Точка излома

Проскрежетала роллета на соседнем баре. Звонко простучали каблучки, и Пиппо поздоровался с кем-то. Слов не разобрать, но голос веселый. Один раз глухо ударило с Сант-Агаты, звук быстро затих. Где-то ссорились воробьи. С соседней улицы доносился треск скутеров. Вчера вечером пахло серой. Сегодня воздух чист.

Когда отпустило, Анна повернула голову. Фабри уже не было. Уходя, он аккуратно застелил свою половину постели. Она даже не слышала, когда он встал. Анна провела рукой по сложенному одеялу: идеально ровно, как в гостинице. Наверное, ушел затемно, как все последние дни. И придет почти ночью, когда она уже будет лежать в постели.

Она свесила ноги с кровати, немного посидела, наконец поднялась. Ванная встретила легким запахом лосьона после бритья. Замутило сильнее. В этот раз сдержаться не удалось. Нет, в аптеке все же придется купить лекарство, которое выписал врач. И витамины. Мысленно Анна сделала пометку в списке дел.

На кухне ее ждали чистый стол, вымытая чашка и стикер с сердечком на коробке с миндальным печеньем. Его любимое. Не съел. Она спрятала бумажку в карман, машинально протерла от несуществующих крошек стол. Потом молола кофе, смотрела на закрытый ноутбук и аккуратно сложенную зарядку. Что у него происходит на работе, если в пять утра он не может оторваться от дурацких графиков? Он каждое утро проводил с ними больше времени, чем с ней.

Она вставила полный рожок в паз и ждала, пока кофемашина согреется. В никелированном корпусе отражались кухня и дверной проем за спиной. В ванной она заметила, что темных пятен на лице стало больше. Расползаются от скул к вискам. Расстроилась. Темные волосы прилипли к шее. Уже влажные, хотя она еще не умывалась. Фабри говорил, что влюбился в ее глаза и россыпь веснушек, которую она сама терпеть не могла. Она тряхнула головой, на лоб упала длинная прядь. Привычно заправила ее за ухо и нажала кнопку.

Кофеварка зашипела, две темных струи ударили в белый фарфор. Анна поморщилась: тянуло тухлятиной. Как вчера. Как позавчера. Раньше запах кофе поднимал ее лучше будильника. Теперь нет. Она выплеснула густую жижу в раковину. Кофеварку они выбирали вместе, три года назад, в магазине на виа Этнеа. Фабри долго читал характеристики. Она сказала: берем эту, красивая. Он согласился.

Вместо ежеутреннего эспрессо она налила стакан воды, медленно выпила половину, приложила холодное стекло ко лбу. Сделала еще глоток и долго держала его во рту. На мгновение отпустило.

Она выглянула в окно. Воробьи дрались за корку хлеба у бара напротив. Пиппо выкатил пластиковый стул, ножки резко скрипнули о тротуар. Он что-то крикнул внутрь бара, но никто не ответил. На капоте припаркованной машины кто-то пристроил пакет с мусором. Через полчаса здесь будет солнце, и вонь поднимется к окнам. Ветер стих. Всего лишь семь, но жара заполнила улицу. Воздух густой, неподвижный.

Анна почувствовала, как рубашка прилипает к спине. Июнь только начался, а уже так. До сентября. Она сделала еще глоток. Анна похудела за последние недели, тошнота брала свое. Живот уже чуть округлился, и старая рубашка сидела иначе, чем месяц назад. Она одернула ее и отвернулась от окна.

Мог бы разбудить. Сказать: ухожу. Ничего больше. Она бы не обиделась. Или обиделась бы. Но по-другому. Хотя все равно не уснула бы. Слишком светло, слишком жарко, слишком много дел в голове. Какой смысл. Она не знала, чего хотела. Наверное, просто чтобы он спросил себя: разбудить или нет? И решил. Пустой стакан звякнул о дно раковины. Пора поднимать детей.

Завтра катер, волны. Нужны капсулы, которые назначил врач. И пластырь тоже. На всякий случай. Еще магний, витамины. И не забыть йод. Крем от пигментных пятен, пока они не расползлись по всему лицу.

Две недели назад она сходила провериться. Десять недель. Скоро будет заметно, а она так и не сумела сказать Фабри.

В двенадцать забрать Луку от сурдолога. Собрать и проверить чемоданы.

Кьяра вечером бросила вскользь: «У меня наушники не заряжаются». И ушла к себе. Два часа на катере, Кьяра без наушников смотрит в никуда с таким лицом, что хочется прыгнуть за борт. Или болтает про Нино и зачем каждое лето ездить на Липари. Зайти в магазин по дороге к врачу. Взять недорогие, любые. Лишь бы работали.

За дверью Кьяра напевала, у Луки было тихо. Десять минут. Пусть поспит еще десять минут.

Она раскрыла шкаф и осмотрела вещи Фабри. Он просил взять легкие рубашки. Анна коснулась рукавов и выбрала три льняные, светлые. Руки работали сами по себе, пока она прикидывала, одну или две рабочих рубашки уложить с собой. Он не говорил, но она научилась складывать его вещи раньше, чем он стал об этом просить.

На кухне остался ноутбук. Он его возьмет с собой. Она знала это так же хорошо, как и то, что он наденет от силы одну из светлых рубашек. Отпуск у матери означал лишь одно: Фабри будет работать у окна с видом на море, а не на город. Она положила сверху последнюю рубашку, остановилась.

Третий раз. Ей было двадцать, когда родились близнецы. На две недели раньше срока. Неожиданно. Фабри приехал, когда все закончилось. Совещание. Пробки на виа Этнеа. Разумное объяснение. Она его приняла.

Маленький и слабый Лука, казалось, не выживет. Девочка кричала басом, требовала есть. Тяжелый запах антисептиков, мертвенный свет ламп. Чужие дети за стеной постоянно плакали. Она не могла заснуть, часто вскакивала и подбегала к кроваткам, проверяла, дышат ли. Оба причмокивали во сне.

Дома Фабри отвернулся к окну и сказал: «Завтра уезжаю в Рим. Не могу остаться». И замолчал. Он уже был не с ними. Что он видел за стеклом? Вулканы. Ее муж не умел по-другому. Он думал о радарах, деформациях и выбросах, пока она кормила и мыла детей. Почти всегда одна. Если бы не Лючия…

Мама сказала: «Это твоя семья, твоя ответственность». И была права. Просто Анна еще не знала, что ответственность можно нести по-разному.

Когда переставала кричать Кьяра, начинал плакать Лука. Анна измучилась. Мать охала и уходила. На третий день приехала Лючия. Сама. Наверное, Фабри позвонил ей по дороге. Она вошла, поставила сумку у двери и взяла Анну за руку. Не спросила «как ты», не сказала «все хорошо». Нет, держала за руку и молча разглядывала двух младенцев. А потом взяла Луку на руки и приложила к груди Анны так, как той было удобно, а не как «мама сказала».

Целый месяц молча Лючия мыла дом, стирала белье и раскладывала его в шкафы, готовила еду и всегда была рядом. Ночью она оставалась с младенцами. Когда Анна плакала от усталости, Лючия садилась рядом и спокойно говорила: «Спать. Пять часов подряд».

Фабри вернулся через две недели. Дома чисто. Дети спали. С кухни вкусно пахло. Лючия вышла из детской, молча кивнула и поманила его к пеленальному столику. Она взяла его руки и показала, как надевать памперсы — большой палец держать вот так, липучку открыть так. Анна смотрела на них и думала: свекровь учит его быть отцом. Через две недели.

Анна ее так и не поблагодарила. Лючии не скажешь «спасибо, что приехала», «не знаю, что я бы без тебя делала». Все слова звучали неправильно, их было слишком мало или слишком много. Они с Лючией вообще мало говорили. Их переводил друг другу Фабри — с одного молчания в другое. Без него они просто существовали по соседству: аккуратно, без столкновений, без близости. Завтра они снова будут рядом.

Чемодан не закрывался. Пришлось вытащить юбку и попробовать снова. Анна села сверху, и молния наконец-то сошлась. Замки защелкнулись. За дверью смолкла Кьяра. Значит, встала и скоро придет на кухню. Начнет инспектировать холодильник. Пора будить Луку.

Он сидел на краю кровати. Вырос за зиму — уже сравнялся с отцом. Плечи широкие, как у Фабри, сидит ссутулившись, локти упер в колени. Светлые волосы растрепались, темные отцовские брови сдвинуты на переносице. Процессор надел сам. Раньше это радовало. Теперь она замечала, что он делает это до ее прихода. Не хочет, чтобы она видела его без импланта.

Две недели назад Лука сказал, что звук справа изменился. Не хуже, просто другой. Она сразу позвонила в клинику. Их записали на ближайшее время. Фабри узнал вечером. «Что значит изменился?» — спросил он тогда. Не знаю. Он так сказал. Фабри кивнул и вернулся к ноутбуку.

Она успела посмотреть на тумбочку раньше, чем на сына. Индикатор зеленый. Он это заметил. Дернулся уголок рта. Темно-серые глаза — не ее, не Фабри — пристально разглядывали место, где стена встречалась с потолком. Ему пятнадцать. Он давно выучил, что она делает по утрам: дверь — тумбочка — индикатор. Он знал, что она смотрит. Она знала, что он выучил. Оба делали вид, что все нормально.

Лука и Кьяра заболели в один день. Температура, кашель — Анна дала парацетамол и оставила дома. На четвертый день Кьяра пошла на поправку, а Луке стало хуже. Снова поднялась температура, он все время спал. Анна уронила кастрюлю, Кьяра вскочила, Лука не пошевелился. Врач в больнице сказал: «Инфекция среднего уха», — выписал лекарства и отправил домой. Только улучшения так и не наступило. Когда Луку положили в больницу, он уже не слышал. В три года. Маленький, светловолосый, с этими серыми глазами, он смотрел на нее и не понимал, почему мама плачет.

Комиссии, страховые компании, листы ожидания. Фабри работал, мотался между Катанией и Неаполем, выезжал на Вулькано, потом снова конференции. Она не просила его остаться. Он не предлагал. Звонил вечером, спрашивал, как Лука. Она отвечала: «Нормально». Он говорил: «Молодец». Она отвечала «да» и опускала трубку. Утром шла к следующему врачу.

Она злилась, но где-то далеко. Специалисты говорили «подождем» и смотрели мимо. Она научилась не просить — формулировать, не жаловаться — требовать. Фабри этого не видел. Он вернулся, когда все было решено. «Я знал, что ты справишься». Она улыбнулась. Что еще можно было сказать.

После четвертого отказа из страховой — это было в феврале — снова заболела Кьяра. Температура не спадала двое суток, Анна не спала, когда позвонила Лючия. «Я знаю человека в Палермо. Специалист по кохлеарным имплантам. Работал в Милане. Я записала вас на следующую пятницу». Анна сказала «да» раньше, чем смогла подумать.

Через два дня Лючия приехала сама. Без предупреждения. Позвонила в дверь, вошла, поставила сумку. Взяла у Анны Кьяру, унесла в детскую. Больше Анна ее в тот день не видела.

Она возила Луку в Палермо одна. С собой — небольшая сумка и папка документов, которые собирала три месяца. Тот врач дал нужное заключение, в котором отказали четыре предыдущих.

Лука на секунду задержался в дверях, мимоходом коснулся плеча и закрылся в ванной. Индикатор зарядки мигал зеленым. Три вспышки, четыре. Не забыть запасной кабель. Если сломается, Лючия знает, где достать. Она всегда знает. Анна закрыла дверь и пошла на кухню.

Из-под открытой дверцы холодильника торчали две ноги в подвернутых джинсах. Босые ступни на холодном полу, красный лак на одном ногте уже облупился. Холодильник закрылся. Кьяра постучала пальцем по губам — невысокая, тонкая, светлые волосы гладко собраны в хвост, светлые глаза Фабри, материнский нос и веснушки на скулах. На щеке еще красовался след от подушки.

— Ма, а Нино вегетарианец?

Анна пожала плечами:

— Откуда мне знать.

— Ну, ты же взрослая. Спроси у Витторио.

— Кьяра.

— Что.

Пауза.

— Ничего. Возьми серую сумку, там карман снаружи.

Анна и сама в пятнадцать лет точно так же вставляла имена в разговоры про еду. Ее мать делала вид, что не слышит. Анна слышала и не знала, как реагировать.

Кьяра отключила телефон от зарядки, повертела в руках.

— Мам, а бабушка знает, что мы едем на утреннем?

— Знает.

— Она будет встречать?

— Наверное.

— Ты ей звонила?

— Папа звонил.

Кьяра посмотрела на нее секунду.

— А нельзя было взять дневной? Нино говорит, он удобнее.

— Нино не едет с нами.

— Он будет на острове.

— Я знаю. И что?

— Ничего.

На лице Кьяры появилась кислая гримаса, она вышла. Проходя мимо комнаты брата, стукнула в дверь.

Лука на диване надевал носки.

— Спрошу? — мелькнули ее руки.

— Включен, — Лука ткнул в имплант. — Вопрос. Допрос. Ну?

— Очень остроумно, — фыркнула Кьяра, села рядом и прижалась к теплому боку брата.

— Давай, пока я добрый.

Кьяра опустила лицо:

— Как ты думаешь… я Нино нравлюсь?

Лука скривился:

— Опять он. У нас что, кроме Нино, людей не осталось?

— Я серьезно, — вспыхнула она. — Если не хочешь говорить, так и скажи.

— Хочу, не хочу… Просто смешно: днем Нино, вечером Нино, утром опять твой Нино.

— Не умничай, — отрезала Кьяра. — Я тебя нормально спрашиваю.

— Ладно, все, — он поднял руки. — Слушай сюда. Да, ты ему нравишься.

— С чего ты взял?

— С того. Когда он смотрит на тебя, у него лицо как у дурака.

Лука скорчил рожу.

— Ничего не… Ты специально.

— Кьяра, я глухой, не тупой, — он тяжело вздохнул.

— Ну да, конечно, эксперт по отношениям, — она слегка отодвинулась. — Не тупой он. А сам-то вел себя, как идиот, когда…

— О-о, началось. Классика, — сквозь зубы процедил Лука.

— Забудь, ничего не надо.

Она попыталась встать.

— Сиди, — он удержал ее за руку. — Я идиот, ладно?

Она помедлила, потом снова прижалась к брату.

— Ну? — потребовала она.

— Ты ему нравишься. Сильно. Это раз. Если он тебя обидит, я ему морду набью. Это два.

— Лука! — она резко повернулась. — Даже не думай!

— Думаю, — упрямо сказал он.

— Прекрати сейчас же. Если ты полезешь в драку, опять что-нибудь случится. Забыл, как у тебя имплант сломался?

Лука коснулся устройства, буркнул:

— Остынь. Я аккуратно.

— Не бывает «аккуратно», когда ты дерешься, — отчеканила Кьяра. — Я не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь пострадал. Понял?

Он помолчал, глядя в пол.

— Понял, — глухо сказал он. — Но если он тебя обидит, я… поговорю с ним.

— Сначала поговори со мной, — выдохнула она. — Сначала я! И никаких драк!

Лука скривился, нехотя согласился:

— Ладно. Обещаю.

Анна осталась стоять посреди коридора. В пятнадцать лет она сама точно так же спрашивала про одно, имея в виду совсем другое. Тогда был Фабрицио, однокурсник брата. Загадочный, молчаливый, старше на пять лет, он приходил к ним домой и в упор ее не замечал. Она придумывала поводы оказаться рядом. Как бы между прочим спрашивала у брата, придет ли Фабрицио в воскресенье. Брат смотрел на нее с таким же лицом, с каким она сегодня смотрит на Кьяру. Из комнаты Луки донесся сдавленный смешок Кьяры. Анна потерла висок и пошла в спальню. Чемоданы сами себя не соберут.

Аптека, покупка наушников, сурдолог — день прошел в постоянном движении. Лука всю дорогу в такси молчал и смотрел в окно. Город плавился. Воздух над капотами машин дрожал.

Фабрицио позвонил, когда она разбирала пакеты.

— Катер в семь сорок, я проверил. Выехать надо не позже пяти пятнадцати.

— Хорошо.

— Как дети?

— Нормально. Лука был у врача, все в порядке. Кьяра пакует вещи.

— Отлично. Я буду к половине седьмого, не раньше. Совещание.

В трубке слышались голоса, далекий смех.

— Фабри, я хотела…

Она сама не знала, зачем начала фразу. Не сейчас, не в трубку, не посреди его графиков.

— Да? — он ждал.

— Нет, ничего.

— Хорошо. До вечера.

Разъединился. Она смотрела на экран, пока он не погас. На острове будут Лючия, дети, его работа. Может, и хорошо, что не сказала. А потом подумала: нехорошо, Фабри должен знать.

Около трех звякнула посуда. Анна подняла голову: люстра едва заметно качнулась. Руки с футболкой замерли. Не повторилось. За последнюю неделю это третий или четвертый раз.

Этна, Стромболи, разломы под морем — на Сицилии земля не стоит на месте. Толчки привычны как жара в июне. Если не качаются стены, не падает штукатурка, значит, ничего и не было. Анна убрала футболку на полку и закрыла дверцу шкафа.

— Мам, ты слышала? — спросила Кьяра из своей комнаты.

— Да.

— Опять?

— Бывает. Собирайся.

День незаметно подошел к вечеру. Дети поели, разошлись по комнатам. Из-за дверей Луки доносились звуки выстрелов. Он опять играл в стрелялку. Кьяра болтала с кем-то. Анна вымыла посуду, проверила чемоданы — все сложено, все на месте. Налила воды, бросила лед в стакан. Вспомнила о нем, когда лед растаял.

В половине десятого Анна опустилась на диван. На минутку. Телевизор включился сам. Наверное, задела пульт. Голос за кадром говорил что-то про мрамор, храмы, улицы под пеплом. Анна закрыла глаза.

Она стояла на берегу. Вода была теплой и темной, почти черной. Из моря выступал длинный, изогнутый хребет. Он блестел, как мокрый базальт. Волны разбивались о камень, вверх взлетала белая пена. Анна знала, существо затаилось и не двигается. Лежит и ждет. Голос за кадром говорил: температура поднялась за секунды, люди не успели. Существо вздохнуло и начало подниматься. Анна посмотрела вниз. Она стояла на его спине, твердая кожа пульсировала и нагревалась. Бежать некуда: она забыла, где берег. Во сне рука легла на живот.

Дом встретил Фабрицио темнотой. Где-то тихо журчал телевизор. Он взглянул на часы: половина одиннадцатого. Светлые кроссовки поменьше валялись на проходе, рюкзак с подвеской-медвежонком бросили в угол, а скомканную куртку оставили на скамейке. Кьяра дома. Мокасины побольше аккуратно стояли на законном месте, черный рюкзак висел на крючке. Лука тоже дома. Ничего с этими близнецами не сделаешь. Он покачал головой и улыбнулся.

По дороге он заехал в пекарню на виа Азьяго. Бискотти — ее слабость с юности, он знал это еще до первого свидания. Тогда приходил к ее брату с карманами, набитыми печеньем, и она смягчалась раньше, чем успевала решить, стоит ли. Так и прилипло — Печенька. Прием старый, но рабочий.

Фабрицио нашел Анну в гостиной. Она дремала перед телевизором, подложив ладошку под щеку. На экране показывали античную колоннаду, мраморные фонтаны на перекрестках, тенистые галереи античного города. Фильмы об исторической реконструкции Анна любила. Голос за кадром говорил: «Смерть накрыла Геркуланум после полуночи. Пирокластический поток — адская смесь раскаленных газов и пепла — неслась со скоростью урагана. За секунды температура поднялась…».

Фабрицио выключил телевизор и задумался, то ли отнести ее в спальню, то ли не трогать. Он помнил, как просыпался по утрам и смотрел на нее спящую. В эти моменты Анна казалась такой юной, беззащитной. Она открыла глаза и молча смотрела на Фабрицио. Он опустился на пол перед ней:

— Прости, я опять опоздал.

Анна молчала.

— А я… печенье принес, — попытался ее задобрить Фабрицио.

Она слегка улыбнулась, прикрыла лицо руками.

— В чем я так сильно провинился, родная? Что еще я натворил?

Анна рассмеялась:

— Сумасшедший!

— Прости меня, Печенька, я есть хочу. Пойдем ужинать.

На кухне она поставила перед ним свежую пасту, салат и села напротив. Он быстро ел и рассказывал, как прошел день — о приборах, коллегах и бумагах. Анна рассеянно слушала, слова Фабрицио не задерживались в сознании.

— Ты ничего не ешь. Тебе нездоровится?

Анна вздрогнула и посмотрела на него.

— Нет, все хорошо.

Она поставила пасту, салат, села напротив и только перекладывала вилку с места на место. В ванной, когда он умывался, заметил на полке новую упаковку — что-то от тошноты. Решил не спрашивать. Она скажет сама, когда захочет.

Молчание Анны занимало всю комнату. Он научился это чувствовать. Сначала думал, что молчание означает согласие. Потом понял: нет. Просто она ждет чего-то, чего он не может угадать, а она не хочет назвать. Они так и ходили по кругу: он не угадывал, она не называла, оба делали вид, что все в порядке.

— Ты уверена?

— Устала просто. Завтра рано вставать.

Он кивнул. Вилка остановилась в воздухе. Он наконец-то понял, что не давало покоя весь день. На Липари участился микросейсм. Почти незаметно.