На память

Марина отбросила окурок вниз, мгновенно смягчилась, присела и обняла девочку:

— Проснулась, солнце?

Девочка немного упрямо кивнула, пристально уставившись на Макса, словно примерялась — знакомится или удивляется.

Макс вдруг понял: этот дом, этот лес и даже этот день — всё только начинается.

Марина.

— А можно закурить? — почти шепчу я, оглядываясь по сторонам.

— Марин, здесь же больница, ты чего?

— Ой, да ладно вам… Вы сами тут курите, а то я не знаю. И Павел Николаевич к вам ныряет — чтобы на улицу не бегать. У вас в верхнем ящике стола Лаки Страйк лежит. И зажигалка. Ну угостите даму сигареткой, не жмотьтесь!

— Всё ты знаешь, — фыркнув, — ты только недавно очухалась же, тебе еще туго соображать положено. И вообще, Марин, это вредно. А тебе — тем более.

Я закатываю глаза, чуть смеюсь над двусмысленностью фразы:

— Это всё ваш Макс виноват! Я сколько с ним на веранде сигарет выкурила за столько лет — вам и не снилось. Честное слово: теперь я, кроме как курильщица с чердака, ещё и звание “святая мать Тереза” имею, и, к вашему сведению, озабоченная нимфоманка по совместительству. Даже не спрашивайте, как оно совмещается, — сама до сих пор изумляюсь.

— Ох, бери уж, бери сигарету, — сдаётся мой собеседник. — Изведёшься же, если не закуришь. И окружающих изведешь.

— Спасибо! — почти церемонно улыбаюсь, чувствуя, как сигарета в руке возвращает память всей этой странной жизни.

Зажигаю, медленно делаю первую затяжку и вдруг понимаю: невозможно жить честно, если не позволять себе хотя бы немного вреда. Вокруг пахнет больницей, едва заметно — перекисью и чайной розой. Всё новое — и при этом знакомое, как старая депеша счастья.

— Ну что, — звучит голос в тишине, — расскажи дальше свою занимательную историю.

Я прикрываю глаза, откидываюсь:

— А о какой из моих жизней вам сейчас хочется послушать? Ту, где я сначала была “самой правильной” и про всё стыдилась, или ту, где потом сама удивилась, что могу столько лет заново учиться жить?

Где‑то на границе этих двух “я” — затишье, из которого и начинается каждое настоящее утро. И не дожидаясь ответа, продолжила:

— Тогда расскажу вам про то, как у нас появилась Аня. Не‑не,— сразу уточняю и энергично делаю отрицательный жест рукой, — не откуда дети берутся (хотя, знаете, первый наш с Максом секс под открытым небом, у озера, после купания… м-м-м-м… это, честное слово, достойно отдельной главы — но мне стыдно тут расписывать такое, а то ваше воображение, доктор, попрёт не в ту сторону!).

Закатываю глаза, в голосе даже самой слышно — улыбаюсь, да ещё и вспоминаю со смачнейшим удовольствием. Ну бабочки в животе и все такое…

— Так вот… Аня. Она просто однажды появилась для Макса в “первом дне” — и всё тут, как будто всегда была. Просто вот: в одном из новых его первых дней он входит на кухню— а на полу башню из кубиков строит девочка. Рыжая, незнакомая и совсем кому-то неожиданная.

Первая же реакция Макса — это, простите, триумф эволюционного сюрреализма. В каком бы она ни была возрасте, в какой бы обстановке это ни происходило — это топчик всех мужских “моя твоя не понимайт”.

Ну вот представьте: если бы Макс, открыв глаза, увидел меня голышом, танцующей твист в розовой шляпке, он бы и то растерялся меньше. Серьёзно. Сначала у него на лице — смесь смущения, робости, спрашивания себя “где я, чей я, куда идём, зачем я здесь и вот это всё…”, потом — о ужас — взгляд на ребёнка: лицо посерело, взгляд метнулся ко мне, потом обратно к ней, потом снова ко мне… И тут наступает пауза: секунды три он смотрит на Аню с таким выражением, словно мир окончательно и бесповоротно распался на два типа вещей — очень привычные (хлеб с маслом, чужая рубашка, яичница) и абсолютно не вписывающиеся в правила нового бытия (маленькая рыжая девочка в доме). И честно скажу — я в этот момент словила все эмоции мира: мне было и смешно, и до боли мило, и немного грустно (ну как же он, бедолага, теперь отсюда выберется?), и безумно залипательно наблюдать, как он с трудом, но мгновенно пытается “наладить контакт”.

Макс смотрел на Аню так, словно вот она, эта та точка удивления, где даже сам ритуал нового утра перестаёт быть привычным. Стоит/сидит такая девочка — а у него, кажется, впервые треснула эта его “ежедневная оболочка”.

Тут, возможно, и началось новое остаточное счастье. Понимаете, весь первый год я пыталась встроить Макса в наш домашний уклад, чтобы он не чувствовал себя этим… бесполезным чурбаком на чужой даче. Да, я тот человек, который с раннего утра искренне считает: если мужчина уже проснулся в твоём доме, то он должен хотя бы разок помочь колоть дрова – ну например— иначе какой вообще смысл таких находок судьбы?

Как‑то попросила его нарубить дров для бани. Макс, надо признать, согласился без дополнительных уговоров, не испугался топора, хотя и было видно, что с детства больше по макбуку, чем по топору упражнялся. Поленья полетели сразу в разные стороны, но кое-что получилось даже ровно.

(Здесь я хохочу: “Не для протокола скажу — у Макса всегда был правильный замах, просто иногда забывал, зачем ему это все…”)

А потом я, не выдержав женской страсти к прекрасному и желания припахать любого попавшегося под руку, затащила его в эпопею под названием "Построим элитный гараж за пару дней". Ну, не получилось за пару, тут есть, конечно, нюансы. Каждый новый день приходилось не только напоминать Максу, как его зовут, но и проводить заново весь инструктаж по предыдущим этапам строительства (“Смотри, Макс, тут — гвозди, там — молоток, здесь ты вчера соорудил шедевр, который мы теперь называем ‘перекошенная дверь №3’”).

Но знаете что? Мы всё сделали. И как по иронии судьбы, гараж получился такой, что любая дачная мадам обзавидовалась бы: ровный, с человечьей дверью и даже с честным крыльцом.

И вот что удивительно — ко всем этим мужским делам Макс относился абсолютно спокойно. Даром что для него я была каждый раз то “рыжей незнакомкой”, то “приютившей странную бродячую собаку”.

Он не спрашивал “кто ты мне”, не уточнял: денег должен или, не дай бог, ночь любви. Просто помогал, и всё. Было в этом что-то очень простое, очень мужское. Принцип «Базовая настройка любого нормального мужчины – быть нужным» соблюдался неукоснительно.

Но когда дело доходило до Ани — тут всё становилось совсем иначе. Первое появление Ани, каждое новое утро, она, та самая рыжая малышка — для него, кажется, была большим потрясением, чем холодный лес, новый дом, или мои “бабские” вопросы о том, где лежит лом и почему нельзя кидать трусы за дверь. Я для себя это объясняю двумя вариантами.

Первый — чисто мужской: пока женщина тебя терпит (ещё и симпатичная!), мужчина до последнего уверен, что он тут прижился по всем параметрам. Хочется быть нужным — особенно если тебе не остались даже воспоминания для самооправдания.

А второй… Просто есть в мужчине такая встроенная программа: работать руками, чинить, забивать гвозди, помогать, когда попросили, — понятно, безопасно, по-человечески. А вот объяснить себе ребёнка, совсем маленькую девочку, которая каждое утро смотрит на тебя, как кот на Новый год, — тут ни одна инструкция не поможет. И чего-чего, а ощущения, будто вся Вселенная по-троллила именно его, Макс скрывать не умел никогда.

А вообще, если честно, у меня был ещё и третий вариант объяснения его реакции. И, мне кажется, этот — самый жизненный.

Молодая, симпатичная девушка в доме: ок, с этим Макс — как и любой нормальный мужик — наверное, думал, что раз его не выгнали сразу после завтрака, значит, хоть как-то "управится". Не знает — кем тут приходится, но не требует пруфов, просто "существует" скромно и по делу. Но вот появление ребёнка, особенно такой рыжей, эффектной, самостоятельной (и явно не случайной), как Аня… Аня моментально разрушала всю его внутреннюю уверенность.

Я-то быстро поняла: за каждой, даже самой милой и “легкомысленной” девушкой, если рядом вдруг обнаруживается маленькая смышлёная девочка, почти всегда где-то должен быть хоть какой-то мужчина. И вот к встрече с “каким-то мужчиной” Макс в своём замороженном состоянии не был готов вообще. Ну совсем. Вид у него в такие моменты был будто у кота, который случайно выпал из окна и оказался среди незнакомых собак. Приходилось его, буквально, словом, вытаскивать из ступора, шутками рвать паузу:

— Не бойся, Макс, дома у нас только я, Аня и злобный домовой. Никаких мужей, любовников или соседей по коммуналке. Спи спокойно. Всё самое опасное уже здесь — перед твоими глазами.

По‑моему, только тогда он по-настоящему начинал дышать — и даже улыбаться этой своей застенчивой мальчишеской улыбкой “разведчика в тылу противника”. И тут же я видела переключение: понимал Аню, принимал её за “свою” маленькую леди — и начинал играть, рассказывал ей сказки, строил башни, отдавал последнее печенье, таскал на плечах через лужи, если шёл дождь. И вот эта его способность “включаться” в дом, в заботу, в женское и детское пространство, — это и была та самая деталь, за которую я в него и влюбилась сильнее, чем во все странные “провалы” и откаты вместе взятые. Потому что что бы там ни забыли его нейроны, какая бы ни была каша у него в голове, где-то глубоко внутри у Макса всегда жило вот это чувство: девочку надо защищать, поддерживать, делать так, чтобы она чувствовала себя уверенно и смешно.

А разве не в этом настоящая прелесть — когда “настоящий мужчина” проявляет себя не в превосходстве, не в деньгах или кулаках, а просто в умении быть нужным, настоящим другом и поддержкой для маленькой рыжей радости?

Глава 6.

Самолёт трясло, словно он потерял маршрут и волю. Турбулентность, Макса мотало в кресле. Кожаный ремень впивался в грудь, но не спасал ни от страха, ни от чувства полной оторванности от реальности. Он сжимал в ладони руку молодой девушки рядом — видел, как она изо всех сил старается не закричать. Щёки у неё были белые, губы искусаны до крови, в глазах слезы. Она смотрит на Макса умоляюще-просительно. Беззвучно шепчет «Ну пожалуйста».

В проходе эконом класса — двое в балаклаве, между кабиной и бизнесом – еще один, автоматы висят на ремнях, и всё движение у них будто в замедленном кино: в проход медленно, лениво, без угроз. Террористы не говорят, не кричат, даже не смотрят по сторонам. Просто вышагивают взад-вперёд, будто отсчитывают кому-то последние минуты.

В передней части самолета хлопает дверь кабины. Макс не сразу решился посмотреть туда — боялся, что это добавит ужасу веса. За дверью — два неподвижных тела. Пилоты. Один свалился набок, другой — лицом на порог. Дверь снова хлопает. Не слышно ничего, кроме стеклянного перестука, будто самолёт играет с мёртвым грузом.

И тут Макс вдруг понял: самолет даже не делает вид, что собирается садиться. За иллюминаторами расползался бледный, чужой свет. Земли не видно, горизонта тоже нет. Только молчание технической смерти — искусственная рутина автопилота, которого кто-то где-то переписал на новый, неизвестный маршрут.

Тут же режущий стыд полоснул: девушка рядом едва сдерживает себя, пальцы у неё синевато-белые, и всё же она смотрит на проход с какой-то мрачной решимостью. А он… он впервые за много лет чувствует себя даже не беспомощным, а безвольным, почти ребёнком, таким, которому просто хочется закрыться, исчезнуть, переложить ответственность хоть на кого-нибудь.

Макс покосился на свои дрожащие колени, злился на себя за эту слабость. Внутренний голос с усмешкой подхлёстывал: ты же мужчина, взрослый. Должен быть сильным. Террор — не повод трястись как малолетка.

Он попытался ослабить хватку на руке соседки, выпрямиться, кое-как подобрать в себе что-то от прошлого уверенного "я". Но всё в теле отзывалось сбоем, безучастием, одинаковым криком: "Не знаю, что делать!"

Самолёт летел всё так же ровно, будто ни у кого на борту не дрожали руки. Мимо окон скользили плоские далекие земные огни, мешая понять — летят ли они домой или давно уже за его гранью. И в этой неизвестности, среди чужой и своей паники, Макс впервые растерянно устыдился самого себя. Он глотнул ещё воздуха — вязкого, тяжелого, донельзя нервного. Всё отчётливее ощущал, что остаётся просто слитком страха, зажатым между ремнем и судьбой.

Но, повернув голову влево=назад, сквозь будто сгустившийся воздух салона и судорожные вздохи, он вдруг увидел двоих парней. Сидели через пару рядов позади, выглядели странно спокойно на общем фоне: короткая стрижка, плечи широкие, лица холодные, будто отлитые из камня. Оба — спортивные, не те, кто привык подчиняться. Один из них подмигнул другому, и тот кивнул тихо, почти неразличимо. Ни растерянности, ни ужаса. Только напряжение мускулов и тяжёлый, цепкий взгляд поверх сидений — не на пассажиров, а на террористов, с повышенным вниманием. Возможно, они – это подарок судьбы и единственная надежда. Возможно, у каждого за плечами было что-то вроде небольшой войнушки, в крайнем случае — регулярные тренировки в зале с грушами потяжелее.

Неожиданно для себя самого Макс почувствовал — эта находка дает призрачный шанс. Даже шансик. Если тянуть — тянуть не одному.

Он слегка подался вперёд, перехватил взгляд стюардессы с дрожащими губами и, нашёптывая, передал ей свой план:

— Передайте тем, на 4С и 4D… по сигналу, когда террористы расходятся на концах салона… попытаемся перевести атаки на себя — пусть действуют резко, быстро. Я — дам отмашку, когда один пройдёт ближе к эконом-классу. Оружие, если сможем, выбить из рук.

Её глаза округлились и, секунду поколебавшись, она, чуть дрожа, приняла этот рискованный жребий.

Пока автоматчики снова пошли медленным патрулём вдоль прохода, стюардесса наклонилась и зашептала парням, едва заметно, поглядывая в его сторону. Один из них коротко посмотрел в глаза Максу и едва заметно кивнул. В этот миг его страх будто накрыл холодной водой: в действиях нашлась какая-то твёрдая точка, и даже жуткая невозможность происходящего сделалась чуть ближе к острому азарту.

Макс плотнее сжал ремень безопасности, будто собираясь выстрелить всем своим присутствием в новую реальность. Пожелал себе быть менее трусом. Девушка рядом всё крепче сжимала его руку, но теперь он кивнул и ей — будто передавая мимолётную уверенность.

Самолёт продолжал ровно лететь в незнамо куда, и внутри у Макса впервые за долгий час мелькнула мысль: лучше уж что-то делать, страх и отчаяние не хуже автопилота. Да хотя бы ради вот этой вот симпатичной девчонки.

План был прост — и оттого безумный. Но безумие в данную минуту казалось куда надёжнее привычной слабости.

Моменты тянулись мучительно долго. Сердце стучало в груди слишком громко — так, что казалось, его вот-вот услышат автоматчики. Макс чувствовал: он вообще не борец, ни разу не храбрец, уж тем более не герой блокбастера. Но страх — хуже смерти, и остаться до конца “маленьким человеком” в этой ситуации казалось ещё страшнее, чем пустить в себя пулю. Пальцы холодели, ладони покрывались липким потом. Девушка рядом стиснула его руку, уже ничего не спрашивая.

Один террорист, как по неуловимой команде — или из рутины — повернулся к хвосту, второй задержался у перегородки между классами. Бортпроводница — бледная как мел — осторожно проползла взглядом по салону, дала почти невидимый кивок парням и Максу.

Время будто остановилось.

Макс встал — сам не решив, почему и как; толкнул себя вперёд тупой упрямой смелостью, которой хватило бы только на один реальный бросок за всю жизнь.

Все действовали мгновенно, на самой режущей грани отчаяния и страха: один из парней прыгнул с сиденья, второй перехватил движение террориста со спины, Макс с криком, о котором он вряд ли когда-нибудь вспомнит без дрожи, вцепился руками в автомат.

Мир мелькнул отдельными картинками: чёрная ткань балаклавы, вскрик, чей-то локоть, падение на пол, бешеный удар каблуком по лицу, звук выстрела — будто петарда лопнула где-то совсем рядом. В животе, под рёбрами, резануло болью — Макс не сразу понял, где его, а где чьё плечо. Но автомат отлетел вбок. Крики, паника, блеск крови на куртке одного из парней, женский визг.

Макс попытался дышать, но каждое движение отдавалось раскалённым гвоздём где-то сбоку. Неизвестно чем, неясно как, он был ранен — пуля ли, или нож, или просто жестокий удар. Но отчётливо понимал — теперь он больше, чем статист: он бросался, он выл, он, криво залитый адреналином, пытался выжить.

Из-за кресел раздался ещё один крик, кто-то повалился на проход, в небе с воздуха капали кровавые капли.

Макс успел подумать, что сейчас не время для слабости. Главное — хоть ненадолго отобрать у судьбы право делать всё по расписанию. И он это сделал не мастерски, но честно.

А потом время снова оборвалось.

Боль резала бок оголенным ножом. Всё вокруг рассыпалось на обрывки криков, светлые пятна вспышек, хлопок выстрелов. Макс сжал зубы; в доли секунды тело врага напротив стало мягким, как сдутый мяч, вдруг перестав сопротивляться. Он, не помня, как, сбросил его с себя. По салону распространилась тишина, электрическая, недоверчивая. Один из парней поднял автомат, прокричал что-то другим — и всё в нем, вся поза говорила: можно дышать.

Сзади к нему бросилась девушка в униформе, бортпроводница, на её руках уже были хирургические перчатки из борта аптечки. Она быстра, решительна, в голосе сталь:

— Всё, дышите, сейчас… вот так…

Перевязала рану — крепко, чуть грубо, но со знанием дела. От неё пахло мятой и чем-то острым, лекарственным, из детства.

Парни затащили три тела террористов в хвост. Их движения были такими же отработанными, как во сне — необычайно точными, но с притяжением настоящей усталости.

Салон медленно приходил в себя: кто-то хватался за голову, кто-то беззвучно плакал, кто-то, наоборот, не шелохнулся вовсе.

Макс сделал едва слышимый вдох. В руке его сжалась женская ладонь.

Он повернул голову — та самая соседка, что ещё недавно вытирала слёзы, смотрела теперь на него с немой верой. На её лице было всё: и восхищение, и благодарность, и что-то почти религиозное — как будто перед ней был не просто выживший, а избавитель. Голубые бездонные глаза. Он в них теперь не тот трясущийся шакаленок, а гордый лев. Мужчина, если переводить на девчачий.

И вдруг сквозь плач и возгласы — напротив, через ряд — пожилая пара. Мужчина поднял голову, выудил в Макса тяжёлый, светлый взгляд и сказал отчётливо:

— Парень, ты откуда такой взялся?

В этот миг Макс не нашёл, что ответить. Он только кивнул — коротко, дрожащей головой, и в этой кивке была смута, стыд и запоздалое чувство, что настоящее испытание, возможно, только началось.

Марина.

Про полёт мы на самом деле почти не говорили. Сначала вообще было толком не до подробностей: его память держалась на честном слове, от силы на один день. Да и то не всегда. Иногда он мог утром узнать меня, а на завтраке уже снова вылавливать меня глазами, будто встретил впервые. Страшно было и ему, и мне. Потом, наверное, к счастью, “первый день” стал держаться с утра до вечера. На следующий день — опять сброс, всё повторялось заново: та же неловкость, тот же ритуал. Поэтому воспоминания о полёте повторялись едва ли не по сценарию: “Самолёт. Сел. Кажется, даже дремал. Потом — шум, паника, пилоты уже мертвы… девушка рядом нервничает… страх, террористы, борьба, боль под рёбрами, кабина, огни, штурвал, посадка. Потом ничего…”. Словно тест по сценарию фильма «Бриллиантовая рука», где почти слово в слово «поскользнулся, упал, очнулся – гипс».

Просила его хоть раз попробовать вспомнить детали — лица, одежду, может быть, запахи или цвет волос у стюардессы, которая бинтовала ему бок… Он только качал головой: «Пожилая пара помню. Остальное как в тумане. Может, ещё кто был, но всё размыто\».

А я — вроде бы и хотела “докопаться до истины”, но видела: главное тут не в деталях, а в том, что с каждым днём он может задерживать в памяти чуть больше обычного — и даже быть мной довольным.

Когда спрашивала, как он сумел справиться с тем террористом — строить такой план, не струсить, получить ранение…

Он только:

— “Да это от страха всё, не герой я, просто иначе не вышло бы. Лучше пять минут страха, чем ужас без конца”

И было в этом что‑то одновременно трогательное и совершенно настоящее. Особенно когда после таких разговоров он смущался, становился тихим, милым, и в эти моменты его хотелось обнимать и смеяться, потому что был он не героем, а чудом. Для всех в том самолете. И для той неизвестной девушки тоже.

Наверное, именно тогда я и поняла: жить в первом дне с ним — не испытание, а мой собственный рецепт счастья. Даже если детали не складываются в прошлом, у меня всегда было главное — он рядом, пусть для него и всего лишь до вечера.

Глава 1.

В кабине Боинга было полутемно и слишком строго: на потолочной панели ярко светились кнопки “LANDING LIGHTS”, “SEATBELT”, зелёные, желтые, красные лампочки мигали в унисон со слабым жужжанием вентиляторов. В динамике между фоновым жужжанием иногда голос с механическим спокойствием:

— One thousand…

Макс выдавливает ладонями штурвал, чувствуя под кожей каждый миллиметр движения. На основном полетном дисплее стрелка вертикальной скорости скачет между -700 и -600 футов в минуту. На навигационном локалайзер держится строго по центру, по курсу 324. Шасси уже выпущены, “три зеленых”, автотормоза выставлены на две палки. По привычке Макс бросает взгляд на панель индикаторов полета — всё горит в щадящем режиме.

Всё кажется настоящим — даже ремень давит по-настоящему, а в сосудах стучит не обычное волнение, а смесь страха и восторга.

— Five hundred…, — отсчитывает автопилот голосом, который не терпит самодеятельности.

В правом кресле послышалось недовольное сопение, но вдруг кто-то хмыкает, подтрунивает:

— Макс, следи за вертикальной! Если сейчас плюхнешься пузом перед полосой — все окрестные коровы лопнут от смеха, отвечаю.

Инструктор Андрей привычно отслеживает взглядом, но не вмешивается.

— Всё штатно. “Выравнивание” — за 30 футов, все по плану, — бормочет Макс, словно тренируется перед настоящей посадкой.

Инструктор поддакивает:

— Держи нос ровно, не подсекай, не раньше трёх-пяти футов. Только не тяни вверх — вот где теряется весь смысл мужского штурвала…

Макс посмеивается:

— Всё по боинговскому: выравнивание делаем руками, трогаем штурвал, а не палку на Эйрбасе...

— Вот-вот! — доволен инструктор.

— Two hundred…

— One hundred…

— Fifty…

— Thirty…

— Хорошо, flare только не раньше времени! — чуть жёстче подсказывает инструктор.

— Twenty…

— Ten…

Макс Реверс зеленый”, “спойлеры сработали”, легкий рёв системы. Колёса ложатся в виртуальную бетонку с мягким бум. “Автопилот off”, скорость — реверс, тормоза.

Всё отключается быстро. В кабине теперь только тишина и тугая радость, как после школьного экзамена — выжил, посадил, не опозорился.

— Ручной тормоз включен! — устало, почти по чек-листу, выдыхает Андрей.

Кабина стихает, весь пейзаж за окном замедляется, блики полосы бегут в сторону, будто дать ему время прожить момент до конца.

Макс чувствует, как дрожат пальцы, уходит разом весь липкий страх. Всё получилось — не красиво, но коровы остались грустными, про себя ухмыльнулся Макс.

Инструктор хлопает по плечу:

— Хорош, командир. Плавно, аккуратно. Может, и получил бы четыре с плюсом на реальном стаже. Вот так и гуляют взрослые мальчики. На самом деле погодку я тебе выставил дерьмовенькую. Так что реально красавчик!

Макс улыбается медленно — детский восторг не отпускает минут пять. Он держит обе руки на штурвале до упора, левой продолжает по инерции поглаживать кнопку триммирования, даже когда всё позади и уже выключено, Андрей открыл двери кабины.

— Что, снова запишешься? — усмехается инструктор.

— Как только выгоните, — честно отвечает Макс, считая зелёные лампы на выпуск шасси и снова пробегая глазами остальные лампочки на панели.

На выходе вновь бросает взгляд назад: кабина будто застывает на глазах, лампы подёргиваются в панелях, а сердце работает без всякой тренировки уже по-новому. Всегда мечтал — и, кажется, только сейчас это правда.