались своей никчемной властью в коридорах, пока я был для вас просто «ошибкой природы»?

Я застыла. Горло сдавило невидимой петлей, и каждый вдох давался с трудом. Тот парень у «шеста» Брэдли. Мокрые волосы, облепившие лицо, и багровая, рваная кожа на шее, которая тогда казалась нам чем-то отталкивающим и неправильным. Мы не называли его по имени. Для нас он был просто... объектом. Громоотводом для нашей скуки и жестокости.

— Френки... — выдохнула я, и это имя на вкус было как холодный пепел.

Ужас ситуации прошил меня насквозь: я даже не знала его настоящего имени. За все те месяцы, что Скотт издевался над ним, а я стояла рядом, поправляя безупречный макияж, мне ни разу не пришло в голову поинтересоваться, кто он такой. Кейден Брукс? Это имя я услышала впервые, и оно никак не вязалось с тем искалеченным образом из прошлого. Для нас он был безымянным уродом, ошибкой в системе нашего блестящего мира.

— Ты даже не знала, как меня зовут, верно? — Кейден словно прочитал мои мысли, и его голос полоснул по нервам. Он придвинулся еще ближе, так что я видела каждую пору на его лице. — Для тебя я был просто удобным фоном для твоего превосходства.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине ползет липкий холод. Я пришла за помощью к человеку, чье существование я игнорировала, предварительно стерев его в порошок.

— Я... я не знала, — прошептала я, и это прозвучало жалко даже для меня самой.

— Разумеется, не знала. Зачем принцессе знать имя мусора под своими ногами? — Его усмешка стала еще более хищной..

Я смотрела на него — на этого мощного мужчину, чей взгляд сейчас уничтожал меня. И тут я увидела. Прямо над воротником его футболки, там, где начинались плотные черные татуировки, виднелся крошечный край того самого ярко-бордового, бугристого шрама. Он забил всё тело чернилами, чтобы скрыть «карту боли», но этот маленький лоскуток выжившей кожи выдал его.

Он продолжал стоять вплотную, возвышаясь надо мной, и я видела в его глазах полыхающий пожар, который он бережно раздувал два долгих года. Этот взгляд, темный и немигающий, пригвоздил меня к столешнице надежнее любых цепей. В тишине архива я слышала его тяжелое, ровное дыхание, чувствовала исходящий от него жар, и это пугало меня больше, чем если бы он кричал.

— Ты смотрела на мои шрамы так, будто я был дохлой, гнилой крысой на твоем пороге. Твоё «фу»... оно было громче, чем весь хохот футбольной команды. Ты стояла и бездействовала, пока Скотт втаптывал меня в грязь, и в твоем молчании было больше ненависти, чем во всех их криках. Твоя брезгливость тогда убила во мне человека, Мишель.

— Франкенштейн сдох в тот день, когда ты одарила его этим взглядом, — отчеканил он. — Остался только Кейден. И Кейдену не нужна девка, которая продает себя за удаление файлов.

Я судорожно сдвинула ноги, пытаясь прикрыться остатками платья, но было поздно. Влажное пятно на столе — след моей позорной слабости — блестело прямо под его взглядом. Сейчас я была тем самым экспонатом из кунсткамеры. Обнаженная, униженная и вызывающая у него только тошноту.

— Пошла вон, Мишель, — бросил он, отворачиваясь к рюкзаку на столе. — Твои слова два года назад... «меня сейчас реально стошнит». Теперь ты понимаешь, что я чувствую, глядя на тебя.

Я подскочила со стола так резко, будто дерево под моими бедрами внезапно превратилось в раскаленное железо. Ноги дрожали, каблуки предательски подкосились, когда я коснулась пола, но я устояла. Судорожным, почти болезненным движением я дернула подол платья вниз, пытаясь скрыть свою наготу, которая еще секунду назад казалась мне триумфом, а теперь стала моим высшим позором.

Воздуха не хватало. В легких словно застряла та самая пыль из архива, не давая вздохнуть. Я схватила свой пиджак — он валялся рядом, как ненужная тряпка, — и вцепилась в сумку так сильно, что пальцы побелели.

Я не смела поднять на него взгляд. Я чувствовала его глаза на своей коже — холодные, торжествующие, выжигающие во мне клеймо. «Физически отвратительно». Его слова эхом бились в черепе, перекрывая шум крови в ушах.

Я рванулась к двери, спотыкаясь о кабели и едва не задев гору системных блоков. Мне нужно было вон отсюда. Вон из этого душного склепа, вон из этого университета, вон из этой реальности, где ничтожный парень из прошлого превратил меня в свое личное посмешище.

Подскочив к выходу, я вцепилась в старый стул, которым он подпер дверь. С диким, остервенелым рывком я отшвырнула его в сторону — дерево с оглушительным грохотом ударилось о бетонный пол и отлетело куда-то в темноту стеллажей. Путь был свободен.

Я вылетела в коридор, даже не обернувшись. Дверь за моей спиной не захлопнулась — я просто оставила её открытой, как зияющую рану. Я бежала по коридору, прижимая пиджак к груди, игнорируя удивленные взгляды редких студентов. Всё, о чем я могла думать — это о его лице. О том, что он сделал со мной за эти пятнадцать минут.

Он не просто взломал мой аккаунт. Он взломал саму мою жизнь, выпотрошил её и оставил меня стоять посреди этого архива — униженную и раздавленную правдой, которую я так тщательно пыталась забыть.

Я выбежала на парковку, и ослепительное солнце ударило по глазам. Моя машина стояла на том же месте — блестящая, дорогая, символ моей власти, которая только что рассыпалась в прах.

Заблокировав двери сразу, как только салон наполнился запахом дорогой кожи, я прижалась лбом к рулю, пытаясь унять неконтролируемую дрожь. Тело всё еще содрогалось от пережитого шока и ядовитых остатков того позорного наслаждения, которое он сумел из меня вытянуть.

Пальцы до белых костяшек впились в обод, пока прерывистое, рваное дыхание постепенно заполняло тесное пространство машины. Перед глазами, словно выжженное клеймо, застыло его лицо — ледяное, пропитанное тем самым торжествующим презрением, которое спустя два года вернулось ко мне бумерангом. Каждая черта Кейдена теперь казалась напоминанием о том, что мой безупречный мир превратился в пепел, а ключи от этой пепельницы остались в руках у парня, которого я когда-то даже не считала человеком.

В голове, словно вспышки неисправного монитора, начали прокручиваться детали последних часов. Его спокойствие, когда я прибежала к нему. Его быстрая работа за ноутбуком. Весь этот бред про какого-то «Эрика Торнтона» из городского колледжа...

Холодный пот прошил насквозь, заставляя кожу покрыться ледяной коркой. Сидя в тишине салона, я начала по кусочкам пересобирать последние часы, и каждый новый фрагмент этой мозаики бил под дых, вышибая остатки воздуха.

Всё, что произошло в архиве, теперь виделось в ином, извращенном свете. Откуда он мог так быстро вычислить «хакера»? Как он умудрился найти концы в этой цифровой бездне, если я даже не успела ничего толком объяснить? Все эти графики, логи и сказки про «нулевую перезапись», которыми он кормил меня десять минут — всё было лишь пылью в глаза, мастерски разыгранным спектаклем для единственного зрителя.

Никакого стороннего взломщика не существовало. Не было никакого мифического «Эрика». Та утренняя угроза, которая едва не свела меня с ума, эта невидимая удавка на моей шее — всё было его почерком с первой и до последней строчки. Ему даже не нужны были мои пароли, которые я послушно диктовала, сидя на том чертовом столе — у этого ублюдка и так была вся информация.

Он сам дирижировал моим страхом. Сам загнал в угол искусными манипуляциями, заставив метаться по кампусу в поисках спасения, и хладнокровно ждал, когда я, дрожа от благодарности и ужаса, приду именно к нему. Кейден создал проблему, чтобы триумфально её «решить», наслаждаясь тем, как я добровольно отдаю себя в его власть. И теперь я точно знала: он не просто мстил мне. То грязное видео, появившееся на странице Скотта Рейнольдса, из-за которого его теперь уничтожали, было делом рук Кейдена. Он не просто слил компромат — он взломал жизнь Скотта, заставив его собственного «призрака» нанести смертельный удар по его же репутации. Это было профессиональное, хирургическое возмездие за все обиды и годы унижений.

Значит, его словам о том, что он «стер всё без следа», грош цена. Ничего он не удалил. Он просто приватизировал мою жизнь. Теперь Кейден полноправно владеет каждой моей фотографией, каждой постыдной перепиской, каждым моим стоном. Он не спас меня — он просто сменил владельца моего позора, и теперь я была его личной собственностью, запертой в цифровой клетке, ключи от которой он спрятал глубоко в карман.

— Мудак! Какой же ты мудак! — закричала я, срывая голос.

Я в ярости забила кулаками по рулю, не обращая внимания на боль в ладонях. Сигнал машины пронзительно взвыл, разрезая тишину парковки, но мне было плевать. Внутри всё горело от жгучего стыда и ненависти к самой себе. Я была настолько ослеплена страхом, что не заметила, как сама надела ошейник, который он мне протянул.

Он переиграл меня. Тотально. И теперь я знала: кошмар в архиве был не финалом, а только началом моей долгой выплаты.

Глава 5.

Кейден

Дверь архива еще дрожала после того, как она вылетела отсюда, оставив после себя лишь запах дорогих духов и шлейф абсолютного, неразбавленного хаоса. Я стоял в тишине, слушая, как затихает эхо её шагов, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Ярость, копившаяся годами, столкнулась с чем-то гораздо более древним и неуправляемым — с животным желанием.

Я медленно опустился на стул, прикрыв глаза. Каждое слово, произнесенное там, у стола, давалось мне с нечеловеческим трудом. Мой голос звучал холодно и ровно, но внутри я буквально плавился. Когда она раздвинула ноги, когда я увидел блеск её влаги и услышал её стоны, мой собственный стояк стал болезненно твердым, распирая джинсы до предела. Мне стоило колоссальных усилий не сорваться, не схватить её за бедра и не сделать своей прямо там, на этом пыльном столе. Я хотел её до потемнения в глазах, до дрожи в пальцах, но ненависть и жажда мести удерживали меня на месте, как стальные цепи.

Я посмотрел на свои руки. Они всё еще помнили того худощавого, сутулого Фрэнки, которого два года назад вышвырнули из жизни в Цинциннати. Тот парень сдох в школьной раздевалке под их издевательский хохот.

Тот, кто стоял здесь сейчас, был результатом кровавой работы над собой. Железо в спортзале стало моей единственной терапией. Каждый подход, каждый жим до темноты в глазах были способом выжечь из себя слабость. Я буквально пересобирал себя по кускам, превращаясь в того, кто сможет смотреть им в глаза сверху вниз.

Я провел ладонью по своим плечам. Черные татуировки плотно покрывали кожу, переплетаясь в сложные, мрачные узоры. Это не было просто украшением. Мне потребовались десятки часов боли на кушетке в тату-салоне, чтобы покрыть каждый участок кожи, на котором виднелись шрамы — и те, что я нанес себе сам в моменты отчаяния, и те, что оставили их взгляды. Игла вгрызалась в плоть, стирая прошлое слой за слоем, забивая чернилами мою память.

Я помнил всех. Каждое лицо из той шайки. И я методично зачеркивал их имена.

Со Скоттом Рейнольдсом всё вышло почти смешно. Этот самовлюбленный качок был настолько уверен в своей неприкосновенности, что хранил в телефоне горы дерьма. Мне потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы превратить его в посмешище. Один взлом — и я разослал весь его грязный компромат всему университету, где он учился. Теперь он изгой, чья репутация воняет хуже сточной канавы.

Но Мишель... К ней у меня было особое отношение. Я ненавидел её за то, что она сделала, но я желал её так сильно, что это граничило с безумием. Я выставил её перед собой, заставил поверить в «чудо спасения», чтобы увидеть, как её гордость сгорает в огне её собственного возбуждения.

Я тяжело выдохнул и поднялся со стула. Нужно было уходить, пока запах её желания окончательно не снес мне крышу. Я поправил тесные джинсы, усмиряя болезненную пульсацию в паху, закинул рюкзак на плечо и направился к выходу.

На сегодня с неё хватит. Пусть остаток дня она мучается от осознания того, что её единственный «спаситель» — это тот, кого она когда-то уничтожила. Я вышел в пустой коридор и закрыл дверь архива. День только начался, но для неё он уже стал самым долгим в жизни.

***

После занятий я направился прямиком в общежитие. Коридоры были забиты студентами, но я шел сквозь толпу, никого не замечая. В голове до сих пор стоял шум того самого архива.