На память

Глава

Эпиграф.

- Они приходят сюда каждый день, чтобы поспать?

- Нет, они приходят, чтобы их разбудили. Сон стал для них реальностью. И кто ты такой, чтобы говорить иначе, сынок?

(из к/ф «Начало» (ориг. «Inception»)

День 0.

Тишина в кабине заметно тяжелела, словно сам воздух стал гуще. За иллюминатором — только полосы света и темнота, напоминающая подвал, в котором навеки копится что-то таинственное и давно забытое. Шум двигателей превращался в гул крови у Макса в ушах, как будто самолёт летел сквозь него самого.

В салоне за перегородкой стояла гробовая тишина. Глухой стук, быстрые шаги. Макс не видел лиц, но ощущал их страх спиной — словно собственный пот на затылке.

Он вцепился в штурвал так, будто пытался укротить не только машину, но и что-то зыбкое, почти забытое: желание быть нужным.

— Говорит… в общем неважно, кто говорит… приготовиться к посадке, — хриплый голос будто всплыл откуда-то из-под воды звучал где-то в стороне. — Пристегните ремни.

Он бы добавил «если хотите выжить», но слова застряли, рассыпались внутри, не имея никакой силы, ни смысла. Поэтому через паузу тихо произнес в гарнитуру:

- И… Удачи всем нам.

Навигационные огни плясали на стекле, впереди неспешно и внушительно приближалась полоса. Макс вдруг поймал себя на странной мысли: а было ли это уже раньше? Или он только мечтал о таком шансе?

Панель светилась размеренно, без каких-то истерик призрачными красными точками — что придавало уверенности, что все идет правильно. Каждая лампочка светила чуть ярче, чем положено для обычной жизни.

Самолёт садился, спустя 25 минут с начала снижения.

Эта минута, казалось, уже случалась с ним: может быть, не единожды. Но только как бы понарошку.

Касание земли — холодное, как ранняя утренняя мгла. Тело отозвалось глухой болью под ребрами, Макс уж и забыл о ранении. Реверс. Тормоза. Самолет уверенно замедлялся, словно говоря Максу «Я тебя понимаю. Мы с тобой одно целое».

Пауза.

В этой жёсткой тишине мир сжался до точки, той, что была еще до Большого Взрыва: правая рука на РУД, красные огни впереди практический уже остановились, сто шестьдесят чужих биографий за спиной. Кто-то хлопнул в ладоши, будто для проверки, существует ли ещё этот мир, и убедиться в его реальности. Его поддержал второй, уже более уверенный, потом бодрый подростковый выкрик «Йу-ху-у» прорвался через открытую дверцу кабины, и вот уже весь салон кричит, вопит, хлопает, превращая, казалось, бы неминуемую гибель в карнавал.

Макс посмотрел в темноту впереди. Облегчение сменилось немым недоумением: всё ли, что произошло, было по-настоящему?

Он вытер лоб о манжет. Вдруг навались ужасающая слабость. Боль в подреберье становилась уже невыносимой. Хотелось встать и выйти в салон, разделить праздник жизни со спасенными, но ноги почему-то отказывались слушаться. В глазах плясали искорки, словно посадочные огни тоже присоединились к карнавальному настроению пассажиров, поддержав их нестройным фейерверком.

Он смог. Он посадил самолёт, он победил смерть и сделал, как казалось вначале, невозможное.

Он герой. Он всегда мечтал сделать вот это. И пусть да, не Газпром, но мечты все же сбываются.

…В глазах потемнело… Мир стал зыбким и продолжал медленно рассыпаться… Макс с трудом откинулся на спинку… Больше он уже ничего не чувствовал…

Первый день.

Я просыпаюсь резко, будто кто-то встряхнул за плечо. Торопливо открываю глаза — первым делом вижу белесый потолок, солнечные полосы по полу и рядом скатанную до края простыню. Всё не моё. В голове легкий мутный звон, кожа зябнет — руки на теле, и вдруг с холодком осознаю: я абсолютно голый. Тело чужое, воздух другой, всё кажется каким-то неловким, будто ворвался в спектакль без текста.

Пытаюсь понять, где я, как оказался здесь, почему в таком виде. Пока мозг тупо сканирует пространство — доски пола, слабый запах пыли и чуть кисловатого белья, — я силюсь вспомнить хоть что-то цепкое, тёплое. Последнее, что всплывает — самолёт: легкий гул, стюардесса что-то говорит соседям сзади, место у прохода, взлёт, теснота ремня… Потом жгучая паника, шум, чьи-то крики, мелькание автоматов в проходе. Холод по спине, страх, борьба, кровь — где-то ближе к ребру, не боль, а уже липкая слабость.

Помню, как оказался в кабине, блеск огней на панели, кто-то бормочет в спину, спокойный голос Леши в наушниках голос. Всё было как в полусне: чёткие команды, руки — не свои, чужое нутро… Потом вспышка, хлопок, иллюминатор — и всё, пустота, небытие.

Я же все помню.

И вот — этот дом, горячая простыня, чужие стены. Между посадкой и этим утром нет ничего. Ни вспышки, ни озарения, ни слов, ни одной зацепки. Ни-че-го. Как такое может быть? Левой рукой непроизвольно ощупываю бок. Пальцы натыкаются на едва заметный бугорок на коже. Взглядом осматриваю это место. Да, новый шрамчик, значит с ранением не померещилось и не приснилось. То есть память до сего момента сработала исправно и все вот это вот с самолетом тоже правда. Но какого же… хрена тут происходит?

Пытался найти хотя бы знакомый и понятный запах, но ничто не вспоминается. В груди двойной страх: не от того, что проснулся голым неизвестно где, а от ощущения, будто прошлое просто выдернули с корнем, и всё, что осталось — это место, в котором я ничего не значу.

Я сажусь, прикрываясь простынёй, слушаю: ни шагов, ни голосов, только редкий хруст стула, иногда половиц, за дверью. Значит все-таки в доме кто-то есть кроме меня. Интересно, кто же это? Сердце стучит глухо и быстро, как будто я сам себе враг.

Я не был по жизни мальчиком-колокольчиком. Молодость, особенно студенческую, я провел достаточно бурную. Да я и сейчас еще не старый. Тридцать лет это как раз тот возраст, когда чувствуешь себя все еще молодым, неубиваемым и бессмертным. Поэтому с ощущениями удивления и недоумения, когда я просыпался одному богу известно где с полным провалом в памяти о последних часах бурной вечеринки, был знаком. Так себе конечно. Но тем не менее, все что было до я же обычно помнил. Ну то есть все же всегда начиналось достаточно невинно и целомудренно. Это же только спустя несколько часов превращаешься в животное. Но сейчас-то не тот случай. Получается какая-то странная цепочка событий, приведших меня сюда: обычный рутинный рабочий день – вечерный вылет в командировку в город Н – самолет – полет – захват самолета – борьба с террористами – ранение – кабина – штурвал – посадка – потеря сознания. И вот эта комната в каком-то неизвестном доме с неизвестной кровати. Голышом. Повторюсь – какого ж хрена?

Голова ищет хоть какой-то смысл, и вдруг в ней, как гвоздь, вбивается одно: где‑то, совсем недавно, был ещё “я” — человек со своей историей. А теперь я — только эта дрожащая оболочка в незнакомом доме, в новом утре.

Дверь скрипнула — я дёрнулся, натягивая на себя простыню неловкими руками, пытаясь одновременно сдержать панику и прикрыться так, чтобы не выглядеть полным идиотом. В комнату вошла девушка (девушка, чтоб ее!!!)— молодая, изящная, рыжие волосы сбились в пучок, ничего потустороннего и волшебного на ней не было, значит версия с внезапным попаданием в Нарнию отпадает: только короткое, домашнее платье, чуть мятая ткань и загорелые ноги. Ни макияжа, ни намёка на игру — лишь естественность, как у ветки, только что принесённой ветром. Ни эльфьих ушей, ни хвоста, ни огнедышащего дыхания. Простая, земная довольно миловидная девушка с выразительными голубыми глазами.

Меня прошибло жаром: так не по себе я не чувствовал себя со студенческих лет. Вот бы сейчас оказалось, что это плохой сон! Я судорожно натягиваю простыню, прикрываясь до груди. Ты голый, Макс. Абсолютно и бесповоротно.

Девушка стоит у дверей, руки сцеплены на груди, улыбается, не пытаясь поправить прядь у щеки. Со взглядом, в котором больше спокойствия, чем она явно переигрывает меня. В её глазах — сразу и смешинка, и что-то чуть дерзкое, но добродушное; как будто ей и правда забавно видеть “нового” жильца вот так.

— Доброе утро, — говорит она мягко, но уверенно, будто ну вообще в данной ситуации ничего необычного. - Ты Макс. Я — Марина. Ты в моем доме. В лесу, между прочим.

Я соглашаюсь хмурым кивком, прикрываюсь простынёй, стараюсь не смотреть лишний раз туда, где у девушки вырез в платье и забавная жилочка на ключице сбоку. Смущение льётся под кожу, будто впервые остался ночевать не у себя.

Вместо неловких комментариев Марина машет рукой на стул, где аккуратно лежит одежда:

— Одевайся. В лесу так иногда бывает: люди оказываются и без вещей, и без воспоминаний. Не бойся — я не кусаюсь. Если что, спасу от комаров и любого свирепого хищника. Ну как свирепого? Так… Но любого.

Я киваю, изо всех сил жму простыню, только чтобы не соскользнуть самому с кровати. Марина поглядывает на меня чуть дольше, чем надо, но с откровенно добрым весёлым взглядом:

— На кухне жду тебя. У нас тут завтрак скромный, зато компания необычная.

Уходит легко, по-девичьи изящно двигая бедрами, и вдруг мне становится ужасно неловко из-за того, что я стесняюсь — и одновременно почти по-детски хочется ей поверить.

Макс одевался медленно, всё ещё смущённый. Вид чужих удобных штанов и рубашки на чистой стопке почему-то вызывал тревогу: даже дома не заблудишься так, как в новых вещах после чужой ночи. И кстати, интересно знать, почему всё это чужое? А где моё, подумал Макс с недоумением.

Пока натягивал носки с солнцем и лимоном, с трудом перебарывал желание снова спрятаться под одеяло — или хотя бы не встречаться глазами с хозяйкой этого странного лесного дома.

Коридор встретил тишиной и запахом каких-то сушёных листьев, кто-то где-то тихонько напевал, и на полу валялась бумажная закладка. Световые пятна ползли по дощатому полу, а сердце стучало так, будто за каждым углом был скрыт экзамен.

На кухне уже пахло хлебом и лёгким дымком масла. Марина насмешливо скользнула по Максу, чуть смерив его проверяющим женским взглядом, тихо улыбнулась.

— Выглядишь помятым, но уже хотя бы одетым. Пока не садись, — сказала она. — У нас утренний ритуал: сначала умыться. Ванная — через левую дверь.

(Пауза, кривой смешок.)

— И, чтобы два раза не вставать: можешь удивиться, но у нас даже унитаз есть, настоящий, с бачком и смесителем! Мы ж не дикари тут! Туалет на улице с дыркой оставили дедам, мы тут — за цивилизацию. Не бойся, экспериментировать не придётся. А мне что-то подсказывает, что данная информация тебе после сна очень к месту.

Макс кивнул, впервые улыбнулся чуть искреннее: простая забота сбивала остроту утренней паники. Он уже шагнул было в сторону ванной, как Марина, оценивающе проводив взглядом его походку, вдруг хмыкнула:

— Хотя, если что — инструкцию по крану и смыву могу начертить в трёх актах. Но вроде не создаешь впечатление совсем уж жителя из далекой таежной глубинки. Только не сломай ничего важного.

Макс почувствовал, что сжимается не только от стыда, но и от неожиданного облегчения: казалось, даже дом перестал быть таким чужим.

В ванной он впервые взглянул на себя по‑другому — умытый, с чуть мокрыми волосами, стал казаться себе не таким уж “сбежавшим”, каким был минуту назад. В зеркало на него смотрел вполне знакомый молодой человек лет тридцати от роду. Короткая стрижка (парикмахерша Наташа называет это «сгодиться-и-для-Кремля-и-для-ночного-клуба»). С легкой небритостью, но вполне себе ничего. Только… Куда же ты попал, Макс, твою же мать?

Выйдя на кухню, поймал себя на том, что дыхание стало ровнее, ноги — увереннее. Может, именно для этого нужны шутки и домашняя история: чтобы не помнил зачем ты здесь, но знал, что бить тебя сразу не будут, и тебя ждет обычный разговор, а не допрос.

Макс аккуратно ковыряет вилкой свежую яичницу с колбасой: в доме пахнет едой, топлёным маслом и чем-то новым – Макс никак не мог идентифицировать запах, но точно его знал. Марина склоняется к столу, чтобы взять хлеб, невольно вырез платья оказывается перед глазами Макса – и он вдруг видит её красивую грудь. В ушах шумит кровь, щеки заливает жар. Он едва не опрокидываю вилку, судорожно прячет взгляд куда-то в свою тарелку.

Марина всё мгновенно замечает и смеётся легко, даже не обижающаяся, скорее подначивая:

— Осторожно, Макс, подглядывать за девочками в раздевалке это уж совсем того… Иначе запишу замечание в дневник! – Она пальцами чуть манерно и кокетливо поправляет вырез, и смешинка в глазах становится почти ласковой. Как и любой девочке ее лет, ей одновременно и льстило, что мужчина увидел и оценил ее прелести, и в то же время она испытывала неловкость от этого, но виду конечно старалась не подать.

Макс мямлит что-то неразборчивое, что мол а нечего тут хвастаться, пытается скрыть ухмылку в хлебе. Старается казаться занятым едой.

В этот момент слышится частый топот маленьких ног, и на кухню уверенно входит рыжая девочка лет четырёх – серьёзная, как крошечный директор большого завода. Она окидывает Макса быстрым взглядом – и он невольно замирает: привычная тут, как будто неотъемлемая часть здешней реальности, но такое же необъяснимое явление, как и все кто вообще находятся здесь. Впрочем, как и вся окружающая Макса реальность этого утра.

Марина моментально берёт инициативу на себя:

— Макс, знакомься — это Аня, мой главный эксперт по завтракам. Она решает, кто у нас достоин второй тарелки и поцелуя после каши! Аня, это Макс. Новый гость, ничего не помнит, но хлеб от яичницы отличает, туалетом пользоваться умеет.

Макс пытается улыбнуться:

— Привет… э… Аня.

Девочка серьёзно смотрит на него, буркнула «Привет», и потом больше не обращает внимания и принимается за свою яичницу, словно это её личный экзамен.

Марина с доброй иронией:

— Всё, теперь ты принят. Если будешь хорошо себя вести – за тобой закрепим авторское право на «Привет… э… Аня».

Макс тихонько вздыхает с облегчением. И вдруг в голове мелькает страшная мысль, от которой по спине поехал заливщик льда: "А если сейчас сюда зайдёт ещё и муж Марины или ее мама, или еще полтора десятка родственников – вот это будет номер..."

Глава 5.

Девушка рядом. Дрожит, руки сжаты в кулаки.

Запах страха — насыщенный, с кислым тоном.

Тонкий крик где-то сзади, короткое “что происходит”, кусок чужой фразы.

Пилоты…

Полузакрытая дверца кабины, хлопает — стук, резонирует в грудной клетке.

Моргнул — все лица спутаны, будто размылись в воде.

Мужчина с телефоном, белые суставы пальцев, шепчет что-то — слова не разобрать.

Тела — все пристёгнуты, но каждый будто готов выпрыгнуть из своей кожи.

Резкий толчок, не тряска даже, а как укус под рёбра.

Люди в масках. Молчаливые, тяжёлые. Оружие — тёмное, неясное, кажется слишком большое для этого пространства.

Гул в двигателях. В ушах нарастает дрожь, будто внутри играет электронный сигнал.

Стюардесса. Розовое пятно лака на ногтях, закусила губу, смотрит потерянно на проход.

Вижу перекресток в проходе, детская игрушка катится под сиденьями.

Окно. Ночная белёсая пелена за стеклом, внутри отражения — только свои большие глаза, полные немого вопроса.

Кабина. Лампочки то гаснут, то горят. Кто-то рывком дёргает панель. У пилота на шее пятно крови, кто-то кладёт руку ему на плечо — неясно, помощь или прощание.

Звук щёлкающей защёлки ремня рядом — кто-то уже выламывался из кресла.

Стук — банальный предмет или выстрел? Звякает посуда, летит по полу ложка, на двух рядах впереди девочка прижимает к лицу мягкую игрушку.

Макияж у женщины слева размыт, слёзы текут по щекам, губы дрожат.

Легкость от «ямы» в животе — тянет вниз, будто падение сквозь облака.

Красная лампочка на потолке мигает, за ней в темноте ничего не видно.

Хлопки дверцы. Ещё чужой крик. Вот и всё.

Всё смыты, потеряно, унесено ночью и страхом. Остаётся только дрожь, рваные образы — и тёмная тишина.

Марина.

Теперь, когда прошло уже столько настоящего времени, странно вспоминать, как выглядело то первое — и все остальные — наши утра. Иногда кажется, я жила эту жизнь в другом теле — или смотрела со стороны, как за нелепым спектаклем, где сама не понимаешь, кто сценарист.

Память Макса тогда напоминала дуршлаг: он мог “познакомиться” со мной в спальне, а на кухню выйти — и уже снова пугливо озираться, словно попал напрямую в чужую квартиру. И смотреть на всех — на меня, на тарелку, на хлеб — так, будто ждал, что его вот-вот выставят обратно, в неизвестность. Честно? Я сама тогда совершенно не знала, что с этим делать. Как будто дали в руки редкую породу животного, забыв приложить инструкцию. Каждый божий день я училась — шаг за шагом, часто на ощупь, по собственной растерянности, то ли подражая, то ли изобретая заново этот наш ритуал “первого утра”.

А один знатный “каприз” Макса до сих пор помню с особой нежностью — его невосприимчивость ко всему, что можно назвать “одеждой для сна”. Не принимал ни футболки, ни майки, ни хлопок, ни вискозу… Вот трусы — вообще отдельная потеха! Каждое утро начиналось с попытки их надевания, а ночью всё это оказывалось скомканным где угодно, только не на теле. Поначалу — не скрою — мне самой было неловко смотреть на голого мужчину в своей спальне. Я же как бы приличная девочка! Макс тоже прятался, каждый раз прикрывался, стыдился, чуть ни лбом к стене… С одной стороны, мне было его жалко, с другой — совершенно не знала, как выстраивать эти границы: то ли разбудить в нем чувство собственного достоинства, то ли заботиться, не дожидаясь его согласия.

В итоге выбрала самый простой, по-женски честный способ: после того как засыпает, аккуратно и почти машинально его раздевать. Чувствовала себя какой-то “извращенкой”, женщиной с сомнительной социальной ответственностью, как принято нынче говорить… Но что делать? Забота — она, наверное, и есть немного “омерзительно простая”: порой раздеваешь взрослого мужика, только чтобы он хоть утром был как дома. Теперь-то понимаю: это был самый безвредный и, наверное, единственно правильный вариант.

И — наверное — именно это и было началом дома: когда стираешь стыд и страх, оживляешь ритуалы через заботу. Или просто живёшь утро за утром, где ни у кого нет заранее прописанной роли.

Иногда думаю: вот с этим “раздеванием чужого взрослого” и началась настоящая моя революция против самой себя. Потому что если бы мне кто-то описал это всё, ещё лет десять назад — я бы фыркнула: “Фу, так нельзя! Это же позор, вот уж точно не про приличную девочку”. Каково — ночами снимать трусы с мужика, которого знаешь… да на самом деле не знаешь совсем. Всё наше представление о “стыде”, “приличии”, “норме” — это же только оценки, только наши слова для чужих поступков, когда (по нашему разумению) кто-то делает “не так”. И тогда включается судья в голове: это неловко, это неправильно, это “беспамятство — позор”. Это “женщина не должна”, это “почему взрослый мужчина делает так”. Смешно, если вдуматься. Макс ничего не помнил, не умел, просто каждый раз сбрасывал с себя то, во что его облекал прошлый мир — и ложился спать так, как ему было естественно. Не потому что протестует, не потому что меня дразнит или проверяет границы. Просто ему так комфортно, телу — спокойно. Как он мне однажды сказал… “Ну я так чувствую.” Как художник, только не в живописи, а просто в жизни.

Сложнее всего было не привыкнуть к его “голому” телу, а к этой невозможности судить, назначать виновного, навешивать клеймо — принимать факт, что человек делает что-то беспричинно. Не для того, чтобы позлить или чтоб “навредить маме”, а просто, потому что именно так спокойно, тепло, природно для его сегодняшнего “я”. Это было… и остаётся самым трудным: позволить себе отпустить страх неловкости, злость на то, что “другой — не по инструкциям”, снять судейский мундир и просто принять — как есть.

Бывает, уйдет — и кажется: ну, ровно на такой случай придумали поговорку “лучше бы я родилась крокодилом”, потому что нервов этот мужчина съел больше, чем все детсадовские сборы за десять лет. А потом затихнет во сне — и вдруг в тебе что-то смягчается настолько, что реальность будто перетекает в кино, и ты забываешь, что “надо быть взрослой, ответственной”, просто становишься рядом для него мягкой, даже если очень стыдно. И вот так, шаг за шагом, учусь быть женой, мамой и человеком сразу — без права на оценки, как будто живу в первый раз.

А ведь если задуматься… весь этот наш “стыд”, “фу‑фу‑фу”, “так не делают” — штука до смешного условная. Это же у кого-то в голове так заложено: вот девочке приличной нельзя разглядывать взрослого мужчину, а если пришлось — потом всю жизнь краснеть и записывать себя в позорницы. Раньше была уверена: ну, настоящее унижение — это снимать трусы с мужика, и не по любви, а по медицинским, так сказать, показаниям. Про себя думала: “Мариночка, вот тебе и вся твоя социальная ответственность. Поздравляю с карьерой: теперь ты ночная раздевальщица потеряшек”.

А Макс… У него вообще никаких заморочек, он честно не принимает ни майки, ни трусы — не потому что хулиганит или выпендривается, а просто не надо, не комфортно. Не протест. Не троллинг. Не эротика даже (вот уж обидно, между прочим!). Просто сбросил — и всё, утром в глаза боится посмотреть, как мальчик на линейке. Иногда мне кажется, что этот его “голый каприз” был наш первый совместный опыт свободы.

Честно, я тоже не сразу радовалась: фу, стыдно, неловко, куда смотреть? А потом подумала: а ведь смешно — половина жизни состоит из оценок. Не то сделал — виноват. Спит не так — странный. А если человек просто хочет спать голым? Ну вот, художник в мире постельного быта. Видит так! (Сравнивать с Врубелем или Серовым не буду — хотя после пяти снесённых маек стала сомневаться, не поэт ли он тела.).

Со временем поняла: проще не придумать. Надо — раздену, надо — укрою, надо — не обращу внимания, если вдруг уронил подушку на пол и ушёл спать за угол, потому что там, видите ли, “сон лучше ловится”. Мои моральные подруги бы сбежали с первым “фу‑фу‑фу”, я выстояла. Спасибо соплям, слезам, бессонным ритуалам — и, возможно, алекситимии, если это вообще так называется. Зато теперь есть что вспомнить: если у людей в доме тепло, то всё остальное уже можно не считать в баллах приличия.

Если бы кто‑нибудь, когда‑нибудь сказал мне, что главный ритуал моих почти тридцати наступит не на свидании, не в ЗАГСе, и даже ни в кабинете у пары хороших психотерапевтов, а… в момент, когда ты начинаешь тайком — ночью! — снимать с мужчины трусы, я бы только посмеялась.

Ну, правда. Вот живёшь и веришь, что все эти “стыд”, “запреты”, “правила приличия”, “женщина так не делает, а мужчина должен” — истина, высеченная на известняке ещё до Эдипа.

А на деле — вот она я, приличная (ещё бы) барышня, не то чтобы ханжа или святоша; и вот мужчина, да ещё какой! Восемь раз за одну ночь можно было наблюдать академические трусы —только надевались они один раз, а оказывались в самых неожиданных местах: под подушкой, в шкафу, однажды даже на батарее (этот случай — отдельная песня, до сих пор не знаю, как они туда попали).

Футболки мы хоронили с почестями. Пижама ушла в утиль практически в первый же день, как только я решила “быть настоящей хранительницей уюта”.

Ты пытаешься сначала уважать чужие границы (\«ну вдруг ему так надо, психологическая защита и всё такое\»), но когда ночью обнаруживаешь, что всё опять скинуто, а “голышом спать легче” — у тебя выбор небольшой: стать ночной садисткой или утренней раздевальщицей. Ну или, если по современности — “дамой с пониженной социальной ответственностью”, заведующей ночным мужским раздеванием с частичной занятостью.

- Марин, а что ты чувствовала в этот момент? Можешь как-то описать простыми словами?

- Первое время, признаюсь, стеснялась. Непонятно правда кого… Ну как это — взрослого мужчину раздевать, ещё и при свете ночника: спит… молчит… как-то даже не по‑русски, а ведь вроде свой. Но потом эта стыдливость сдалась: никакой это не каприз, не “мужская хитрость”, не протест. Просто его мозгу так удобно. Всё, точка.