- -
- 100%
- +
Об этом нельзя забывать. Никогда. Никому. И поэтому…
– Лето должно быть вечным, – тихонько пожелала Алера, подставляя лицо еще жарким солнечным лучам, которые даже сквозь закрытые веки светили ярко-ярко.
– А еще молодость. И деньги.
Алера чуть вздрогнула от неожиданности, но глаз не открыла. Подвинулась на крышке погреба – больше для порядка, из вежливости: большая она, эта крышка, места хватит.
Элай сел рядом и беззастенчиво забрал кружку у Алеры. Алера для разнообразия не лягнулась в ответ и не дёрнула эльфа за ухо.
– Зачем тебе вечное лето? – спросил он, в два глотка допивая молоко.
Алера придвинулась к Элаю, чуть развернулась, подтягивая ноги, оперлась о его бок спиной и мотнула подбородком – на весь мир разом.
– За всем за этим.
– Чем осень хуже? – Элай поерзал, усаживаясь поудобней.
Алера выпрямилась, и эльф, только нашедший точку опоры, чуть не грохнулся навзничь.
– Ты что?! Это же осень! Она холодная, мокрая и мерзкая! А за ней зима придет, она еще хуже!
– Осень красивая, яркая. И зима красивая. По-своему.
– Они мертвые! – припечатала Алера.
Элай пожал плечами: мертвые – значит, мертвые, что толку спорить с тобой?
Алера вздохнула.
– Осенью мы почти ничего делать не сможем. Вот только стоит дождям зарядить – все, считай, сели на лавки аж до тепла. И чего хорошего, а?
– А плохого что? – снова пожал плечами Элай. – Светает поздно, темнеет рано, можно спать… Спать и спать…
– Спать и есть, – передразнила Алера. – Два дня кряду, три, десяток, сотню!
– Здорово, правда?
– Тебе нужно было котом уродиться. Спал бы на печи и в ус не дул.
Элай почесал нос.
– Это у хороших хозяев. А плохие б заставляли мышей ловить.
Некоторое время они молчали. Алера жмурилась на солнце, Элай выбирал из зеленой еще травы пожелтевшие листья, которые успели налететь со старой, непонятно что делающей в саду березки. Наверное, давным-давно Орим просто пожалел пилить редкое деревце, каким-то чудом проклюнувшееся в царстве ягод и фруктов.
– Смотри, Аль, с макушки желтеет, весна будет ранняя, – заметил эльф, мимолетно оглядев дерево.
Алера открыла один глаз, поглядела на березу неодобрительно: желтеет она, тоже еще.
– Что мы будем делать осенью? И зимой?
– То же, что всегда делали.
– Мы никуда не сможем ходить...
– Сможем. Просто нам будет лень.
– Да и некуда почти будет. И дальше Лирмы не выйти.
– Тебя с каких пор это беспокоит вообще?
Алера замолчала. Нет смысла жаловаться эльфу на уходящее лето. Как и на что бы то ни было иное.
– И в Мирах будет зима, – все-таки добавила она просто потому, что сегодня совершенно не способна была страдать молча. – А мне теперь нужно очень много утешительных Кристаллов.
– У тебя полная каморка Кристаллов, – эльф взъерошил Алере волосы, – ты можешь насыпать их полный таз и утешительно плавать в нём.
– И мы всё ещё не придумали, как перебраться через мирские горы!
– Ну, вот и будет куча времени на придумки, – беспечно отозвался эльф и вытянул босые ноги, зарылся ступнями в суховатую, жесткую уже траву. – Если тебя совсем тоска заберет, так ты скоротаешь зиму, прорубая сквозной ход в горах. А пока можешь потратить время на что-нибудь другое.
– К примеру?
– К примеру, Шисенна тебя искала.
Алера помялась: совсем ей не хотелось уходить из желтеющего сада и прозрачно-солнечного утра, от теплого бока Элая и той особенной ворчливой теплоты, которая появлялась теперь в его голосе, если они оставались наедине. Алере все время казалось, что она вот-вот скажет или сделает какую-нибудь глупость, которая эту теплоту спугнет.
Но раз Шисенна ее искала, значит… значит, её в очередной раз допекло.
Сердито засопев, Алера все-таки поднялась на ноги, отряхнула штаны, перекинула на спину растрепанные волосы и порядка ради спросила Элая:
– Пойдешь со мной?
Эльф мотнул головой, да иного Алера и не ждала: в дом, где он вырос, и где теперь жила Шисенна, Элай после возвращения из Тамбо зашел лишь один раз. Чтобы собрать вещи и уйти, не оглянувшись.
***
Во время давешнего путешествия Тахар всё подшучивал над друзьями: дескать, вернутся домой и застанут там целый выводок маленьких эльфят – никто всерьёз не думал, что Анаэн в самом деле переедет в дом Орима во время их отсутствия. Но она переехала.
Не то чтобы Алера возражала: тётка Элая с детства была и ей вроде родственницы, да и сама Алера в немалой степени способствовала её сближению с дедом… но получилось, что вернулась она в какой-то другой дом, уже не очень свой. На задумчивый взгляд внучки Орим смущенно развел руками и сбивчиво заговорил про годы, которые идут, и про вдовство, которое дело давнее, и про женскую руку в доме, и еще про всякое такое, ожидаемое и оттого неловкое. Алере хватило ума и почтительности, чтобы смолчать, да и невозможно было возражать человеку, у которого так сияют глаза.
А кто от счастья не светился, так это хатник, Истри. Прежде ни одно сколько-нибудь важное событие не обходилось без него, теперь же он нечасто показывался на глаза, а при Анаэн – и вовсе никогда, и в целом стал мрачнее и молчаливее. С кухонных полок Истри перебрался в каморку Алеры, устроил себе там гнездышко из старых шапок и проводил большую часть времени, дремая или мастеря обережных куколок, разделочные досочки и другие мелочи. Истри, забившийся в каморку, расстраивал Алеру, да и Орима расстраивал тоже, но сам хатник на попытки его растормошить только отмахивался и говорил, что старый он стал уже и только рад, что есть кому взять на себя заботу о его семействе.
Анаэн ощущала перед Алерой неловкость: вселилась в дом в ее отсутствие, словно нарочно подгадав такое время, втихушку. Пусть Алера уже не очень нуждалась в каком-то там внимании и тем более присмотре и, конечно, она была молчаливо рада, что теперь есть кому заниматься домом – по доброй воле и бесплатно (впрочем, Шисенне, Алера все равно продолжала приплачивать за помощь, чтобы не чувствовать себя хрюшкой перед Анаэн)... Но всё равно дом стал теперь другим, и дедушка стал другим – да, не хуже, а очень даже лучше прежнего, но всё равно.
Перед Элаем Анаэн никакой неловкости не ощущала: по эльфийским меркам он уже года два как должен был считаться полностью самостоятельным, а на деле, кажется, и вовсе никогда особенно не нуждался во внимании и хлопотании, даже во времена своего беззубого младенчества. Однако Орим предложил Элаю переехать в свой дом следом за теткой, и Элай, пожав плечами, собрал вещи и действительно переехал. Зачем оставаться одному в опустевшем доме и единолично возиться с уборкой? На подобную дурь, как заявил Элай, во всем Идорисе только Тахар и способен.
Анаэн, хотя и знала, что Элай не пропадёт, вздохнула с облегчением, когда он вновь оказался у нее под боком. Алера сильно подозревала, что Анаэн на самом деле беспокоилась не об Элае, а о доме.
С куда большей охотой Анаэн месяц назад доверила родные стены Шисенне, когда та осталась без крыши над головой. Молодая эльфийка встала перед выбором: или переселяться в одну из общинных изб, где обитают лентяи и обездоленные всех сортов, или проситься к кому-нибудь из знакомых. Те бы, конечно, не отказали предоставить Шисенне кров, но с радостью ли и надолго ли?
Тут-то Анаэн и решила вопрос, пустив Шисенну жить в пустующий дом. Разумеется, временно, пока он не понадобится кому-нибудь из семейства, но все понимали, что это «временно» может длиться почти бесконечно долго. Все, кроме самой Шисенны, которая все ломала голову над тем, как бы обзавестись собственным жильем, которого у нее никогда не было.
– Ты пойми, Алера, – растолковывала старшая подруга, – у меня же никогда своего дома не было. Росла у отцовской родни, замуж рано вышла, только чтоб от той родни сбежать. Так и у мужа в дому своей не стала, а теперь и вовсе видишь как – взяли и выставили вон, словно мышь из сеней выкинули. Ведь десять лет одним домом прожили! – голос Шисенны звенел возмущением. – Детей ему не родила, видишь ли, сколько они с меня крови выпили из-за этого, сколько попрёков и гадостей наслушалась! Ох, Алера, я ведь никогда не была хозяйкой своего дома, крыша над головой всегда была чужая. А как хочется знать, что дом – мой, что никто меня не выставит, что никто не станет поучать, как вести дела и…
Алера сочувственно кивала, хотя разделить чувств подруги не могла. У нее-то собственный дом был всегда, уютный и надежный, неизменный, и мечталось Алере о вещах куда более захватывающих, чем возможность гнуть спину на родном, а не чужом огороде.
Впрочем, впервые задумалась она, если бы этого огорода не было никогда – наверняка другими были бы желания. Как вообще чувствует мир человек, не имеющий такого места, куда можно вернуться, где ждут, где становится спокойней и легче на душе, какие бы горести ни терзали сердце?
Десять дней назад Шисенна приняла, как ей казалось, замечательное решение: взялась досматривать старенькую бабу Наню, которая обещала оставить названным родственникам свой дом взамен на заботу о ней до самой смерти. Бабке было уже под девяносто, и от неё как раз сбежал очередной названый родственник – третий, четвертый? Сначала каждый брался за дело с душой, движимый состраданием к одинокой старушке пополам с желанием получить в наследство ладный домик и просторное подворье. Через несколько дней от сострадания мало что оставалась, потому как Наня выматывала душу названым родственникам без всякого стеснения, и никто из них долго не выдерживал, заявляя, что это не старуха нуждается в заботе и помощи, а всякий человек, который приближается к ней ближе, чем на полперехода. И, дескать, крови она пьет столько, что для утешения не хватит дома, подворья и садика – размах, мол, у неё на целый хутор, а то и небольшую деревеньку.
Но Шисенна была исполнена решимости.
– Что она опять натворила?
Эльфийка как раз заканчивала мести полы, злобно шворкая метлой по углам. Услыхав голос Алеры, Шисенна отшвырнула метлу, аккуратно оправила складки на легком цветастом платьице, вскинула руки, словно призывая Божиню в живовидцы.
Алера несколько вздохов смотрела, как эльфийка потрясает поднятыми ладонями, выпучивая глаза на низенький потолок.
– Шисенна?
– В голове ж не укладывается! – гаркнула эльфийка, резко опуская руки и оборачиваясь.
Маленькая, тонкая, изящная, она вовсе не походила на существо, способное издать подобный рявк, и Алера от удивления попятилась. Шисенна выдохнула и принялась бегать кругами по кухне, сбивчиво выплескивая наболевшее:
– Творога ей… да разве ж я против? Но чтоб полдня сидеть, а потом спохватиться! Компотик смородиновый будешь? Я ж её сразу спросила: что делать-то надо сегодня, а то времени у меня только до заката – ха, только до заката! И мне налей. Так вот – до полудня я к ней пришла и сказала сразу: уходить мне надо будет, говорите сразу, чем помочь сегодня нужно! Ту чашку не бери, она треснутая. А Наня говорит – ничего не надо сегодня, ты посиди только со мной! Ну, сидели, говорили, а как я уходить собралась, так бабка и вспомнила, что сегодня позарез ей творога хочется!
От возмущения Шисенна чуть было не захлебнулась компотиком, и Алере пришлось долго стучать эльфийку по спине.
– Ну и что с творогом-то? Пошла бы к соседям да купила…
– Да она купленное не ест же! – взвыла Шисенна. – Кхе! Делать творог надо было, делать! Из молочка, которое прокиснуть еще толком не успело под окошком! Кхе-хе-кх-х, вот же ж. «И ту тряпочку не бери, а вот эту сперва сполосни, да не в той кадушке, а вот в этой! А в той ты тряпочкой воду испортила теперь, так что пойдешь к колодцу за свежей водичкой! А пока молоко в семь крыночек разливай, да не плеском, а по ложечке, да каждую ложку на просвет гляди, нет ли там волоска какого», а то здоровье бабкино бесценное от того волоска испортится навсегда как есть!
– Ох ты, конский хвост…
– И пузо того же коня! До самого вечера готовили молоко, в другую кринку по капле собирали! Посуды изгваздали столько, будто на всю Лирму пирогов наготовили, а не плошку творога для бабки! И хатница эта её, ну хоть бы как-то помогала, так даже не показывается, зараза эдакая! Ох, Наня из меня высосет всю кровь, вот до капли высосет же! Веришь, всю ночь не спала, верчусь и думаю: что она сегодня-то мне учудит, а?
Алера вздохнула. Предоставлялась очередная возможность сказать «Я ж тебе говорила», но таких возможностей она как раз не любила. Ну, говорила, и что?
– Шисенна, ты отказалась бы. К демоновой маме то наследство, а?
Эльфийка сердито отмахнулась.
– Свой дом мне нужен! Свой, понимаешь?
– Нет. Ты живешь одна тут, никто не поучает, никто не лезет. Какая разница, кому этот дом принадлежит, скажи мне?
– Такая! Никто не скажет, что придет в голову Анаэн через год или как жизнь изменится. Может, вдруг возьмет и не захочет, чтоб в ее доме кто-то жил. Или с Оримом у нее не сладится – вот и вернется к себе.
– Да все у них сладилось, не беспокойся!
– А вот Элай если женится – как думаешь, куда он жену приведет, в дом твоего деда потащит? Нет! Сюда он ее приведет! И мои глаза им тут ни к чему будут. Нет, Алера, свой дом мне нужен! Где буду спокойна, что никто не выгонит. Чтоб не бояться голову поднять и слово лишнее сказать. Чтоб знать: мое оно. Что ты кривишься, будто тебе чертополох в пятку впился?
– Да так, ничего.
– Охо-хо. Ничего, ну конечно, да. Слушай, Алечка, ты мне прекрати это, понятно? Сколько ты ни делай вид, будто ничего такого, я ж тебя знаю, уж я-то тебя знаю! Только эльфы с человеческими женщинами – они ведь никогда…
– Да что ты в этом понимаешь! – взъерошилась Алера. – Очень даже «когда» эльфы с женщинами, и все очень довольны, потому как… – она пошевелила губами, вспоминая, как говорила плетельщица из маленькой деревеньки: – потому как никаких неожиданностей с эльфами у нас не бывает, вот!
Шисенна всплеснула руками:
– Вы что! Вы что, с ним?..
– Ничего мы не с ним, – отрезала Алера, – и не будем мы с ним. И никуда он не женится, ясно тебе, если только не захочет сесть на лавку и больше никогда в жизни по Мирам не… Словом, бросай ты бабу Наню, Шисенна, никто тебя не выгонит из этого дома. А Наня уже скольких человек довела до того, что у них глаза дергаются, а? Хотя бы один выдержал её дольше, чем полмесяца?
Эльфийка упрямо потрясла головой и уткнулась лбом в сомкнутые ладони.
– Она ж не плохая на самом деле, Алера. Не злая. Просто чует, что жизнь от нее уходит, вот и блажит… и блажит, и блажит… убить ее охота временами, веришь?
– А то, – Алера поставила на стол чашку и хотела было что-то добавить, но тут в двери забарабанили, и почти сразу Шисенну едва не протаранил ворвавшийся в дом соседский мальчишка – чумазый, босой, с царапиной через всю щеку.
– Теть Шисен, тебя бабка Наня к себе кличет и помереть обещается! Ругается больно громко, все соседи сбежались, а другие бабки подле нее сидят теперь! Кричит, что нет тебя, негодницы, подле неё в сей тяжкий вздох!
– Раз кричит – значит, не помирает, – невозмутимо решила Алера и поднялась из-за стола. – Кажется, «теть Шисенна», покоя тебе не будет. Видишь, бабка подружек на обед созвала…
– На какой еще обед? – рассеянно спросила эльфийка, набрасывая на легкое платье платок и приглаживая волосы перед выходом.
– Который из кровушки твоей, – пояснила Алера и выскочила за двери, пока возмущенная Шисенна не вздумала в сердцах чем-нибудь ее огреть.
***
За время путешествия в Тамбо Алера привыкла, что друзья всё время рядом, и теперь была очень довольна, что Элай продолжает быть рядом, – пусть его близость частенько вызывала и чувство неловкости. В том числе и поэтому ей вдвойне не хватало после возвращения постоянного присутствия Тахара – ближайшего на свете друга и единственного, кто мог сглаживать неловкость, которая то и дело появлялась между ней и Элаем. Сама по себе появлялась, вдруг, ни с какими внешними событиями не связанная, повисала над головами, давила на уши, словно вода на большой глубине, делала томительно-тяжелыми слова и взгляды, и в такое время обоим мучительно хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь еще. Кто-нибудь очень близкий, всё понимающий без слов и дурацких вопросов, умеющий разрушать тяжелую тишину.
В один из дней, когда друзья валялись на берегу местной речушки и вроде как ловили рыбу, Алера в очередной раз завела разговор о том, что неплохо было бы и Тахару перебраться в дом Орима: он и Анаэн возражать не будут, а друзьям рядом привычно и удобно.
– Угу, – проворчал тогда Тахар, как раз успевший заглотить переданные Анаэн пироги с капустой. – Кто-о в доме Орима живет? Кто-о в деревянном живет?.. Это мы: добрый дедушка, внучка доброго дедушки, любимая тетушка доброго дедушки и любимый племянник любимой тетушки доброго дедушки. Еще одно слово – и дедушка перестанет быть добрым!
Элай поморщился, но не возразил. Швырнул в воду разваренную перловку, которую захватили на прикорм, улегся в тень ракиты.
Почему-то после возвращения из Тамбо они больше времени стали проводить вне Миров. Раньше сбегали туда при первой возможности, теперь же чаще выбирали укромные места в окрестностях Лирмы.
Едва ли Алера и Элай обратили внимание на то, что охотней стали проводить время в пределах Ортая, едва ли задумались над этим. Въедливый Тахар – тот, конечно, заметил, но помалкивал, только присматривался к друзьям внимательно и серьёзно. Пугают ли их Миры теперь, когда друзья поняли, сколько неизведанного таится за пределами хоженых мест? Когда они поняли, что запорталья могут быть лишь сенями в настоящий магонов дом, там, за высоченными горами? Или же друзья, увидев, как много интересного есть в родном крае, не спешили убегать через порталы, ожидая, что интересное начнет происходить вокруг?
Что-то поменялось после возвращения домой. Быть может, даже не из-за самих Миров и не самого путешествия, а чего-нибудь, осмысленного в нем или услышанного. Вот хотя бы от магистра Дорала. Про Раня и всякое другое.
Они только Ориму и Анаэн рассказали, что Рань жив, от остальных утаили, даже от головы деревни Хобура. И Орим ему ничего не сказал, и Анаэн тоже. И между собой они больше не обсуждали Раня – просто молчаливо оставили за ним право жить свою жизнь по собственным правилам и желаниям, даже если это означает считаться мёртвым. Для друзей, для тётки, для кузнеца Суджамма, у которого Рань трудился подмастерьем, для головы Лирмы Хобуруа…
Быть может, и не стоило им ездить в Тамбо. Не стоило знать, что друг детства ощущал себя рядом с ними настолько лишним, что предпочёл сбежать в Магическую Школу, заставив всех поверить в собственную смерть. Это знание вынуждало задавать себе очень много неудобных вопросов.
«Ему было трудно с вами. Всегда, и чем старше вы становились – тем ему понятнее было, что вас не четверо, дорогие мои, вас трое и один. Он устал от вашей снисходительности, от ваших ярких талантов, которые могли расцветать самостоятельно. От вашей близости друг к другу. Вы его подавляли, он чувствовал себя лишним и жалким, но у него никого не было, кроме вас!».
– Словом, нет, Аль, у меня не хватит нахальства свалиться на голову Ориму, – отгоняя мысли о Ране, заключил Тахар. – Да и ни к чему это. Хотите быть поближе – перебирайтесь ко мне, у меня вон целый дом пустым стоит, я только рад буду.
– А как рады будут все вокруг – словами не передать, – с чувством поддакнул Элай.
– Да они всегда зубоскалили и всегда будут, – отмахнулся Тахар.
– Это точно. Но одно дело – когда зубоскалят старухи, у них других радостей в жизни-то нет, они всегда о чем-нибудь визжат у тебя за спиной и показывают вслед всякое разное. Это не важно.
– Важно, что когда ты оборачиваешься – они улыбаются и молчат, – ухмыльнулась Алера.
– Потому как с тобой проще смолчать, чем бодаться, – закатил глаза Тахар.
Подруга скорчила ему рожу.
– Но вот если мы под одну крышу втроем съедемся, не разбавленные дедами и тетками – тут даже Хобур за язык схватится, – покачал головой эльф.
– Зачем за язык хвататься? – не поняла Алера.
– А чтоб мести им сподручней было.
Тахар перевернулся, подкатился поближе к удилищам, глубоко воткнутым в мокрый прибрежный песок, и пристально уставился на сосновые поплавки. Хорошая поклевка могла бы ловко перевести тему разговора, однако поплавки продолжали недвижимо лежать на водной глади, обозначая свое присутствие подвязанными гусиными перьями.
После возвращения друзья повсюду встречали неприязненные взгляды и поджатые губы старух, сиплые шепотки. Временами какая-нибудь бабка в голос начинала говорить о бесстыдных девицах, которые повсюду шатаются с двумя мужчинами, честного люда не таясь и неведомо чем с ними занимаясь днями и ночами. Алера на такое непременно огрызалась, всегда едко, временами злобно, иногда – смешно, и бабки сердились еще больше, и от этого другие односельчане тоже начинали посматривать на друзей косо: чего, мол, баламутите старух, они бы поворчали да унялись, а теперь, разъерепененные, будут цепляться ко всем, кто не вы, срывая свою обиду.
Солнечное пятно, щекотавшее Алере щеку, подползло к глазам. Алера зажмурилась, мотнула головой и перекатилась в тень ракиты, к Элаю, положила ему голову на живот.
Эльф привычно, для порядка, заворчал. Алера привычно не повела и бровью.
– С каких пор тебя заботят сплетни, Элай? – лениво спросила она.
– Не сплетни, – скривился тот. – Меня заботит гомон, который до небес поднимается и бренчит там, и тошнит там, иногда аж на улицу выходить не хочется. А если мы все вместе станем жить… Да каждый встречный будет к нам цепляться и объяснять всякие идиотские вещи, которые объяснять не надо. Каждый забудет, как долго нам торочили, что мы уже взрослые, и будет пытаться нас воспитывать… А я не хочу, чтобы ко мне цеплялись и мешали жить. Не хочу никому объяснять то, что его не колыхает. И точно так же я не желаю просто слать под бдыщев хвост каждого, кому просто любопытно, потому что слать придется весь поселок, и я не слишком мечтаю знать, удобно ли жить в поселке, где тебя все ненавидят.
– Рано или поздно им надоест, – ровным голосом произнес Тахар. – Или надоест нам…
– …и мы ясным полднем у общинного колодца устроим непотребства, чтоб хоть не зря шептались, – закончил за него Элай.
Тахар швырнул в эльфа верхушку камыша.
– Так и знал, – вздохнул тот.
– Скорее, наша злыдня допечет-таки какую-нибудь ворчуху до мозговой горячки, и тогда нас всё равно все станут ненавидеть по-серьезному.
Алера фыркнула.
– Что ты фырчишь? – строго спросил Тахар. – Кто тетку Лашу до сердечного припадка довел?
– Придуривалась. С сердечным припадком невозможно так орать.
– А не хамить ты не могла?
– Не могла!
– А баба Фадия?
– Так я молчала.
– А смотрела как?
– Молча!
– Зачем смотрела-то?
– Ну, она ж ко мне обращалась…
– А она Хобуру нажаловалось, что от твоего взгляда нахального у нее язык отсох, и вообще, что глаза у тебя нечеловечьи, и не иначе как в Тамбо тебя мавки покусали.
– А Хобур что?
– Сказал, что в Тамбо маги, а не мавки.
– Ну и чего тебе от меня надо тогда?
– Да ничего. Просто… – Тахар отвернулся. – Знаешь, и правда мне что-то вдруг разонравилось, что оно вот так, с таким всехним вниманием к нам и с предубеждением. Тревожно что-то сделалось.
– Ну так сделай этой тревожности подарок: не обращай на неё внимания.
Тахар обернулся к Элаю.
– А я что? – напрягся эльф. – Я тоже довел какую-нибудь тетку до Хобура? Я вообще от них держусь подальше, а если скалюсь на окружающих, так легонько, просто чтоб не слишком окружали. А если кто сам к окнам лезет – так с меня-то какой спрос?
Алера рассмеялась.
В тот вечер при виде белесого нечто, выплясывающего за пленочкой окна, Элай заорал так громко и такое плохое, что в кухню примчались все домочадцы. Само таинственное белесое за окном застыло намертво и принялось издавать квакающие звуки. Когда Элай и Орим выскочили во двор, икающее оказалось бабой Катией – предводительницей лирмских сплетниц; как объяснила сама баба, нимало не смутившись, она решила «впотьмах пошукать в окошках дырочки и поглядеть, чего там ваши молодые бесстыдники делают, когда без присмотру остаются».
Элай, услыхав это, расхохотался, а Орим от такой неприкрытой наглости настолько опешил, что лишь глазами хлопал, баба Катия же сплюнула досадливо и посетовала:
– Сглупила я, ну сглупила ж, надо ведь было в комнаты наверху глядеть, а не по низу шуровать! – и на том скрылась в сумерках, расстроенно и горестно причитая, и всем на полвздоха даже совестно стало, что бабка ничего интересного не увидела...
Конечно, можно было просто открыть сплетницам «великую тайну», которую они узнали в Тамбо от Дорала: через мирские порталы не могут пройти те, кто познал телесную любовь, и всякая сплетница может видеть: трое друзей продолжают носиться по Мирам, и это может означать лишь одно. Но... с чего им было оправдываться перед какими-то мерзкими ворчухами? Пусть себе думают что хотят!