- -
- 100%
- +
За завтраком тётя Лена почти не разговаривала. Молча расставила тарелки, села напротив и принялась медленно пить чай, спокойно изучая каждого из нас. На Полине её взгляд снова задержался.
— Ты сегодня домой, Полин? — спросила она.
— Нет, мы на озеро.
— Мать-то в курсе?
— В курсе.
Тётя Лена молча кивнула, поднялась и отнесла свою чашку в раковину.
— Никита, — позвала она, не оборачиваясь.
— М-м?
— Возьми фонарь. Нормальный, тяжёлый, а не свои телефоны.
— Мам, да зачем...
— Никита, — повторила она с нажимом.
Из коридора она вернулась с массивным металлическим фонарём на толстых батарейках. Положила его на стол прямо перед сыном.
— И наберите мне, как обустроетесь на берегу.
— Наберём.
Она пристально посмотрела на него — всего секунду, не больше — и ушла к себе. Никита покрутил увесистый корпус в руке и молча спрятал на самое дно рюкзака.
На финальные сборы ушёл целый час. Антон в последний момент вспомнил про забытый спальник и умчался домой, а Яна методично сверяла вещи со списком, заранее вбитым в телефон. Полина справилась быстрее всех — закинула в полупустой рюкзак только ветровку и зубную щётку.
— Это все твои вещи? — любопытство смешалось с беспокойством при взгляде на её тощую сумку.
— Мне хватит.
— Ночью у воды окоченеешь.
— Не окоченею, — она уверенно затянула лямки. — Июнь на дворе.
Из города выехали в половине двенадцатого. Педали крутить не пришлось — до Миасово было больше двадцати километров по трассе. Антон умудрился подпрячь своего старшего приятеля Артёма на серебристой «четырнадцатой».
На заднее сиденье и в багажник кое-как втиснулись вчетвером, а меня как гостя усадили вперёд. За рулём сидел тот самый нескладный Тёма — тощий, сутулившийся даже сидя, будто кабина была ему мала. Восемнадцать лет, а держался за руль так, словно от этого зависела вся его репутация. Из хрипящих динамиков качал пацанский рэп, и Тёма старательно, чуть невпопад мотал головой в такт, то и дело трогая языком брекеты.
— Ну что, челябинец, как тебе прокачка? — крикнул он, перекрикивая басы. — Наклейку сзади видел? Сам клеил. Батя, конечно, не в восторге, но красиво же.
Антон сзади только понимающе хмыкнул, подыгрывая его напускной уверенности, а Никита демонстративно отвернулся к окну. Скоро ровный асфальт сменился ухабистой грунтовкой, которая вскоре и вовсе превратилась в разбитую глубокую колею. Машину ощутимо трясло, пластиковая панель дребезжала.
Полина всё это время неотрывно смотрела в боковое стекло, за которым бесконечной серо-зелёной стеной мелькали сосны.
— Ты реально кучу раз тут бывала? — вопрос вырвался сам собой, стоило повернуться к ней на пассажирском сиденье.
— Да, — не оборачиваясь, ответила она. — На автобусе до Карасей, до нашей деревни. А оттуда уже пешком через лес. Это совсем недалеко от нашего дома.
— И сколько топать?
— Минут сорок примерно.
— Сорок минут? — Антон сзади аж присвистнул, подавшись вперёд между сиденьями. — Одна? По лесу в сумерках? Ну ты маньяк, Полина. Там же кабаны пешком ходят.
— И волки, — глухо добавил Никита, даже не поворачивая головы. — Мужики сказывали, зимой стаю у лесопилки видели.
— Зимой, — спокойно парировала Полина, наконец оборачиваясь. — Сейчас июнь. Волкам есть чем заняться.
— Вообще-то, ходить одной по неосвещённому лесу в приграничной зоне заповедника — это как минимум безответственно, — подала голос Яна из своего угла. — Мало ли на кого там можно наткнуться.
В голове от этой дискуссии сразу включились челябинские масштабы. Сорок минут в одиночку через глухую уральскую чащу. В городских мыслях это прочно ассоциировалось с жуткими сюжетами из «Криминальной России».
— И тебе вообще не стрёмно? — удивление сдержать не удалось.
Полина посмотрела прямо на меня как на дурака, но без всякой злобы:
— Нет. Там абсолютно не страшно. Я знаю там каждое дерево. Каждый поворот и каждую кочку. Когда досконально знаешь место, страх пропадает.
— Чётко сказано! — авторитетно заявил с водительского места Артём, решительно переключая передачу. — Чисто пацанский расклад. Знание — сила, ёптыть.
Наконец машина с диким хрустом замерла у самой кромки берега. Музыка смолкла. Мы вывалились из душного, пропахшего бензином и дешёвыми чипсами салона на свежий воздух.
Миасово разительно отличалось от огромного Тургояка. Оно было заметно меньше, зажато со всех сторон плотным лесом и казалось пугающе тёмным. Вокруг стояла мёртвая тишина. Ни единого всплеска, ни шуршания птиц — лишь слабая, ленивая рябь у берега едва заметно нарушала это безмолвие.
Антон по-хозяйски огляделся по сторонам:
— Нормально. Глухомань то что надо.
— Слишком тихо, — поёжилась Яна.
— Наоборот, отлично, что никого нет, — отрезал Никита.
Полина уже уверенно зашагала вдоль побережья. Она не стала ждать, пока компания разберёт шмотки, а просто двинулась вперёд, точно зная свой маршрут в обход официального кордона.
— Погнали за ней, — скомандовал Антон, закидывая рюкзак на плечо.
Мы цепочкой потянулись следом, продираясь сквозь прибрежные заросли кустарника по едва различимой, заросшей тропе. Метров через двести Полина наконец остановилась.
Перед нами открылась небольшая, скрытая за деревьями поляна у самой воды. Сосны окружали её ровным кольцом, оставляя пятачок открытого неба над головой. Посредине чернело старое, обложенное крупными булыжниками кострище.
— Мы на месте? — уточнил Антон, сбрасывая тяжёлую ношу.
— Да, сюда, — кивнула Полина.
— Сама это кострище соорудила?
— Нет, оно тут давно, от браконьеров осталось, — она аккуратно поставила свой полупустой рюкзак на траву. — Я просто знаю, что эта поляна здесь есть. Егеря сюда редко заглядывают.
— Но костёр всё равно палево, — глухо буркнул Никита, осматривая скрытый пятачок. — Если дым увидят с вышки, оштрафуют по полной. Придётся жечь аккуратно.
Началась расстановка лагеря. Антон ожидаемо запутался в кольях, и Яна молча отобрала у него детали, чтобы собрать всё как надо. Никита ставил свою палатку вообще без инструкции — сразу видно, походного опыта у него хватало.
Полина в сборах не участвовала. Она просто сидела на поваленном бревне у кострища и гипнотизировала воду. Подошёл и примостился рядом.
— Ты всегда именно на эту поляну сбегаешь? — сорвался негромкий вопрос.
— Иногда, — тихо ответила она. — Когда нужно просто побыть.
— Побыть — это от чего-то или для чего-то?
Полина задумалась на секунду.
— От, наверное, — произнесла она. — И для. Одновременно.
Уточнять, от чего именно она бежит, желания не возникло, а сама она развивать тему не захотела.
За спиной Антон продолжал что-то увлечённо доказывать Яне, та отвечала сухо и коротко. Никита уже вовсю собирал сушняк вокруг поляны. Солнце стремительно тонуло за горизонтом. Водная гладь потемнела, наливаясь у берегов густой, почти угольной чернотой.
— Красиво здесь, — признал вслух.
— Да, — Полина ответила просто, без лишних восторгов.
Никита разжёг костёр — умело, с первой же спички, и сразу плюхнулся на брёвна рядом. Вскоре Антон с Яной добили свой квест с тентами, и на поляне наконец воцарился долгожданный покой.
Стемнело мгновенно. Небо над Миасово очистилось, и в какой-то миг над нашими головами разом рассыпались миллиарды ярких звёзд.
— Вот про это я и говорил, — нарушил молчание Антон.
— Про что? — последовал вопрос.
— Вот это и есть — не скучно.
Яна задрала голову вверх и коротко кивнула. Для её строгого характера это было равносильно высшей похвале. Никита подбросил в пламя толстый сук, и сноп золотистых искр с треском взмыл к сосновым кронам.
Полина неотрывно наблюдала за озером. А потом резко повернулась — впервые за вечер сделав это сама, без всякого повода.
— Ты сейчас нажмёшь на запись? — спросила она.
— Нет. Я спрятал аппарат в сумку.
— Зря. Доставай, можешь снимать. Тут сейчас... по-другому всё. Совсем не так, как днём.
Руки послушно выудили камеру. Объектив навёлся на бушующий костёр, на воду, поймал отражение звёзд в небе. А потом фокус плавно перевёлся на неё. Полина не отвернулась и не спряталась за волосы.
Мы сидели так долго. Жар от костра приятно согревал, Никита бдительно следил за углями и вовремя подкидывал дрова. Тьма вокруг с каждым часом становилась всё плотнее и вязче: глухой бор подступал с трёх сторон, а с четвёртой дышало прохладой чёрное озеро. Тяжёлый металлический фонарь лежал под рукой у Никиты, но зажигать его никто не хотел — всем вполне хватало бледного колеблющегося света, исходящего от догорающих поленьев.
Первым тишину нарушил Антон.
— Слышали историю про дом на Карла Маркса?
— Не-а, — отозвался из своего угла у костра.
— Стоит там один заброс. Старый, ещё советских времён. Говорят, в восьмидесятых там жила обычная семья: муж, жена и двое детей, — Антон намеренно говорил медленно, выдерживая театральные паузы. — И вот однажды ночью они все пропали. Будто испарились. Ужин на столе остался, вещи на вешалках, входная дверь настежь. До сих пор ни единого следа. Дом так и пустует, местные туда ни ногой.
— Потому что он аварийный и вот-вот развалится, — приземлила его Яна.
— Или потому что до смерти боятся.
— Или потому что делать там абсолютно нечего.
— Яна, ну хорош.
— Что «хорош», Антон? Это же классическая городская легенда. Подобную чушь сочиняют про любую заброшку.
— Мне это сосед рассказывал, между прочим. Он сам тот дом караулил.
— И что же он там высмотрел?
— Да просто стены, — Антон пожал плечами. — Но клялся, что в окнах иногда мерцает свет. Глухой ночью.
— Это обычные бомжи.
— Яна!
— Бомжи, Антон, — спокойно и веско повторила она. — Самые обычные бродяги со свечкой.
Никита усмехнулся и подбросил в пламя сухую ветку.
— Твоя очередь, — он перевёл взгляд на Яну.
— У меня нет страшных историй.
— Все так поначалу говорят, — хмыкнул Антон. — А потом как выдадут.
— У меня правда ничего такого нет, — она плотнее подтянула колени к груди. — Отец дома подобные байки не травит. Твердит, что все эти ужастики — сказки для впечатлительных.
— Умный мужик, — признал Антон.
— Да. Умный.
— А сам он на службе сталкивался с чем-нибудь... из ряда вон? — негромко спросил Никита. — Ну, по линии полиции.
Яна выдержала долгую, тяжёлую паузу.
— Не распространяется, — тихо ответила она. — Про работу дома — ни слова. Но... — она на секунду запнулась. — Иногда он возвращается со смены, заходит на кухню и часами сидит там один в полной темноте. Даже свет не включает.
На поляне мгновенно воцарилось мёртвое безмолвие. Слышно было только, как трещит костёр.
— Вот это и есть по-настоящему страшная история, — едва слышно прошептал Антон.
— Это не история, — отрезала Яна, уставившись в землю.
Огонь уютно потрескивал, пожирая сушняк. Где-то в глубине заповедного бора надрывно крикнула ночная птица — один раз, затем второй, и испуганно смолкла.
— Мой черёд, — нарушил оцепенение Никита.
— Валяй, — кивнул Антон.
Никита перевёл взгляд на тёмную озёрную гладь и помолчал, собираясь с мыслями.
— Отец рассказывал, — начал он глухо. — Давно, я ещё мелким был. В Снежинске один мужик наткнулся ночью на странное свечение в лесу. Не фонарь, не фары машины — просто мертвенный голубоватый свет, висевший между соснами. Ну и пошёл посмотреть, дурак. Нашли его только через три дня, глубоко в чаще. Живого. Но он начисто лишился памяти. Вообще ничего не соображал: ни как ушёл со смены, ни где шатался трое суток, ни что там увидел.
— Обычная ретроградная амнезия на почве стресса, — заключила Яна.
— Может, и амнезия, — Никита неопределенно пожал плечами. — Но отец обмолвился, что в закрытых атомных городах такое периодически случалось. Люди натыкались на что-то в лесных секторах, а потом возвращались без памяти.
— А сам твой отец... видел это «что-то»? — подался вперёд от любопытства.
Никита пристально посмотрел на меня:
— Откуда мне знать. Он про секретку помалкивал.
На поляне снова повисло тягучее молчание. Взгляд невольно переместился на Полину. Она на протяжении всех этих разговоров сидела недвижимым силуэтом, уставившись на воду. Слушала она компанию или полностью провалилась в себя — понять было невозможно.
— Полин, — мягко подтолкнул её Антон. — Твой черёд.
Она ответила далеко не сразу, словно неохотно выныривая из мыслей:
— Я не умею рассказывать ужастики.
— Да ладно тебе, все умеют.
— Я правда не знаю ни одной байки, — Полина наконец повернулась к костру, и блики пламени отразились в её глазах. — Я знаю места. Не истории.
— В смысле — места? — прищурился Антон.
— Где что-то есть, — она плавно кивнула в сторону чёрной воды. — Вот здесь, например. На Миасово всегда что-то присутствует. Я не могу объяснить, что это. Просто физически его чувствую.
— С каких пор? — тихо, с каким-то особым нажимом спросил Никита.
Полина на секунду замялась:
— Давно. Но после февраля стало в сто раз сильнее.
Поленья в кострище сухо затрещали, выбрасывая облако искр.
— После метеорита? — догадка сама собой сорвалась вслух.
— Да, — Полина снова отвернулась к озеру. — Как будто в ту ночь здесь что-то открылось. Или пришло откуда-то снаружи. Не знаю, как правильно сказать, чтобы вы не посчитали меня сумасшедшей.
Никита смотрел на неё долго, напряжённо и на редкость серьёзно.
— Я тоже его чувствую, — едва слышно обронил он. — Именно здесь.
— Я — нет, — призналась Яна. Она сделала паузу и добавила, глядя Полине в глаза: — Но я верю, что вы двое не выдумываете.
Для её закрытого характера это было колоссальным откровением. Антон удивлённо зыркнул на неё, явно не ожидая от отличницы такой сентиментальности.
— Спасибо, — искренне шепнула Полина.
Яна лишь едва заметно кивнула в ответ.
Антон шумно, демонстративно зевнул во весь рот, нарушая таинственную атмосферу:
— Так, банда, хорош ловить мандраж. Объявляю отбой.
Расходились неохотно. Яна скрылась в своём тенте первой, следом за ней уполз Антон. Никита посидел на бревне ещё минуту, а затем тоже поднялся, отряхивая шорты.
— Полина, — негромко позвал он, задерживаясь у входа. — Не сиди тут долго, ладно?
— Не буду.
Он ушёл. На поляне остались только Полина и мой притихший силуэт. Костёр окончательно догорел, и лишь подёрнутые пеплом угли едва заметно тлели багровым светом.
— Иди спи, Егор, — тихо посоветовала она.
— А ты?
— Я ещё побуду немного.
Взгляд задержался на её лице: она по-прежнему гипнотизировала гладь Миасово, словно пыталась рассмотреть на глубине ускользающий ответ.
— Здесь абсолютно не страшно, — напомнила она напоследок. — Я же говорила.
— Говорила.
Хотел уж было подняться и зашагать к своей палатке, но напоследок обернулся. Хрупкий силуэт Полины застыл у умирающих углей на фоне бескрайней водной черноты. Чуть в стороне от бревна, у самой кромки примятой осоки, в багровых отсветах затухающего костра что-то блеснуло. Внимание привлёк валявшийся в грязи обрывок прозрачной пластиковой ленты со штрихкодом и какими-то мелкими английскими буквами — похожие наклейки обычно лепят на коробки с новой бытовой техникой и электроникой. Наверное, туристы бросили. Странно только, что лента была совершенно чистой, не успевшей пожелтеть от сырости или забиться илом, словно её сорвали здесь буквально вчера.
Подходить и проверять желания не возникло. Забравшись внутрь палатки, оставалось только растянуться на спальнике. Вокруг стояло глухое безмолвие, и лишь мерное, тяжёлое дыхание уже спавших Антона и Никиты хоть как-то разбавляло эту вязкую темноту. Сон не шёл. Взгляд уставился в нейлоновый потолок, прокручивая в голове слова Полины: «Как будто что-то открылось. Или пришло...»
Откуда-то снаружи, с той стороны, где догорал костёр, донёсся едва различимый звук — не сразу удалось понять, что это голос. Полина что-то говорила, почти беззвучно, на самой границе слышимого, будто боялась спугнуть тишину громче шёпота. Слов было не разобрать целиком — только редкие обрывки, всплывающие сквозь шелест сосен: «Господи...помилуй... сохрани... избави... не сегодня...» Ритм был какой-то не разговорный, размеренный, почти речитативный, с одинаковыми паузами между фразами — так читают то, что знают наизусть с самого детства, а не то, что придумывают на ходу.
Спросить, что это было, или хотя бы прислушаться внимательнее, уже не хватило сил. Веки слипались быстрее, чем получалось за что-то ухватиться мыслью.
А затем незаметно для себя сознание провалилось в тяжёлое беспамятство.
Костёр окончательно погас. Полина осталась сидеть в полном одиночестве на самом краю берега, неотрывно вглядываясь в водную бездну. На противоположной, заповедной стороне озера царил кромешный мрак.
Пока ещё мрак.
Пробуждение вышло резким из-за странного звука. Поначалу даже не сообразил от какого, просто внутри палатки резко изменилось давление, а воздух словно стал более плотным и тяжёлым. А секундой позже донёсся гул. Налетел ветер — сначала тихий, свистящий, но он стремительно набирал силу и вдруг бахнул в тент так яростно, будто кто-то настежь распахнул дверь в другое, враждебное измерение.
Ткань над головой бешено затрепетала.
— Что за хрень? — спросонья промямлил Антон.
— Шторм, — коротко бросил Никита.
— Да вижу, что не штиль.
И тут хлынул ливень. Он обрушился без предупреждения, плотной стеной, словно сверху разом опрокинули гигантскую бочку с водой. Палатка натужно загудела под этим весом. Влага почти мгновенно начала сочиться сквозь швы, заливая спальники.
— Подъём! — скомандовал Никита.
Вскочил на ноги одновременно с парнями, в кромешной тьме, панически натыкаясь друг на друга локтями и головами. Никита лихорадочно щёлкнул своим массивным фонарём. Конструкция ходила ходуном, натянутые растяжки звенели, а пластиковые колышки едва удерживали дно в размокшем грунте.
— Держите дуги! — заорал Антон.
Мёртвая хватка намертво зафиксировала каркас изнутри: левый край оказался под моим нажимом, Антон навалился на правый, а Никита удерживал стойку у самого входа. Стихия яростно давила снаружи, нейлоновые стены прогибались внутрь, и вся палатка тяжело дышала под порывами, как испуганное живое существо.
Сквозь завывание бури донеслись приглушённые голоса девчонок из соседнего тента. Яна что-то истошно кричала, Полина ей отвечала. Слов было не разобрать — долетали только их испуганные интонации.
— Эй! Вы целы?! — изо всех сил крикнул Антон.
— Целы! — отозвалась Яна сквозь шквал. — Но нас топит!
— Нас тоже! Держать стены!
Ветер выл не замолкая. Бешеный стук капель по ткани сливался в один сплошной, оглушительный рокот, заглушающий любые звуки. Вода пробивалась отовсюду: хлестала снизу, просачивалась сверху. Снаряжение и одежда промокли насквозь за считаные минуты. От ледяной сырости и дикого напряжения мышцы на руках начало сводить тянущей судорогой.
Этот напор пришлось держать вечность.
А затем шторм так же внезапно пошёл на спад — удушающая волна давления ухнула вниз, ветер начал неохотно отступать вглубь леса. Гул дождя поутих, сходя на нет. Вокруг воцарилась зловещая тишина. После безумного грохота стихии это внезапное безмолвие буквально давило на барабанные перепонки, нарушаемое лишь редкими, тяжёлыми каплями, которые со стуком срывались с сосновых лап на наш помятый тент.
— Всё закончилось? — хрипло спросил Антон.
— Кажется, да, — выдохнул Никита.
Сведенные мышцы наконец удалось расслабить, после чего последовало обессиленное падение прямо на мокрое дно палатки — стоять на ногах не было никаких сил.
— Яна! Полина! — крикнул Никита в сторону соседней палатки.
— Мы здесь, — отозвалась Яна. Её голос звучал на удивление спокойно, но заметно тише обычного.
— У вас всё в порядке?
— В порядке. Только плаваем вовсю.
Антон бессмысленно теранул лицо рукавом куртки, но ткань была мокрой насквозь, и это нифига не помогло. Никита повёл лучом своего массивного фонаря по нашему жилищу. Дно палатки зловеще поблёскивало, все вещи и рюкзаки плавали в лужах.
— Весело, — резюмировал Антон.
— Не то слово, — буркнул Никита.
И в этот момент вспыхнул свет.
Вспыхнул мгновенно, без предупреждения. Нас словно разом накрыло лучом колоссального армейского прожектора. Нейлоновый купол палатки озарился яростным мертвенно-белым сиянием — ткань светилась вся целиком, каждая ниточка излучала этот ровный, холодный, лишённый теней поток. У него не было конкретного источника, это люминесцентное марево шло отовсюду.
Секунды три в лагере никто не смел издать ни звука.
— Что за чертовщина... — панически прошептал Антон.
— Без понятия.
— Может, тачка какая-то подъехала?
— Какая, к чёрту, тачка, Антон? Мы посреди глухой тайги, идиот.
Никита, перебарывая оцепенение, уже потянулся к замку спасительной молнии у входа:
— Надо проверить девчонок.
— Стой.
Голос Полины донёсся из соседней палатки, сквозь мокрую нейлоновую перегородку. Он прозвучал так чётко и близко, будто она стояла в одном сантиметре от нашего укрытия.
— Полин, я сейчас к вам загляну...
— Стой, — повторила она. Тихо. Но с такой леденящей, неестественной интонацией, что Никита замер как вкопанный. Его пальцы, сжимавшие собачку молнии, даже не шевельнулись.
— Почему? — глухо спросил он в пустоту.
Ответ из соседней палатки не пришёл.
— Полина, чёрт возьми, что там происходит? — не выдержал Антон.
— Не смейте выходить, — её голос сорвался на шёпот.
— Да почему?!
— Не выходите! — она вдруг закричала дурниной на всю поляну, на весь глухой лес и мёртвое озеро. — Никто! Слышите?! Сидите внутри! Не выходить!
Антон испуганно отпрянул вглубь купола. Судорожно сжался следом. Никита медленно, словно обжёгшись, убрал пальцы от замка.
— Яна, сиди там и не вздумай открывать! — истошно добавила Полина.
И всё разом смолкло.
Аномальный белый свет по-прежнему беспощадно резал снаружи, прошивая нейлон палатки насквозь и заливая нас этим холодным неоновым маревом. Никита неотрывно гипнотизировал светящийся полог, затем переводил взгляд на молнию, а потом снова на свет.
— Полина, — позвал он тихо, с трудом сглатывая слюну. — Объясни, почему нам нельзя наружу.
— Просто не выходи, Никит, — умоляюще отозвалась она. — Пожалуйста.
Антон косился на меня, а мой взгляд во все глаза косился на него. Никита застыл в глухом, неподвижном оцепенении.
Время словно заклинило. Минута пролетела или целых десять — разобрать было невозможно. Люминесцентное сияние не двигалось, не дрожало и не тускнело, оно просто статично стояло стеной. И вдруг всё неожиданно погасло.
Точно так же, как и появилось: в один миг мир вокруг схлопнулся, и нас накрыла привычная, сырая ночная темнота. Без всяких прожекторов.
Долгое время в лагере никто не решался нарушить безмолвие. Первым шумно, судорожно выдохнул Антон:
— Что это сейчас было?..
Никита не счёл нужным отвечать. Он продолжал сверлить взглядом молнию, которую так и не рискнул расстегнуть.
— Полина! — крикнул Антон громче, теряя терпение. — Что это за хрень была?!
В ответ из соседнего тента потянулась тяжёлая пауза. Наконец донеслось:
— Не знаю.
— Ты орала как резаная, чтобы мы сидели внутри. Значит, точно что-то знаешь!
— Я понятия не имею, что это такое, — глухо выдохнула она. — Но я чётко знала, что выходить на этот свет нельзя.
— Да откуда ты могла знать?!
Полина промолчала.
Никита обессиленно повалился прямо на мокрый спальник, не снимая отсыревшей шмотки. Закрыл глаза.
— Ладно. Спим. Утром со всем этим разберёмся.
Антон послушно лёг следом. Спину тут же налило тяжестью. Оставалось только вытянуться на мокром спальнике.
Впотьмах не под силу было ничего, кроме как лежать и прислушиваться к каждому шороху. Снаружи стояло мёртвое, гробовое безмолвие — затихли даже редкие капли. И прямо перед тем, как окончательно отключиться, пришло сокрушительное осознание одной вещи: в моей правой руке был намертво зажат пластиковый корпус камеры. Хватка не разжималась на протяжении всей этой чертовщины, хотя в памяти даже не зафиксировался момент, когда аппарат оказался выужен из сумки.
На маленьком торцевом индикаторе испуганно моргал красный огонёк. Запись была включена.
Утром мокрым оказалось абсолютно всё.
Спальники, одежда, рюкзаки — вещи насквозь пропитались влагой. Выбрался наружу первым. Прибрежная трава блестела от капель, а над потемневшей густой белой пеной струился плотный туман. Раннее июньское солнце только-только начинало пробиваться сквозь сосновые кроны. Вокруг стояла сонная прохлада, наполненная мирным щебетанием птиц и ленивым шуршанием воды у берега.