На память

Запаслась терпением (будто у меня его мало!). Бросила пытаться “рассуждать”, стала воспринимать как реальность. Иногда даже ловила себя на мысли: может, это не его откаты, а просто такая новая эволюционная ветвь мужчин — "гомо беспамятикус раздевант". И чем длиннее тянулся наш утренний марафон, тем меньше я видела в этом трагедии. Ведь если каждый новый день — первый, если каждый вечер может закончиться тем, что тебя снова забудут, то уж за трусы обижаться смешно. Главное — помнить, кого ты хочешь видеть утром. Мне кажется, самый милый момент — не наш психологический “прогресс” или очередная победа социальной адаптации, а то, как неожиданно для себя самой перестаёшь обижаться на самого забытого человека. Потому что в этот миг понимаешь: ну и пусть. Самое дорогое — не правила, а капля тепла на голой коже и возможность смеяться вместе с кем‑то, чью “память” собираешь по всему дому, как раскиданные трусы.

Это и есть дом. Дом “без стыда и без правил”, дом, где, когда, не думая и не падая в обморок можно просто переодеть мужчину (или по‑быстрому утащить у него последний кусок хлеба на завтрак) — и от этого даже посуду мыть приятно.

Ещё одно странное, но бесценное открытие за эти годы — ритуальная фраза. Знаешь, как у племён есть определённые заклинания для вызывания дождя? Так вот, мне понадобился свой обряд — чтобы по-настоящему начался день. Поначалу думала: может, встретить его с чаем, сделать вид, что просто "обычное утро"? Не помогало. Потом пробовала шептать что-то подбадривающее: “это нормально, не бойся, я с тобой”… Но всё оказывалось лишним. В этот миг ему было не нужно ни сочувствие, ни разъяснения (“мы уже говорили — да, память амнезия, да, всё хорошо”). Он только смотрел — холодный, голый, почти чужой, и во взгляде читался один простой вопрос: "Где я? Кто ты?"

И вот тогда на утреннем эксперименте я поняла: нужно не утешать, а звать по факту. Как на опознании в полиции: чётко, спокойно, с максимальной определённостью. Накидывала десятки вариантов: “Я Марина. Ты — Макс. Ты в моём доме. В лесу.” Повторяла каждый раз ровно, спокойно, без дополнительной нежности и женского нытья.

Первое, что Макс должен был увидеть — меня, без “сексуальности”, без "брошенной любовницы", а просто — женщину, человека, Женщину с большой буквы жэ, ту, кто может быть домом, матерью, и свой-вашему спасателем после любого ночного кошмара. Смеюсь теперь: выглядела специально как бюстгерл из старого журнала про “дачные ритуалы” — никаких намёков, макияжа — только платье, собранные волосы, спокойные глаза. Ну не смотрите на меня так. Ну да, было пару раз, когда захотелось по-худиганить и что-нибудь начудить. Ну хороший же парень, симпатичный. А я ж девочка, как тут без провокаций-то. Поэтому то вырез ему «нечаянно» засвечу, то платьишко надену совсем уж коротенькое «под попу». Ну а чего?

Ладно, это все лирика. Выработала, в общем, хитрую привычку — просыпаться чуть раньше Макса. Не поверишь, для этого пришлось изучать его циркадные ритмы: сначала будила себя по любым звукам, потом уже чуяла, когда он во сне начинает ёрзать — значит, сейчас. Старалась, чтобы открывал глаза и видел только меня. Не дверной косяк, не пустую комнату, не взгляд в потолок, а чёткое, спокойное, уверенное женское лицо. А фраза... вышла из практики: ни жалости, ни уговоров, ни простынь объяснений. Только “кто я”, “кто он”, “где мы”. Всё.

Иногда после “Доброе утро! Я — Марина. Ты — Макс. Ты у меня дома” — у него дрожали губы, глаза заполнялись тревогой, но в этой простоте включался механизм доверия. Так строился наш день: с ясности, с честности, с минимального, что было возможно дать.

Чудеса, конечно, не происходили. Но с этого ритуала начиналась каждое настоящее утро. Опора для двоих, если уж память у одного дырявая, а у другого — почти слишком крепкая. Теперь иногда ловлю себя на мысли — может, мне и самой в жизни не хватало такой фразы: “Ты, Марина, ты дома. Всё остальное — потом”. А самое удивительное — что после этой фразы, в которую я вложила всё своё “честное” и почти магическое ожидание, у Макса буквально по сигналу включались человеческие вещи. он вдруг резко осознавал свою “мужскую гордость”, начинал вертеться, прикрываться как мог — то рукой, то простыней, то зачем-то тянул к себе подушку (надо сказать, “гордость” была у него вполне достойная — я, может, не скромная, но всё же внимательная женщина, — хихикнула бы здесь любая моя внутренность). Появлялся не тот первобытный страх — а вполне себе бытовой: кто я, почему здесь, почему эта рыжая рядом, не слишком ли я голый для такого утра? Похоже на стандартный синдром “утро после вечеринки”, когда просыпаешься невесть где, невесть с кем — мучительно вспоминая, как тебя занесло в этот сериал. И вот это уже был не животный ужас, не откат к зверю — а настоящее возвращение к нормальной, даже смешной, взрослой растерянности, из которой уже можно было вытаскивать человека шутками: спокойно, Макс, ты дома. Никто не снимал компрометирующих фото, всё, что ты забыл — теперь моё, остальное решим за завтраком. И в этом и есть прелесть простых слов—паролей: они возвращают в одно и то же утро, где память не нужна, если есть кто-то рядом, кто точно знает, кто ты для неё.

А сколько раз я его раздевала — честно, даже считать устала. Ни один новый факт (ну, кроме, может быть, пары неожиданных анатомических открытий) уже не пугал и не смущал. Всё становилось просто частью ритуала: он забыл — я объяснила, он растерян — я обняла. Все границы тут были только для того, чтобы на следующее утро вновь их пересекать. Самое большое счастье было — видеть, как из этого испуганного, отдающегося только инстинктам чудака за пару часов (или даже за одно “спасибо”) вырастал тот самый мужчина. Настоящий, умный, красивый, сильный (и да, обаятельный, хоть и застенчивый до умопомрачения). Быть свидетелем этого превращения каждое утро — вот за этим я, может быть, и прожила с ним столько разных “сначала”.

Наверное, теперь за это я и люблю утро.

Первый день.

Я просыпаюсь резко, будто кто-то встряхнул за плечо. Торопливо открываю глаза — первым делом вижу белесый потолок, солнечные полосы по полу и рядом скатанную до края простыню. Всё не моё. В голове легкий мутный звон, кожа зябнет — руки на теле, и вдруг с холодком осознаю: я абсолютно голый. Тело чужое, воздух другой, всё кажется каким-то неловким, будто ворвался в спектакль без текста.

Пытаюсь понять, где я, как оказался здесь, почему в таком виде. Пока мозг тупо сканирует пространство — доски пола, слабый запах пыли и чуть кисловатого белья, — я силюсь вспомнить хоть что-то цепкое, тёплое. Последнее, что всплывает — самолёт: легкий гул, стюардесса что-то говорит соседям сзади, место у прохода, взлёт, теснота ремня… Потом жгучая паника, шум, чьи-то крики, мелькание автоматов в проходе. Холод по спине, страх, борьба, кровь — где-то ближе к ребру, не боль, а уже липкая слабость.

Помню, как оказался в кабине, блеск огней на панели, кто-то бормочет в спину, спокойный голос Леши в наушниках голос. Всё было как в полусне: чёткие команды, руки — не свои, чужое нутро… Потом вспышка, хлопок, иллюминатор — и всё, пустота, небытие.

Я же все помню.

И вот — этот дом, горячая простыня, чужие стены. Между посадкой и этим утром нет ничего. Ни вспышки, ни озарения, ни слов, ни одной зацепки. Ни-че-го. Как такое может быть? Левой рукой непроизвольно ощупываю бок. Пальцы натыкаются на едва заметный бугорок на коже. Взглядом осматриваю это место. Да, новый шрамчик, значит с ранением не померещилось и не приснилось. То есть память до сего момента сработала исправно и все вот это вот с самолетом тоже правда. Но какого же… хрена тут происходит?

Пытался найти хотя бы знакомый и понятный запах, но ничто не вспоминается. В груди двойной страх: не от того, что проснулся голым неизвестно где, а от ощущения, будто прошлое просто выдернули с корнем, и всё, что осталось — это место, в котором я ничего не значу.

Я сажусь, прикрываясь простынёй, слушаю: ни шагов, ни голосов, только редкий хруст стула, иногда половиц, за дверью. Значит все-таки в доме кто-то есть кроме меня. Интересно, кто же это? Сердце стучит глухо и быстро, как будто я сам себе враг.

Я не был по жизни мальчиком-колокольчиком. Молодость, особенно студенческую, я провел достаточно бурную. Да я и сейчас еще не старый. Тридцать лет — это как раз тот возраст, когда чувствуешь себя все еще молодым, неубиваемым и бессмертным. Поэтому с ощущениями удивления и недоумения, когда я просыпался одному богу известно где с полным провалом в памяти о последних часах бурной вечеринки, был знаком. Так себе, конечно. Но тем не менее, все, что было до, я же обычно помнил. Ну то есть все же всегда начиналось достаточно невинно и целомудренно. Это же только спустя несколько часов превращаешься в животное. Но сейчас-то не тот случай. Получается какая-то странная цепочка событий, приведших меня сюда: обычный рутинный рабочий день – вечерний вылет в командировку в город Н – самолет – полет – захват самолета – борьба с террористами – ранение – кабина – штурвал – посадка – потеря сознания. И вот эта комната в каком-то неизвестном доме с неизвестной кровати. Голышом. Повторюсь – какого ж хрена?

Голова ищет хоть какой-то смысл, и вдруг в ней, как гвоздь, вбивается одно: где‑то, совсем недавно, был ещё “я” — человек со своей историей. А теперь я — только эта дрожащая оболочка в незнакомом доме, в новом утре.

Дверь скрипнула — я дёрнулся, натягивая на себя простыню неловкими руками, пытаясь одновременно сдержать панику и прикрыться так, чтобы не выглядеть полным идиотом. В комнату вошла девушка (девушка, чтоб ее!!!)— молодая, изящная, рыжие волосы сбились в пучок, ничего потустороннего и волшебного на ней не было, значит версия с внезапным попаданием в Нарнию отпадает: только короткий, можно сказать провокационный домашний халатик, подчеркивающий все нужные женские выпуклости, и стройные ножки. Ни макияжа, ни намёка на игру — лишь естественность, как у ветки, только что принесённой ветром. Ни эльфьих ушей, ни хвоста, ни огнедышащего дыхания. Простая, земная довольно миловидная девушка с выразительными голубыми глазами.

Меня прошибло жаром: так не по себе я не чувствовал себя со студенческих лет. Вот бы сейчас оказалось, что это плохой сон! Я судорожно натягиваю простыню, прикрываясь до груди. Ты голый, Макс. Абсолютно и бесповоротно.

— Доброе утро! Я Марина. Ты Макс. Ты в моём доме. В лесу, — сказала она размеренным голосом, будто только этим утром пригодились все её навыки хладнокровия.

Марина положила поверх стула аккуратную стопку одежды: футболка, штаны, носки… Трусы (трусы!).

— Всё теперь твоё, чистое. Не стесняйся, будь здесь как дома, — бросила она, чуть собирая улыбку, — но с дверьми поосторожнее, там опасные для задумчивых тюленей пороги. Есть ещё кое-кто — белка, если интересует.

Она не задержалась, дверь за ней мягко прикрылась.

Макс выдохнул и оделся быстро, привычно, как человек, который не очень верит, что может быть кем-то ещё. Только потом сообразил, что одежду эту видит впервые. Хм… Что за хрень тут происходит? Он ощущал лёгкую дрожь и в ногах, и в животе; имя реагировало внутри откликом: Макс. Всё остальное будто стерто растворителем.

Выйдя в коридор, он отметил: стены здесь не такие уж и мрачные, как казалось вначале. На кухню вёл короткий коридор — половицы пели под ногами, из окна падал молочно-зеленый свет, на подоконнике стояли прошлогодние сухие цветы в стеклянной банке.

Марина ждала за столом, и стол этот казался слишком настоящим: миска с малиной, хлеб, резанный толстыми ломтями, на другой тарелочке колбаса и сало кусочками, простая кружка для чая и ещё одна, с веселенькими цветными разводами.

— Завтрак сегодня классический, — объявила она, разливая чай, — без сюрпризов и без воспоминаний. Ты у нас и так пока что человек загадочный, и это меня даже радует. Обычно всё куда прозаичнее: звери, грибы и местная глушь. А тут гость с амнезией, — она слегка хмыкнула, — наконец-то что-то интересное.

Макс невольно усмехнулся, заметив у неё ту искру в глазах, благодаря которой даже самый нелепый завтрак мог стать событием.

— Спасибо,.. — начал он, — так выходит, я…

— Да-да, всё по новой, — дружелюбно перебила Марина, — спрашивай, если что-то тревожит. Я тут, вроде как и психолог, и завхоз, и экскурсовод. Но если честно… — она подалась вперёд, — двоих с провалами памяти я бы точно не вывезла. Так что ты пока тут уникальный экземпляр.

Макс приободрился, почувствовав, что пусть здесь и начинается всё с нуля, но это — лучше, чем вовсе ничего.

В дальнем углу печка почихивала, чай грел руки. За окном медленно расступалось утро: новый день, новая жизнь, новый (пока ещё единственный) Макс. На кухне стоял аромат свежего хлеба и горячего, густого чая. Воздух был чистый, немного влажный от прохлады, доносившейся от окна. За оконным стеклом — шуршащие золото-жёлтые листья, тонкие полоски света на полу, на подоконнике стакан с гроздью рябины. Холодок под ступнями ощущался отчётливо и терпко, но больше бодрил, чем тревожил.

Макс сел за стол, неся перед собой простую, несложную уверенность того, кто в первый раз оказывается там, где ему рады. Он взял хлеб — тёплый, с хрустящей корочкой, положил на него аккуратно нарезанное сало и несколько долек свежего лука. Марина уже разливала по чашкам крепкий чай: облако пара тянулось вверх, медленно растворяясь в тёплом воздухе.

— Ешь, пока горячее, — улыбнулась она и села напротив, взяв для себя простой кусок хлеба. Её улыбка была короткой, чуть уставшей, но спокойной, будто этот завтрак она организовывала много раз и для самых разных людей.

Макс попробовал хлеб с салом — вкус получился ярким, немного острым, совсем как запах леса за окном: чуть терпкий, чуть солоноватый, честный.

— Люблю осенние завтраки, — сказала Марина, не отрывая взгляда от кружки, — Есть что-то очень правильное в хлебе, сале и горячем чае, когда в доме тихо, а лес за окном золотой.

Он не возразил. Просто ел молча, иногда бросая взгляд на окно, где уже шевелились от ветра редкие листья. В доме было прохладно и хорошо. Время будто тянулось лениво, но не скучало.

Марина рассказала историю о кошке, которая победила местного ежа ("он теперь её очень уважает и больше не наглеет"), предложила ещё хлеба. Упомянула, что после дождей тропинка к озеру стала скользкой, так что осторожнее — "а то запутаешься не только в памяти, но и в грязи". Несколько раз спокойно и даже с лёгкой шуткой прокомментировала погодные перемены (“осень она и есть осень — тут, в лесу, без шансов на сюрпризы”).

Макс слушал, по-настоящему наслаждаясь этим простым разговором и вкусом тёплого хлеба.

Когда завтрак закончился, он благодарно отставил кружку и минуту просто посидел, глядя на солнечные пятна на столе, и думал лишь о нежности этого утра и об уютной неизвестности, в которую он только что вошёл.

Макс ещё немного огляделся, втайне надеясь хоть на какой-то отклик в памяти, вглядывался в полки с посудой, баночки с травами, смешные картинки на холодильнике. Дом дышал простотой и уютом; здесь никто не спешил, время текло, как горячий чай — неспеша и по‑домашнему. Но в голове Макса на это все был только абсолютно девственный вакуум.

Марина, вытряхнув полотенце, вернулась с прихожей. В руках у неё оказалась тёплая куртка — плотная, мягкая и мужская, и тапки со смешными ушками, каких обычно не бывает у взрослых.

— Тут осень бывает коварной, — коротко заметила она, протягивая ему куртку и тапки. — Если соберёшься на веранду, советую вооружиться по последнему писку моды.

— Иду покорять местные просторы, — улыбнулся Макс, примеряя обновку.

— Главное — не потеряй тапки. Они мне дороги, как память, — отозвалась Марина и хихикнула.

Макс вышел на веранду, одёрнул куртку, сунул руки в карманы — и вдруг нащупал там пачку сигарет и зажигалку. Пальцы задержались на пластике, в голове щёлкнула новая мысль: оказывается, очень хотелось курить— так хотелось, что он этого даже не знал. Он достал сигарету, прикурил, вдохнул терпкий дым, прищурился от удовольствия — и ощутил, как впервые за этот день он по-настоящему что-то сделал сам. Вдох был глубоким, затяжка — неторопливой, дым расползался по веранде, смешиваясь с утренней прохладой и запахом опавших листьев. В этот миг Макс не вспоминал и не гадал, просто наслаждался — своим поступком, вкусом табака, тонкой свободой выбора. Пока ветер перебирал золотую листву за домом, он стоял, чувствуя куртку на плечах, нелепые уши на тапках и редкое, абсолютно простое, счастье быть сегодня тем, кто он есть.

Дверь позади неспешно скрипнула, и Марина вышла на веранду, облокотилась о перила рядом. Она внимательно посмотрела на сигарету в его руках и вдруг, облокотившись плечом, сказала с притворной учтивостью:

— Кавалер, не угостите даму сигареткой?

У неё, похоже, вообще всё было неслучайно: даже игривый тон подкупающе сочетался с этой лёгкой, почти тёплой домашней иронией. Макс с коротким смешком протянул ей пачку:

— Конечно. У меня тут… — он слегка запнулся, пытаясь подобрать слово, — премиальная коллекция.

Марина приняла сигарету, посмотрела на него в упор и, подмигнув, добавила:

— Честно говоря, я тебя никогда другим не видела. Сигарета сразу придаёт тебе лишних пятнадцать таинственных черт.

Он ловко чиркнул зажигалкой, Марина прикурила: дым повис между ними лёгким облаком. Пару секунд они стояли, деля тёплый выдох друг на друга, а потом Марина наконец улыбнулась по-настоящему и чуть подсела на перила, болтая ногой в воздухе.

— И странно… — сказала она негромко, смотря в сторону леса, — Только я вроде бы всё про тебя уже знаю. А у тебя в глазах снова абсолютная первая страница.

Макс выпустил очередное облако дыма и неожиданно для себя прервал уютную паузу:

— А вот вообще… где я? И ты кто на самом деле? Почему у меня, черт возьми, не покидает ощущение, будто ты знаешь про меня больше, чем я сам про себя? И почему мне кажется, что я тебя уже видел, но при этом не помню, где? Но по ощущениям так себе. И… я же помню, у меня есть квартира на Ломоносова, друзья, ещё работа вроде была. А я сижу тут, в лесу, в этой куртке, курю… Почему ощущение, что всё это норм, хотя не может быть нормальным?

Марина улыбнулась — сначала уголком губ, а потом шире, играючи, будто перекидывала между пальцами что-то острое и тёплое одновременно.

— Ну что, приступ экзистенциальных вопросов случился, — с лёгким сочувствием кивнула она, - если по существу… Восемь месяцев назад тебя выписали из больницы. Я-то туда пришла за грибами (ну, почти), а там ты. Без штанов, почти без памяти, зато с лицом как в криминальной хронике.

Она умело докурила сигарету и постучала ею по перилам, потянулась за второй:

— Мне стало жалко — вдруг тебя эти изверги в белых халатах разберут на органы. А я человек внутри ужасно добрый, а снаружи… ну, вот это всё, — она развела руки, показывая неопрятную куртку и старые кроссовки, - вот я и оформила опеку, выписала тебя, забрала. Никто особо не возражал — больница твоя была районная, скучная и поэтому она очень рада, если найдётся кто-то, кто тебя кормить будет за свой счёт.

Макс слушал, будто всё происходящее чуть отдалено от него самого. Слегка взъерошенный, он всматривался в её лицо, будто видел впервые.

— А я… — он замолчал, — наверно, действительно хотел, чтобы кто-то так сделал?

— Ну ты очень сопротивлялся, кричал, вопил. Но я девушка сильная, не смотри что красивая. Скрутила в бараний рог и привезла сюда для дальнейших опытов, — несло Марину тоном, как будто подводила итог семейного совета. - так и живём. С тобой, твоими тапками с ушами, курткой и этим лесом, который по осени вообще идеально подходит, чтобы задавать лишние вопросы.

Она посмотрела на него — спокойно, с лёгкой усталой нежностью.

— Память к тебе приходит неспешно… Иногда она занимается другими делами. Но ничего, я тут, если что, подскажу.

Макс кивнул, чувствуя себя одновременно потерянным и впервые за долгое время никуда не спешащим.

— А сигареты мои?

— Теперь — твоё всё, что в этих карманах. И штанах, — подмигнула Марина. — Объявляю церемонию открытия табачных запасов в новом доме официально состоявшейся.

И он понял, что Марину отныне можно считать почти безопасной.

Макс замялся — ощущение беспомощности сливалось с удовольствием от этой странной свободы, будто первые собственные поступки заметно окрашивали этот день. Всё вокруг казалось новым, но Марина всё чаще смотрела на него так, будто он не раз уже спотыкался о вот эту досочку в полу, курил на этой самой веранде, смеялся её шуткам.

— Вообще, — сказала она с этой же лёгкой игривостью, — мне иногда кажется, что я живу с привидением, -сегодня ты вот такой — задумчивый, в тапках с ушами и с табачным лицом. А завтра ещё кто попадётся.

— А для меня — ты будто… — Макс подыскал выражение, — троюродная сестра. О существовании которой как бы знал, но увидел впервые. Или книга. Содержание которой вроде знаешь по чьим-то рассказам, но читаешь впервые.

Марина тихо рассмеялась:

— Главное, не читай меня через строчку и не пытайся найти краткое содержание, - тут и так каждый утренний выпуск отличается, — бросила она и заглянула ему в глаза с бесстыжим вниманием. — А если вдруг снова захочешь проснуться голым, только предупреждай. Я-то привыкла, но наш кот — нервный.

Макс рассмеялся и — с облегчением — почувствовал, что смех разогревает что-то внутри глубже, чем горячий чай.

На веранде на минуту стало совсем тихо. Осенний лес шумел за домом, ветер потряхивал страницы открытой книжки.

Марина стряхнула пепел, глянула на него с лёгкой улыбкой, чуть поближе — уже не как к “новому знакомому”, а словно между ними есть неразрывное, очень личное прошлое, которого он всё ещё не помнит.

Он сделал очередную затяжку. Вдох был крепким, в груди разрасталось странное чувство уюта и волнующей тревоги. Здесь, на этом желтом свете веранды, всё впервые и всё будто было уже недоступно привычно простым объяснениям. Макс уставился на перила, переваривая сказанное, потом вдруг нахмурившись продолжил:

— Восемь месяцев… А почему я тогда проснулся голым? Стесняюсь, конечно, спросить. Всё-таки, насколько помню, волонтёры за больными ухаживают, но не как в том анекдоте, где самая трудная задача окулиста — это заставить пациента раздеться догола.

Марина рассмеялась так, что у неё блеснули глаза, и с некоторым удовольствием откликнулась:

— Тут всё просто: у нас свой “ритуал начала”. Раз уж пришлось начинать жизнь сначала, пусть будет и без штанов. А вообще, пока тебя по больничным коридорам таскали, твои вещи давно потеряли. Пришлось собирать гардероб заново. Теперь всё, что носишь и куришь — по сути твоё. Но почему ты предпочитаешь спать вот в чем мать родила – не ко мне вопрос.

Она стряхнула пепел, прищурилась в сторону леса и добавила:

— Не переживай. Каждый новый день — это чистый лист. Здесь другие не выживают. Так что пользуйся — выбирай любой костюм: хоть в шерстяных носках, хоть в ушастых тапках. Ты у нас теперь почти местный.

Макс глянул на неё и рассмеялся без остатка стеснения — а потом обеими руками прижал к себе куртку, словно защищаясь от осенней неизвестности:

— Ну, тогда с сегодняшнего дня буду привыкать быть чистым листом. Главное, чтобы на органы всё-таки не разобрали.

— Не дрейфь, — подмигнула Марина. — В нашем лесу максимум, что разберут — так это снасть для рыбалки и всякие городские иллюзии.

Они стояли рядом, затягивались дымом и у каждого на лице была своя, особенная, первая улыбка этого утра. Стояли они втроём — Макс, Марина и их осення тишина вокруг. Куртка грела плечи, табачный дым размывал утреннюю хмурую прохладу. Было странно и смешно ощущать себя почти счастливым в тапках с ушами, среди чужого леса и прохладного воздуха.

И вдруг тишину рассёк сонный детский крик, без прикрас, без стеснения:

— М-а-а-м!

Из дома, кутаясь в ткань спортивной курточки, взъерошенная, с полуоткрытым ртом и большими серьёзными глазами, на веранду вышла маленькая девочка. Вид у неё был такой, словно каждое утро для неё — вечерняя вечность, и долгое время просто не существует. Она сонно потёрла кулачком щёку, зевнула, взглянула на Макса, потом на Марину, потом снова на Макса, словно примеряясь к этому странному новому лицу.