Невыносимые. За порогом и дальше

Глава 2

Жизнерадостно хрупая яблоком, Тахар промчался по дому, дернул Алеру за одну из прядей, выбившуюся из собранных на затылке волос.

– Где наш ушастый друг?

– Наверху.

– Уже собрался?

– Не имею представления. Пойди и сам погляди.

– Аль?

– Лестница! Прямо! Перед тобой!

Алера отвернулась и с удвоенной яростью принялась обмахивать потолок от паутины, во все стороны полетела пыль, посыпался мелкий мусор, Тахар закашлялся, махнул рукой и ускакал наверх.

В Эллор они теперь ездили вместе. Сперва звали с собой и Алеру, но она уперлась намертво: не поеду ни в какое эльфийское обиталище, и без него в моей жизни есть отвратные вещи. Друзья поначалу всерьез не приняли, а когда поняли, что она в самом деле не поедет с ними – растерялись, не поверили, попробовали настаивать, потом даже немного обиделись и в конце концов поехали без неё.

Первый отказ списали на какую-то блажь «нашей злыдни», не к месту поднявшую голову. Второй – уже на обиду Алеры, потому как дулась она после их возвращения несколько дней. Словно не звали с собой и не уговаривали ехать, а втихушку сбежали под покровом ночи! Или словно после того, как она решила остаться дома, друзья тоже должны были отменить поездку – хотя Алера знала, что дереву Илфреда еще требуется присутствие Элая, и что не ездить в Эллор он не может.

Время шло, ветки для лука всё не было, и эльф всерьёз нервничал: придёт зима, дорог не станет, что тогда – начинать всё сначала по весне? Так там и времени не останется до праздника Вишни, до соревнования лучников в столице. Не с обычным же луком туда ехать?

С Элая сталось бы ещё в конце лета окопаться в Эллоре, прямо под деревом, если бы Старейший не убедил эльфа, что это бесполезно и даже вредно.

И вот теперь друзья должны были снова уехать на несколько дней – уже в третий раз после возвращения из Тамбо, и Алера всё гадала, как Элай поступит, если так и не получит свою ветку до наступления холодов. Наверное, со свойственной ему упёртостью, он попросту переберётся в Эллор на зимовье, да и Тахару вроде ничего не помешает присоединиться. Иногда Алера всерьез в это верила и молча страдала, забиваясь в свою каморку, а хатник суетился вокруг неё, причитая «Ох, до чего ж грустят эти негодники моё дите!», и бегал на кухню за отваром из смородинового листа…

Эльф и маг с грохотом ссыпались по лестнице, одинаково перехватили котомки, одинаково хмыкнули на раскрасневшуюся, мрачную, присыпанную паутиной Алеру, которая их словно и не заметила.

Тахар обнял подругу за плечи и чмокнул в щеку, Элай дернул ее за ухо, а потом они махнули руками, улыбнулись и скрылись за дверью.

Алера сжала в руках метелку, которой обмахивала потолок, сделала несколько медленных глубоких вдохов, уставившись невидящим взглядом в окно и спокойно, старательно сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом швырнула метелку на пол и рассказала ей всё что думает о зазнавшихся деревьях, их ветвях, бдыщевых хвостах и отвратительных эльфских обиталищах.

***

В этот раз, оказавшись в Эллоре, Тахар необычно много времени проводил в окрестностях деревни, что-то искал в густой траве, выковыривал из земли, придирчиво рассматривал корешки и листья сорванных растений, бормотал непонятное, что-то подсчитывал на пальцах.

Растения тут были самые обычные, чем они могли так заинтересовать Тахара – Элаю было непонятно. Тем более что в предыдущие приезды в Эллор Тахар вовсе не интересовался местными травами, а вот молодыми эльфийками – напротив, очень даже интересовался, причем с полной взаимностью. К примеру, юная красавица Нивиэн, жившая по соседству с домом, где селились Элай и Тахар, неизменно вертелась поблизости, заглядывала в гости с пирогами и вареньем, делая вид, будто приходит вовсе не из-за Тахара, а по-соседски навещает чету пожилых эльфов, хозяев дома. Но те лишь посмеивались понимающе: когда Тахара не было в Эллоре, Нивиэн отчего-то не прибегала к соседям каждый день.

Сам Тахар с одинаковым восторгом встречал и её, и любую другую эльфийку, пожелавшую заглянуть на огонек, с утра пораньше и сам уже носился по поселку со счастливой улыбкой и принимал участие во всех дворовых чаепитиях, в которых успевал.

– Делать тебе нечего, – зевал Элай.

Он просыпался поздним утром, когда Тахар уже забывал об утренних пирожках и начинал подумывать об обеде.

– Носишься вокруг эльфиек, как щенок вокруг цыплят. А на чей хвост щенку цыплята?

– Да ни на чей, – отмахивался Тахар. – Просто они же ведь такие… Ну, такие!

Элай фыркал. Тахар удивлялся:

– Вот почему ты сидишь с такой кислой рожей? Тебе не нравятся эльфийки? Ты что, идиот?

– Уймись, – вяло отбивался Элай. – Мельтешишь, как укушенный. Я ж говорю: делать тебе нечего, вот и носишься по округе с высунутым языком, смотреть противно, бэ-э. И зачем я тебя с собой таскаю?

– Это я тебя с собой таскаю, гриб ты плесневелый, тьфу, ведешь себя, как старик какой-то!.. А помнишь ту светловолосую милаху, которая как тебя видит – так и пытается плетень собою проломить? Она к нашим соседям ходит по утрам на чай!

– И чего?

– Йал… Йалэ..

– Поперхнулся?

– Йалэтиэнь ее зовут, вот!

– И поэтому я должен сделать что?

– Тьфу на тебя. Вокруг эльфийки, а ты сидишь тут с мятой сонной рожей. Кто ж тебе по душе тогда, а? Орчихи? Гномки?

– Таха-ар!

– Что?

– Иди подонимай кого-нибудь другого, а? Выучи еще пару имен посложнее. Я к дереву езжу, а не к эльфийкам. От дерева толк будет, а от эльфиек – нет, потому что сам знаешь, почему. Какой толк тратить время на то, чего не случится?

– Да ну тебя, честное слово! – сердился Тахар. – С твоим пылом только с деревьями и водиться!

– Давно ли ты сам стал таким пыльным, – фыркал Элай.

Когда восхищаться эльфийками Тахару надоедало, он начинал «донимать» эльфскую Старшую, Имэль, тысячами вопросов про устройство быта эллорцев и обряды исконцев. Старшей льстила дотошная пытливость Тахара, Имэль было приятно, что человек проявляет такой неподдельный интерес к эльфийской истории и обычаям – не в пример тому же Элаю, которого какие-то ветки интересовали куда больше.

Благодаря долгим обстоятельным беседам с Имэль Тахар теперь знал, отчего эллорские эльфы мельче своих оседлых собратьев, как гибко эльфы приспосабливаются к своему окружению, как они чувствуют магические истечения вокруг себя и отчего никогда не уезжают учиться в магические Школы…

Но в этот приезд Тахар едва удостоил взглядом Нивиэн, не помчался на чай поутру, не допекал Имэль и вообще перестал «носиться, высунув язык» по деревне – у него и впрямь появились дела поважнее. Он с таинственным видом бродил по округе и ковырялся в земле, то и дело сверяясь с потрепанной книжицей, которую таскал под мышкой.

– Это та книжка, что Дефара тебе подсунула? – допытывался Элай. – Это из-за неё ты так озаботился местными травами? И ты веришь этой штуке, ночнице? Поосторожнее с её книжкой, она может тебя укусить!

Но Тахар лишь отмахивался, огрызался с неожиданным для него раздражением и наотрез отказывался что-либо объяснять, так что Элай в конце концов плюнул и отстал.

…Он осторожно провёл пальцами по гладкому, будто полированному бугристому стволу.

– Здравствуй.

Черное дерево зашелестело буро-зелеными листьями. Качнулись прохладные тонкие веточки, пучками растущие на толстых гибких ветвях. Дотронулись до его лица, зарылись в распущенные волосы. Элай зажмурился. Он так и не привык к обманчиво-неловким движениям тонких ветвей – всё казалось, будто они примутся царапаться и тыкаться в глаза, хотя на самом деле они всегда были очень осторожны.

И еще с закрытыми глазами он лучше видел дерево.

Оно пело, молчаливо и задумчиво. В шелесте листвы, в движениях ветвей, в судорожном напряжении корней, вытягивающих из земли последние живые летние соки, звучала неслышимая постороннему музыка, особенная, немного грустная, изменившаяся с его последнего приезда. Осенняя.

Наверное, для чужака, для не-эльфа дерево вообще ничем не отличалось от других растений, помимо причудливой формы и угольной черноты коры. А Элаю оно позволяло услышать свой голос, оно признавало Элая, ждало его и встречало приветливо, почти игриво – насколько древнее растение вообще способно быть игривым. Но ветки не предлагало.

Чего-то он еще не понял, наверное. Чего-то важного, чтобы дерево окончательно приняло его. Быть может, права Имэль, быть может, он просто сам по себе – недостаточно такой, какой требуется, недостаточно доверчивый, чувствующий, открытый и всякая прочая ерунда.

Наверное, так и есть, подумал Элай, вслушиваясь в этот шелест, в шорох, в пение, и вдруг в голосе дерева он услышал ту же тоску, которая звучала недавно в голосе Алеры, когда они сидели рядом в желтеющем саду, и, когда он вспомнил Алеру, сами собой сорвались с языка слова:

– Лето должно быть вечным.

Тонкие ветви замерли. Потом нежно взъерошили ему волосы.

В ладонь ткнулась толстая гибкая ветка. Элай, боясь вдохнуть, осторожно провел по ней пальцами. Ветка была непослушная, вредная, холодная. Элай покачал головой. Вторая ветка. Сонная, вялая, равнодушная. Третья. Четвертая. Пятая. Теплая, сильная, звонкая.

– Эта.

Листья зашумели, стали шептаться, возбужденно, воодушевленно.

Элай открыл глаза, отступил на шаг. Дерево пело, танцевало, обещало, смеялось, отворачивалось, уходило, собиралось – всё одновременно и не двигаясь с места, только листья шелестели, словно от сильного ветра, и не в лад с ними суетливо качались тонкие угольные веточки.

У него будет новый лук.

***

Барбарисовое варенье получилось густым, красно-коричневым, даже на вид сладким. Напитавшиеся медовым настоем ягоды переливались на просвет, красовались тугими блестящими боками.

Алера медленно качнула таз, наблюдая, как густой сироп тяжелой волной переползает на другой край. Сама она варенье варить не умела и пробовала его только в гостях у эльфов или у Тахара – во времена, когда его родители еще не пропали. Мама Тахара готовила много разных варений – вишневые, абрикосовые, сливовые, яблочные, ежевичные, смешанные – такие густые, что можно было есть их ложкой. Анаэн же, напротив, варила их с целыми ягодами и прозрачно-густым сиропом.

Словом, варенье – это было, по мнению Алеры, не только невозможно вкусно, но и очень уютно, как тепло от печки в холодную зиму, как желтые отблески на потолке. И вот: сегодня в погреб составлены вишневые, яблочные, малиновые варенья, а в тазу остывает багряный барбарисовый сироп, и от всего этого должно становиться светло и спокойно на душе, но на самом деле горло ей грызет щемящее чувство заброшенности, в глазах щиплет, а стоит их закрыть – накатывает ужас, такой детский и глупый, до тошноты. И все эти чувства – они такие большие и страшные, словно на самом деле кругом остались лишь голые камни и затянутые паутиной стены, и совсем не верится, что настоящие не они, а таз пахучего варенья на столе и вычищенный к зиме, посветлевший, свеженький дом. Он был так светел и опрятен, что даже Истри с утра покинул свое гнездо в каморке и пробежался по столу, радостно приговаривая всякие обычные для хатника милые глупости.

Через открытое окно пахло крокусами, и этот осенний запах, смешиваясь со сладким ароматом варенья, тревожил еще сильнее.

Анаэн неслышно вошла, поглядела на Алеру, покачала головой, но промолчала, отвернулась к печи, загрохотала там чем-то. Алера вздрогнула, оставила в покое таз, села за стол, потерла лоб. Медово-ягодный сироп растекался ровной ароматной лужей, мягко охватывал бока барбарисин.

Эльфийка задвинула заслонку на печи, подошла к столу, поставила перед Алерой кувшин с мятным отваром и невозмутимо спросила:

– Чем ты так расстроена?

– Я не расстроена, – буркнула Алера. – Я зла. Всегда злюсь, когда они уезжают.

– Зачем ты злишься?

Девушка дернула плечом.

– С тем же успехом можно сердиться на погоду. Ты знаешь, что Элай не может не ездить в Эллор, пока не получит ветку для лука.

– Знаю. Но они могли бы… хотя бы сделать вид, что им не больно-то туда хочется.

Анаэн усмехнулась.

– Так ты злишься, что они уезжают отсюда или что уезжают туда?

Алера пожала плечами, снова взялась качать таз туда-сюда.

– Вы что, поссорились? Они разве не зовут тебя с собой, м?

– В этот раз не звали, – неохотно ответила Алера и оставила варенье в покое, выпрямилась на лавке, взяла кувшин с отваром. – Они уже поняли, что я туда не поеду.

– А почему не поедешь?

– Потому что я ненавижу Эллор и еженощно мечтаю, чтобы он провалился в какую-нибудь демонову задницу.

Эльфийка закатила глаза и тоже присела за стол. Алера мрачно цедила отвар, и лицо её было столь трагично, словно в чашке плескался смертельный яд.

– Девочка, что происходит на самом-то деле?

– Ничего особенного, Анаэн. Я просто не люблю, когда они уезжают. Они не должны от меня уезжать, ну что тут непонятного? Мне же пусто без них!

– Но с ними ездить не желаешь.

– Не в Эллор.

– И виноваты в этом они?

Алера не ответила. Анаэн покачала головой, взяла кувшин, налила отвара и себе. Заглянула в таз с вареньем.

– И ты, конечно, до полусмерти боишься этих поездок, как будто они могут передумать возвращаться, или как будто там может найтись человек взамен тебя, с которым они дружат с детства, да?

Алера снова промолчала. Эльфийка вздохнула.

– Девочка, на самом-то деле в жизни редко происходят по-настоящему плохие вещи. Все дело в том, как мы смотрим на то, что случается. Понимаешь?

– Понимаю. И что?

В самом деле – что плохого? Ничего. Ну, уехали. Ну, вернутся. И без них жизнь есть, и люди близкие окружают. Добра желают. А вот, к примеру, от того же Элая доброго слова не дождешься. Сложно вспомнить, когда такое слыхала в последний раз, да и был ли тот раз вообще.

Алера отодвинула чашку, потому что боялась, что швырнет её в стену, а следом швырнет таз с вареньем, а потом – стол, лавку и Анаэн. Весь этот домашний уют и доброе участие она не задумываясь сменила бы на одно присутствие друзей рядом. Даже если б Элай по обыкновению сыпал колкостями, не закрывая рта.

– Ты просто могла бы дышать поглубже и глядеть на происходящее менее напряженно, вот что.

– Нет, я не могла бы.

– Почему?

– Потому что мне смотрится вот так, Анаэн! Это мои глаза, и они видят именно это! Какой толк торочить себе, будто я смотрю на что-то другое, ты скажи мне! Я вижу вот это – огромную конскую задницу, а вовсе не полянку с розовыми бабочками, ну Анаэн же!

– Ты день за днем разрываешь себе сердце, хотя происходит полное ничего, – спокойно заключила эльфийка. – А если будешь так кричать, мне придется засунуть тебя в корыто с успокойными травками, как младенчика, пока ты не перебаламутила весь дом и ничего не сломала ему или себе.

Алера вспыхнула, опустила взгляд, придвинула чашку.

– Ты ходишь по дому с видом умертвия, у тебя такой взгляд, словно тебя каждый вздох разрывает на десять маленьких Алер, но ведь ничего, ничего плохого не случилось и не собирается! Что в этом за толк?

– Никакого.

Алера отвернулась к открытому окну, мрачно уставилась на желтеющую траву во дворе.

Клятое время. Все умирает. Высыхает, падает, истлевает, неизбежно и неумолимо, даже если и продержалось сверх меры долго, как лето в этом году. Быть может, так даже хуже – уходить, когда прошли все сроки, когда не осталось внутри ничего живого и сильного, когда ты выжат, высох, обессилен – как эта трава, что вот-вот распластается на земле, отдав неизбежному последние капли жизни.

– Что вам сказал в Тамбо этот маг, Дорал? – вдруг спросила эльфийка.

Алера вздрогнула: голос Анаэн показался ей слишком громким и колючим.

– Он ведь сказал вам что-то не только про Раня, но и про вас?

И как Анаэн умудряется произносить имя Раня таким ровным голосом? Словно она не вырастила их с Элаем, подкидышей, как собственных детей, и словно Рань два месяца назад не сбежал из дома, разыграв собственную смерть. Анаэн, кажется, вовсе не сердилась на него за это и не хотела обломать об него пару хворостин, хотя Рань обошёлся с нею совершенно по-скотски. «Нагадил в кормящую руку», – назвал это Элай, и точнее выразиться было невозможно.

– Дорал сказал, что мы безответственные и он нас не одобряет, – сказала Алера, потому что говорить про Дорала было немного проще, чем думать про Раня. – Поскольку мы носимся по запортальям, как подлетки беспутные, а ведь могли бы вместо этого нарожать кучу детей или хотя бы выкопать общинно-полезную яму. А самый ужасный из нас, конечно, Тахар, потому что всякий маг должен учиться в Школе и потом быть должным ей всю жизнь.

Алера уставилась в окно исподлобья, так хмуро, словно там стоял магистр Дорал и укоризненно вещал свои благоглупости.

– В общем, он не сказал нам ничего нового.

Анаэн поморщилась. Взгляд у неё был рассеянный, словно она спорила с каким-то мыслями внутри своей головы.

– А мне казалось, вы услышали в Тамбо нечто важное, что касается вас.

– Да много чего мы там услышали, – вяло отозвалась Алера.

Почему именно в Тамбо, спрашивается? Мало ли где они могли услышать что-нибудь важное! Анаэн задаёт вопрос так, словно их не месяц дома не было, а от силы полдня, словно кроме Тамбо не было ничего значимого и необычного в пути…

Да и почему бы ей так не считать, если Орима и Анаэн они не посвятили и в десятую долю своих приключений? Конечно же, им не рассказали, как на площади города Мошук Тахару под ноги вывалились мозги гнома из свежераскроенной головы! И как Алеру на тракте держал с ножом у горла разбойник, и как оборотень порвал лошадей, и друзья убежали от него в тролий лес Пизлык и выбрались оттуда только благодаря порталу в междумирье. Кто будет рассказывать такое родному деду или вот тётке? Не говорили им про встречу с ночницей Дефарой («я-не-демон-я-сберегатель»), которая стала им доброй приятельницей, и про смертного карлика из Кали, который ткнул Алере под нос дохлую крысу – предвестие гибели.

И про то, как Элай и Алера повадились спать под одним одеялом после Дня Яблока в Неплуже, и про то, как беспокоило это Тахара, а сами они делали вид, что ничего, ну вот совсем особенного не происходит. Они уже несколько лет делали такой вид, и всё с меньшим успехом.

Нет, деду и тётке рассказали только про безобидное. Конечно, бывшего наёмника Орима не провести простыми историями, он понимал, что путь до Тамбо не был пряничным, но в душу он не лез и не пытался выспросить больше, чем внучка желала рассказать. Она поведала про гигантское, до горизонта рыбное озеро Нинг, про необычную стеклянную посуду в Кали, начала было рассказывать про погребальный обряд в Эллоре, но тут Элай и Анаэн дружно шикнули на неё и сделали страшные глаза. Рассказала про то, что во многих местах уже давно нет призорцев: они отчего-то уходят в дриадский край Даэли. Рассказала про чудной южный и восточный Ортай, где почти нет порталов в междумирья, про закрытый город магов Тамбо и встречу с магистром Доралом, про своё удивление, когда оказалось, что Рань теперь учится в магической Школе…

– А, ну да, – Алера потёрла лоб. – Дорал рассказал нам кое-что, что касается нас.

Анаэн поставила локти на стол, чуть подалась вперёд, опёршись подбородком о переплетённые пальцы. Алера, опустив взгляд, ковырнула пальцем столешницу.

– Он сказал, что проход в Миры закрывается, когда… – краска медленно наползала на её щёки. – Что порталы в Миры открыты только… тьфу ты, только для тех, кто не познал мужчины или женщины.

Рассердившись на собственное смущение, Алера заставила себя положить руки на стол. Но посмотреть на Анаэн отчего-то было сложно, потому она стала глядеть в окно.

– Поэтому дедушка и Дорал могут просто смириться с нашей бестолковостью: теперь мы точно состаримся все вместе и не будем рожать никаких общинно-полезных детей. Нам без Миров не хочется… как-то.

Анаэн тоже молчала какое-то время, потом ворчливо заметила:

– И теперь тебе кажется, что вы связаны ещё прочнее, а тебя никто-никто не понимает так, как друзья, да? И что это ваше общее решение не должно оставлять места для других людей рядом с вами и никогда не должно разлучать вас даже на несколько дней.

Алера помотала головой: ничего подобного, дескать. Вышло неубедительно.

– Дорогие тебе люди рядом – это всегда очень важно, но есть кое-что поважнее. – Эльфийка положила руки на стол, внимательно посмотрела на них, медленно пошевелила пальцами. Пальцы были тонкие, с годами чуточку искривившиеся. – Да. В жизни любого человека, сколь бы он ни был открыт другим людям или же закрыт перед ними, у всех есть желание быть кому-то нужным – этого все хотят, поверь мне, даже сухари, подобные Элаю. Каждый должен знать, что он не один в целом мире, ему есть кому довериться, с кем поделиться, у кого совета спросить… даже если думаешь, что ничего ты не спрашиваешь и сам разберёшься во всем. Да и о ком заботиться – тоже.

Алера покосилась на эльфийку, но та на нее не глядела.

– И каждый время от времени остается один или же ощущает себя одиноким. Иногда кажется, словно мир выгорел, опустел, что это бесповоротно и навсегда.

Алера подумала, что, пожалуй, сей вздох она все-таки швырнёт таз в стену. Когда Анаэн заговорила, обида на друзей вскипела в Алере с новой силой.

– Но именно такие дни пустоты и одиночества – самые важные в жизни человека. Даже когда у него есть очень близкие люди, нет, – особенно когда такие люди есть! Только тогда ты понимаешь, что не слова и не действия других определяют твою жизнь и даже не твои собственные. А только лишь то, как ты воспринимаешь все вокруг. Твои мысли, слова, чаяния и поступки – они идут от этих восприятий и более ни от чего, это из них мы вяжем действительность вокруг себя, как паучки – свои паутинки. У каждого из нас – своя паутинка, и самое важное – оно в тебе. Это важно не только для тебя, это определяет и другое – кто ты для близких людей. И если ты попробуешь подняться над той бурей, что ревёт внутри тебя, то увидишь мир вокруг немного иным и поймешь о нем действительно важные вещи и вслед за этим станешь чуточку спокойней и мудрее.

Алера поднялась, пригладила волосы, заставляя себя двигаться медленно. Ей казалось, что одно резкое движение – и внутри неё сорвется та хлипкая преграда, которая мешает заорать в голос.

– Ты права, наверное, Анаэн. Просто я не хочу быть спокойней и мудрее. И я не хочу, чтобы было правильно. Я хочу, чтобы было хорошо. Не убеждать себя в этом, не заставлять себя поверить, а просто знать. И мне плевать, насколько это возвышенно и разумно.

Анаэн поджала губы.

– Пожалуй, больше толку было бы искупать тебя в успокойных травках, чем затевать сложные беседы.

– Быть может. Еще я хотела сказать тебе «Спасибо», но теперь почти передумала.

– Ах вот как! Значит, тебе все-таки стало легче? Хотя бы чуточку?

– Нет. Но все равно спасибо.

***

Шисенна грохнула на стол стопку мисок, которые как раз закончила ополаскивать, вытерла мокрые руки и уселась на лавку, сложив локти на столешницу. Глаза у нее были красными, лицо бледным.