- -
- 100%
- +
На самом высоком, демонстративно почётном помосте висел первенец государя; подле него покачивалось тело его матери – первой супруги Шаха, чьи интриги и ядовитый шёпот разожгли бунт. Рядом застыл в металлической распорке старший внук. Дальше, теряясь в рубиновой дымке, тянулись сплошные шеренги: взрослые мужи, их седые отцы, юные сыновья и бесплодные стареющие жены, чье чрево уже не могло служить династии. Палачи вырезали мятежное семя, не оставив ни единого шанса на милость.
Ни одному из казненных не суждено было обрести покой в могильной толще. Их оставили висеть на юру в назидание живым и на забаву падальщикам – до тех пор, пока вороньё не выклюет остекленевшие глаза, а трупный сок и гниль не источат волокна до оголенных костей. К тому же лопат на всех всё равно бы не хватило, а у землепашцев было в избытке работы и без мятежников: в крепостных рвах и на мостовых вповалку лежали сотни защитников цитадели. Верные клятве воины заплатили за победу государя столь же обильную дань кровью и легли рядом с предателями почти один к одному.
Под стекающей с распятых тел сукровицей, на холодных булыжниках площади, сидели женщины, ещё способные выносить и родить дитя. Вдоль их дрожащих рядов медленно прохаживались воины государя и наёмники Вархи, подоспевшие на помощь. Озверевшие от бойни, они расчётливо приценивались к бывшим аристократкам, щупая их взглядами, как племенной скот на убое. Прежние статусы, благородная кровь и титулы больше ничего не стоили: любой псарь с мечом мог ткнуть пальцем в княжну и забрать её в постель, втоптав древнее имя в грязь.
Шах замер возле матери Цины, негромко роняя в промозглый воздух отрывистые фразы. Едва шёпот владыки смолк, двое гвардейцев подхватили заплаканную, онемевшую от страха женщину под локти и заволокли в тень арки. Пустили ли её в расход сразу за углом или оставили жить, наследник так и не узнал – ума хватило не лезть с расспросами ни сейчас, ни когда-либо позже.
Равель, проводив взором невестку, что сам же когда-то и выбрал, обернулся и коротким, властным взмахом ладони подозвал внука. Пахнущие медью и дымом пальцы жёстко легли на подбородок Цины, вздёргивая его лицо кверху и заставляя смотреть в глаза правителя.
– Ты остался один, мальчик мой, – произнес он с давящей тяжестью. – Не подведи меня.
Брошенные слова осели несмываемой гарью внутри, въелись под кожу, пропитали саму суть. Шах выжег для него дорогу к власти дотла, вырезав каждого, кто осмелился поднять меч или хотя бы подумать о неповиновении. Но за эту щедрость старому волку надлежало платить единственной признаваемой им монетой – покорностью.
Добродетелью, к которой натура преемника не была приспособлена вовсе.