В Тихом Омуте

Антон вывалился следом. Хмуро посмотрел на сырой спальник, который тащил за собой, и брезгливо швырнул его обратно в палатку.

— Всё, — категорично отрезал он.

— Что «всё»? — от сидения на корточках затекли ноги, и вопрос вышел смазанным.

— Я больше в походы ни ногой. До конца жизни.

— Ты заявляешь это каждый раз, — Яна уже стояла у своего тента. Собранная, аккуратная, с убранными в хвост волосами — казалось, жуткая ночь на подтопленном полу вообще никак на ней не сказалась.

— И каждый раз я говорю это на полном серьёзе, — буркнул брат.

— Ты то же самое говорил прошлым летом.

— Тогда тоже был тропический ливень?

— Нет, но тебя укусила оса.

— Всё равно. Контекст одинаково паршивый.

Никита вышел из палатки молча. Первым делом он замер и пристально уставился на тот участок побережья, откуда ночью исходил невозможный белый свет. Там не обнаружилось ровным счётом ничего странного. Просто пустой берег, изломанная штормом прибрежная осока да примятая дикая трава.

Полина появилась последней. Она застыла у самого входа и тоже устремила взгляд на поросший кустарником мыс. Долго, неотрывно. На секунду даже показалось, что она перестала дышать.

— Жрать охота, — Антон лениво почесал живот, оглядывая лагерь. — Яна, у нас из еды вообще хоть что-то уцелело?

— Ничего сухого, — ровным голосом ответила та. — Всё промокло насквозь.

— Идеальней некуда, — Антон попробовал примоститься на бревно, но оно было сырым, так что он сразу поморщился. — Предлагаю сворачиваться и валить завтракать в город. Прямо сейчас наберу Артёму, пусть подгребает на своей четырке.

Никита молча кивнул и выудил мобильник. Проверив сеть, он спрятал его обратно, а затем не спеша побрёл вдоль кромки воды, чтобы размять затёкшие за ночь ноги, как вдруг замер метрах в тридцати от наших палаток, неотрывно разглядывая прибрежные заросли осоки. Почти сразу же донёсся его голос:

— Эй, народ, притормозите. — Он махнул рукой, подзывая нас ближе. — Быстрее сюда, — скомандовал он, уже не оборачиваясь.

Мы цепочкой бросились следом.

В густой сырой траве лежал человек.

Он уткнулся лицом в грязь, одна рука была неестественно подогнута под грудь, вторая — безвольно вытянута в сторону. Мокрая, порванная штормовка, дорогие джинсы и явно импортные трекинговые кроссовки. Рядом в грязи валялся плотный плечевой кофр, из расстёгнутого кармана которого торчал какой-то сложный цифровой прибор.

Антон первым опустился на корточки:

— Он дышит вообще?

— Без понятия.

Брат осторожно потряс незнакомца за плечо:

— Эй! Паря, ты как? Слышишь меня?

В ответ — тишина.

— Переверните его, — глухо приказала Яна.

Никита и Антон аккуратно перекатили парня на спину. Лицо у него было совсем молодое, лет двадцати с небольшим, пухлое и покрытое свежими багровыми ссадинами от веток. Очки отлетели на полметра в сторону и сиротели в грязи, одно круглое стекло покрывала густая сетка трещин.

— Дышит, — Никита приложил пальцы к шее незнакомца. — Грудная клетка ходит. Пульс частый, но ровный.

— Слава богу, — выдохнула Яна.

— Так, народ, вызывайте скорую! Быстрее, с мобилы кто-нибудь! — панически крикнул Антон, оглядываясь на девчонок.

— Стой, — жёстко осадил его Никита. — Какая скорая в закрытую заповедную зону, идиот? Егеря первыми приедут и нас тут зароют за нелегальный лагерь.

В этот момент европеец распахнул глаза. Он принялся бешено, испуганно моргать, дико оглядываясь по сторонам, как человек, начисто потерявший пространственную ориентацию. Увидев наши лица, он судорожно глотнул ртутный озёрный воздух и открыл было рот.

— Where… — хрипло выдавил он. А затем перешёл на беглый французский, выплёскивая цепочку быстрых, абсолютно непонятных слов. Наконец он снова сорвался на английский: — Where is my team?!

— Егор, чё этот француз там лопочет? — Антон за рукав дёрнул меня.

— «Тим»... команду свою ищет, кажется, — с трудом выцепив знакомое слово из потока речи, отозвался я. — Группу вроде.

— Какая ещё группа?

Иностранец попытался приподняться. Никита аккуратно подхватил его под спину, помогая сесть в грязи. Парень застыл и уставился ровно в ту же точку на дальнем берегу, которую только что гипнотизировала Полина.

— They went into the water, — едва слышно прошептал он, и его затрясло. — All of them. They just… dead.

— Вотер... — уловил я одно из немногих по-настоящему знакомых слов из школьной программы. — Вода, кажется. Он говорит, они... в воде, — на последнем слове запнулся, не уверенный, что расслышал и понял правильно, но по тому, как исказилось лицо бельгийца, сомнений уже не оставалось. — Мертвы, наверное.

— Кто ушёл-то?! — Антон окончательно побледнел.

— Экспедиция его научная, наверное, — угрюмо отозвался Никита, чей взгляд косился на сломанные очки иностранца и эмблему на его куртке. Сам он тоже напряжённо всматривался в тёмную озёрную гладь.

— Something took them, — чужеземец мёртвой хваткой вцепился в рукав Никиты. — I couldn't stop it. I tried but my fingers… I couldn't…

Разобрать его сбивчивую речь уже не получалось, но отчаянный жест говорил сам за себя. Он осёкся, захлебнувшись воздухом, и снова провалился в немой, остекленевший ступор, уставившись на воду. Полина на краю поляны замерла натянутой струной, зеркально повторяя его позу.

Никита на секунду зажмурился, сбрасывая оцепенение, а затем резко открыл глаза. На его лице проступила глухая, леденящая душу сосредоточенность.

— Никакой скорой, — жёстко отрезал он, глядя на Антона. — Яна, звони отцу. Прямо сейчас.

Яна уже набирала номер, отступив на пару шагов к соснам. Разговор вышел коротким: она ровным голосом доложила, что на Миасово нашли истощённого, не говорящего по-русски иностранца, что скорую вызвать нельзя — территория закрытая, и что нужна его помощь. Судя по тому, как быстро она закончила разговор, майор не стал тратить время на расспросы.

— Едет сам, — сказала она, убирая телефон. — Сказал ждать здесь и больше никому не звонить.

Внимание по-прежнему намертво приковывал иностранец, но его собственный взгляд был упрямо направлен в заповедную сторону. Как будто на противоположном берегу велось судорожное предрассветное сканирование. Или поиск кого-то конкретного.

Руки непроизвольно вскинули камеру, переводя объектив на водную гладь. Там, на заповедной стороне, колыхался только туман. Белый, плотный, утренний — под бледным сиянием рассвета он медленно растворялся рваными грязными лентами над макушками сосен.