- -
- 100%
- +
— Да.
— Простите, я понимаю, звучит немного странно. Но это настоящие жемчужины — старинные снимки Тифонов на вазах и мозаиках. Мне доктор Бьянкини показал несколько фото. Такое совпадение, на днях ко мне обратился коллекционер из Ватикана. Он готов выложить за 147 пластин шестьдесят пять тысяч евро. Это очень хорошая цена, поверьте. Вы не будете возражать, если я приеду и осмотрю их? Если, конечно, это вам удобно. Что скажете, синьора?
— Видите ли, синьор Риккардини… Я правильно вас называю?
— Да, да.
— Я не понимаю, к чему нам так спешить. Коллекция — это семейная реликвия. И кто ваш клиент?
— Видите ли, синьора, я не могу открыть его имя, если мы не собираемся заключить сделку.
— Наследник коллекции мой сын Фабрицио, он и должен решать. Могу предложить вам перезвонить мне через несколько дней. Я поговорю с сыном. Если он согласится обсуждать вопрос о продаже, я дам вам его номер. Думаю, он запросит цену за штуку.
— Конечно, синьора. Могу добавить, что цена зависит от степени сохранности негативов. Я обязательно перезвоню. Буду ждать.
— Мы обдумаем ваше предложение. Хорошего дня!
Лючия нажала кнопку и через ткань блузки привычно коснулась обручального кольца Роберто на длинном кожаном шнурке.
Стеклянные пластины были тайной страстью Роберто. Первый негатив он нашел на блошином рынке в Палермо задолго до их знакомства. Лючия улыбнулась. Роберто смешно рассказывал, как едва не наступил на коробку полупьяного продавца у ограды парка и купил за бесценок все старинные негативы. На одном из них и было изображение Тифона.
Он привозил из разных городов изображения огромного мужчины со змеиными хвостами вместо ног, и коллекция медленно разрасталась. Позже Лючия протестовала против «прибавления семейства»: деревянные ящики занимали много места в кладовой, а негативы портились от неправильного обращения. Ей так и не удалось уговорить Роберто перенести коллекцию в архив музея. Тот кричал ей в ответ, что это его библиотека. Так и было, Роберто едва ли не каждый день рассматривал то один, то другой негатив. Все пять лет после ухода мужа Лючию мутило от одной мысли, что придется притронуться к ящикам с хрупким стеклом.
Да, шестьдесят пять тысяч — сумма солидная, и лишней она для Фабрицио не будет. Прости, Роберто! Во рту растеклась горечь: мерзко, что после смерти его страсть превратилась в финансовый актив.
К трем часам Лючия закончила сортировать содержимое коробки. На столе перед ней аккуратно лежали стопка блокнотов, пачка разномастных бумажек с записями, склеенные карты, несколько папок с документами. Сломанные карандаши и высохшие ручки она отправила в мусорную корзину, флешки спрятала в ящике стола. Придется взять домой кожаный блокнот. Когда она убирала его в сумку, между страниц показался старый конверт. Лючия машинально засунула его поглубже, подхватила ключи от машины и вышла в коридор.
Лючия толкнула стеклянную дверь и шагнула в жаркую печь Виа Кастелло. Раскаленное солнце по-прежнему висело над островом.
— Лючия! Лючия! — ее догнал директор музея Сальваторе Кассаро. — Мадонна, какой сегодня зной!
Он заглянул ей в лицо, взял под руку:
— Хочу тебя спросить, миа кара, как ты все это переносишь?
Лючия пожала плечами. Они поспешили укрыться в тени прохода под стрельчатыми арками. Кругленький Сальваторе отдышался, вытер лысину платком и продолжил:
— Дорогая, у меня есть идея, тебе она понравится. Я думаю, что нам удастся запросить дополнительное финансирование для работы в крипте. Сколько ее можно держать под замком?! Это прекрасное место для выставок или временных экспозиций. Конечно, если закончить исследование Роберто.
— Думаю, ты прав, — после небольшой паузы согласилась Лючия.
— Бумагу я уже подготовил, но… Кариссима, мне, нет, нам нужна твоя помощь.
— Сальво, ты же знаешь, что я не могу тебе отказать, если только это в моих силах.
— Уф, — облегченно выдохнул директор, — не могла бы ты попросить одного человека поддержать проект? Паоло Кавальери — ты его знаешь?
Лючия вспомнила, как последний раз они встречались в Палермо. Она отвезла ему английское переиздание монографии Роберто. «Моему наставнику и верному другу Паоло Кавальери», — седой профессор прочитал короткое посвящение, снял очки и медленно их протер. Когда стекла в золотой оправе вернулись на место, он поднял на Лючию грустные серо-голубые глаза: «Спасибо, Лючия. Роберто… Спасибо».
— Если бы ты только могла написать доктору Кавальери и объяснить, почему это так важно, попросить его поддержать нас. Миа кара, на эти деньги мы могли бы привлечь вашу старую команду и ничего не пропустить в крипте.
— Конечно, я сегодня же позвоню Паоло. Извини, мне пора ехать за Витторио.
— Как он?
— Вроде бы неплохо, но разве разберешь? Он все скрывает, старый греховодник.
— Я видел, как его дочь и внучка садились на паром. Витторио остался один?
— Нет, Нино приехал из Неаполя присмотреть за дедом. По-моему, они целые дни проводят в магазине. Витто сегодня куда-то отослал его и попросил меня забрать из госпиталя.
— Что-то случилось?
— Нет, сказал, что это плановая проверка.
— Передавай ему привет.
Лючия собралась уходить, но директор ее остановил:
— Подожди, я еще хотел сказать… — он замялся, начал дергать завязки папки с документами в руках.
— Неужели приходской совет собрался забрать свои коробки из крипты?
Сальваторе печально качнул головой:
— Нет, но…
— Сальво, все сроки прошли. Они же просили на пару недель после Пасхи. А прошло сколько? Месяц? И все время они говорят «подождите, подождите». Вода в бутылках, ей ничего не будет. Сальво, но там продукты, лекарства. И сырость. Ящики уже плесневеют. Нельзя хранить картонные коробки в крипте. Я сто раз тебе говорила. И потом, они просто мешают. Пусть их забирают!
— Я знаю, знаю, — директор попытался ее утихомирить. — Слушай, ну давай разберемся спокойно. Туристов там не бывает. Вы начнете работать в лучшем случае недели через три, так?
Лючия нехотя кивнула.
— И потом, куда их вообще перенести? Не в музей же. Ты и сама знаешь, в приходе подвал затопило. Они просили оставить еще на месяц… Да и совет настоял, чтобы они находились именно в крипте. Дай им время, пожалуйста.
Она смотрела на Сальваторе со спокойным недоверием:
— Ты же понимаешь, Сальво, что это неправильно — хранить гуманитарную помощь Caritas в неподходящих условиях рядом с артефактами и раскопками. А если приедет проверка, а?
Директор грустно усмехнулся.
— Кому мы тут нужны, на краю света. Да всем наплевать на запасы Caritas, а сыро в этой крипте или нет. Ну пожалуйста, на пару недель, — он молитвенно сложил руки, едва не уронив папку.
Увы, это была правда.
— Если приходской совет через два месяца не заберет эти проклятые ящики, то я сам их запихну им в офис, — продолжил директор.
— Сальво, ты сказал месяц! Если они не заберут… — Лючия уже понимала, что услышит.
Прерывая ее, директор попытался развести руками, снова едва не уронил папку:
— Два, Лючия, два. Они не заберут. Отец Лоренцо сказал, — Сальваторе скорчил постную физиономию и возвел глаза к небу, как это обычно делал приходской священник, — если Бог захочет. А он, видимо, хочет, чтобы все это портилось поближе к могиле святого Варфоломея.
Она невольно улыбнулась, так похоже вышло на священника.
— Знаешь, я потребую у них гигрометр для крипты. Хорошо?
— Нормальный, не сломанный, как в прошлый раз, — сдалась она.
Сальваторе смотрел вслед Лючии — для него она навсегда осталась синьорой Коста, хотя весь остров знал ее как жену Манчини. Его напугало, как она сегодня выглядела. Они познакомились двадцать лет назад, когда Сальваторе впервые приехал на Липари. Тогда начальником экспедиции был ее муж, Роберто Манчини. Ни разу он не видел ее бледной, слабой или вялой.
Осанка Лючии не раз обманывала окружающих. Невысокая и хрупкая, она всегда держала спину так, как умеют балерины или королевы. Живое и постоянно меняющееся выражение лица скрывало возраст. Да, на первый взгляд синьоре Коста не дать больше пятидесяти пяти, несмотря на обильную седину в волосах. Сегодня, когда она разговаривала с ним, Сальваторе впервые заметил, как углубились морщины на лице, но серо-зеленые глаза по-прежнему ясные. Похоже, что Лючии вот-вот стукнет семьдесят.
Время неумолимо, он тоже не молодеет. Уже пять лет нет с ними Роберто. Однажды Сальваторе не выдержал и спросил, почему она не уезжает. «Как я могу оставить Роберто здесь одного?» — тихо ответила она. Больше на эту тему он не заговаривал. Интересно, как долго она еще будет жить на Липари? Когда она устанет от одиночества и вернется в Катанию к сыну и внукам?
Старенький Фиат на парковке нагрелся, как печь для пиццы. Лючия включила двигатель и спряталась в тень, пока кондиционер пытался хоть немного охладить сиденья. Если бы не просьба Витто, она сегодня не вывела бы машину.
Витто. Витторио Руссо. Одногодки, они с Роберто росли вместе. В январе Руссо исполнилось семьдесят три. Беспокойный, он не мог усидеть на месте, словно у него внутри работал ядерный реактор. Как же троюродные братья были похожи!
После второго инфаркта Витторио ослабел. Раньше он пешком добрался бы до дома, а сейчас ему нужна машина. Но командовать он не разучился, до истерики доводил дочь и внучку. Иногда Лючия дословно слышала, как за стеной Витто кричал на своих женщин.
За три года, как умерла Тереза, жена Витторио, дом превратился в холодный офис: исчезли кружева, многочисленные фигурки Мадонны, затихли голоса и смех. Витто как-то поник, выцвел, словно у него отняли часть души.
Две женщины Руссо — Клаудиа и Элена — редко покидали Липари, но несколько дней назад они уехали на свадьбу родственников, а Карло к отцу не приехал. Когда же он был на Липари? Наверное, последний раз Лючия его видела на похоронах матери. И в этот раз, когда Витто нужна помощь, он прислал шестнадцатилетнего Нино. Да, конечно, что-то нехорошо в семействе Руссо, но разве спросишь.
Ее беспокоил приезд мальчика. Похоже, что дед решил срочно научить внука торговать в магазине и наблюдать за гостиницей, хотя сам Нино неоднократно повторял, что хочет проектировать здания, как его отец Карло. Ну почему старый упрямец не видит, как хорошо идут дела у Клаудии и Элены. Последние полгода они полностью управляли и домом, и магазином Bottega di Lipari, и небольшой гостиницей Casa Russo. Вот настоящие наследницы, а он все время хочет отодвинуть их и «посадить на трон» правильного наследника-мужчину. Нет, навряд ли из этого выйдет что-либо путное. Увы, это уже не осень, а зима патриарха.
Лючия видела Витторио почти каждый день. Как обычно, он расхаживал по двору, опираясь на трость, кормил своих котов. И все же что-то в его движениях изменилось. Плановая проверка, утром сказал ей Витто. Беспокоиться не о чем, просто очередной осмотр.
Стоянку заливало солнце, ни крошечного пятнышка тени. Воздух над асфальтом раскалился, и в его мареве причудливо изгибались апельсиновые деревья за оградой. Часы показали 15:38, когда Лючия открыла дверцу. Внезапно накатила дурнота, жужжание оглушало, скрутило живот. Дрогнул асфальт, словно тяжелый грузовик пронесся на полной скорости мимо нее. И мир снова успокоился. На табло по-прежнему светились цифры «15:38». Где-то в порту просигналил катер из Милаццо. На соседней улице громко переговаривались женщины. В госпитале ждал Витторио. За прошедший день это был второй толчок. Надо поинтересоваться у Фабрицио, что же все-таки происходит.
Впереди показались ворота госпиталя, в которые въезжала машина скорой помощи. В больничном холле Витторио уже ждал Лючию.
— Витто, привет! Извини, задержалась.
Седовласый синьор Руссо галантно предложил Лючии руку и завел все ту же старую песню:
— Лючия, уходя, Роберто просил приглядывать за тобой. Мне будет проще, если ты наконец-то выйдешь за меня замуж.
— Витто, а если твой Нино и наша Кьяра решат пожениться? Ты же знаешь, как они нравятся друг другу. Давай не будем мешать молодым и останемся друзьями, хорошо?
— Ох, с тобой не поспоришь, Лючия.
Жили они по соседству, и предложения руки и сердца Витторио делал постоянно.
— Витто, как все прошло?
Старший Руссо, как обычно, не хотел признаваться, что возраст берет свое:
— Молодой Матео уехал, вместо него прислали Симону. Женщина, что она может сказать? Меньше волноваться. Пить лекарства. Следить за сахаром. И не курить. А я и курю-то всего одну-две сигареты в день. Эта молодежь ничего не знает!
«Молодой» Матео вышел на пенсию и уехал к сыну, на замену прислали женщину лет тридцати пяти. Лючия у нее была, Симона произвела на нее впечатление знающего и внимательного врача.
Лючия искоса посмотрела на соседа и родственника. За десять последних лет он не изменился: темный загар на тщательно выбритых щеках, глубокие морщины, пристальный взгляд прищуренных карих глаз. Только волосы полностью поседели. «Старый упрямец скорее умрет, чем скажет, что у него что-то болит», — думала она, пропуская мимо ушей разглагольствования приятеля.
— Лючия, пожалуйста, отвези меня к лавке. Не хочу оставлять мальчика на целый день одного. И, знаешь, у меня к тебе будет просьба, — в машине из его голоса исчезла игривость.
— Конечно, все, что смогу, — Лючия, глядя на дорогу, не заметила, как застыло лицо Витторио.
— Когда я уйду, помоги Нино.
— Что?
— Помоги Нино, когда меня не станет.
Лючия резко затормозила и взмахнула руками.
— Витторио, я не ослышалась?
— Давай вечером поговорим, — он был спокоен и собран.
Лючия почти бежала по тенистому центральному проходу маленького кладбища. Жара пригибала, блузка липла к спине, но сильнее давило другое: «Старый осел! Да как так можно! Что с тобой, Витторио? С каких пор ты говоришь о смерти?».
В городе никого не удивляли ежедневные визиты на кладбище, одиночество. Лючия давно стала частью пейзажа, а после смерти Роберто она превратилась в почтенную вдову, что разговаривает с камнем на могиле.
— Роберто, представь, что Витторио заявил! — Лючия разложила старый складной стул и села напротив фотографии мужа на плите. — Он собирается умереть! Сегодня так и заявил: «Когда я уйду, помоги Нино». Вот так взял и сказал! Слышишь? Он собирается уходить, а сам по-прежнему на каждую юбку заглядывается.
Она долго, обстоятельно докладывала о звонке антиквара, планах музея, предстоящей работе, словно хотела засыпать деталями слова Витторио. Потом она поднялась, сложила и спрятала стул, прощаясь, провела рукой по фотографии и вернулась к машине, на мгновение почти успокоившись.
Слова старшего Руссо не шли из головы. Витторио никогда не жаловался. Даже после второго инфаркта благоразумнее себя вести он не стал. По крайней мере, на словах он был все тем же Тигром, как его называла покойная Тереза. Лючия то и дело вспоминала «когда я уйду», и становилось непривычно холодно и тяжело.
Два часа спустя Лючия чистила рыбу. Она положила крупную дораду в мойку и взяла нож, как когда-то ее научил Роберто. Чешуя была такой же скользкой, как в их первый совместный вечер.
Тогда он положил руку поверх ее руки и, повернув лезвие тупой стороной, начал двигать коротко и резко. «Смотри, так лучше», — снова услышала Лючия. Серебряные пластинки липли к запястью. Послышался короткий смешок, когда чешуя попала на щеку. Нож остановился. Она подумала, что тот вечер в тишине был важнее всех находок и достижений. Увы, его не упрятать в консервную банку, как рыбу.
Лючия повернула тушку и повторила все сначала, затем быстро ее ополоснула, пробежалась пальцами по спинке и брюшку, где часто остаются шершавые островки. Она снова вспомнила, как Роберто говорил, что рыба и археология не терпят небрежности.
Она срезала плавники, вычистила брюшко, а перед глазами стояло сосредоточенное лицо молодого Роберто. Она здесь, на том же месте, а его больше нет. Можно рассказать ему о Витторио, о звонке антиквара — обо всем, кроме одного. Ей некому признаться, как она скучает, нет, не по нему, а по ним — той паре, которой они были.
Из-за стены Лючия слышала голос Нино и кашель Витторио. Тот наверняка курил на кухне. При Терезе он этого не делал.
Она протерла деревянную столешницу, поставила одну тарелку, положила одну вилку. Подумала и вместо вина налила стакан воды, огляделась. Зелень, нарезанные помидоры, немного сыра — по привычке для двоих. Она сняла рыбу со сковороды, протерла ее бумагой и оставила на плите остывать. Звонко рассмеялся Нино. Соседи через улицу включили вечернюю музыкальную передачу. Еще один вечер.
Около одиннадцати запищал мобильный.
— Мама?
— Фабрицио, вы завтра будете? Я тебя давно не слышала.
— Да. Извини. На Этне был целую неделю, потом отчеты. Завтра днем будем у тебя. Но… у меня есть работа на Липари.
— Проверка?
— Да. Обычная инспекция плюс запрос. Готовят площадку под застройку, просят оценить риск. Работы немного, — он ненадолго замолчал. — Анна с детьми немного побудут без меня. Ты… ты же не против?
— Ты же знаешь, можешь делать все, что необходимо. Дом твой, живите, сколько хотите.
Лючия слышала, как рядом с сыном разговаривают люди, проезжают машины. Вокруг Фабрицио шумела и жила Катания.
— Спасибо. Паром завтра в семь сорок.
— Хорошо. Комнаты уже вас ждут.
— Как у тебя дела? Ты себя хорошо чувствуешь?
— Без перемен. Был один звонок... — она замялась. — Антиквар из Рима. Сослался на Джованни Бьянкини, тот действительно со мной недавно разговаривал. Некто Андреа Риккардини. Интересуется папиной коллекцией. Предлагает хорошую цену. Предложение серьезное, если ты...
— Поговори с Анной, она разберется. Все детали — с ней.
— Фабрицио... — она хотела напомнить, что хозяин все-таки он, а не невестка.
— Поговори лучше с Анной. Ты же знаешь, она все согласует. Если что-то нужно привезти, тоже скажи ей.
В трубке зашуршало. Издалека донесся голос Фабрицио:
— Анна, это мама. Возьми трубку, пожалуйста.
— Лючия? Привет, это я, Анна.
Голос невестки показался Лючии преувеличенно бодрым.
— Здравствуй, Анна. Вы уже собрались?
— Да, я все сложила.
Лючия услышала легкий смешок.
— Все как всегда: дети заняты своими делами, я укладываю наши вещи. Фабрицио в очередной раз клянется, что возьмет только ноутбук и небольшой рюкзак. Я уже заскочила в супермаркет, но все равно мне кажется, чего-то не хватает.
— На машине из Катании, потом паромом из Милаццо… Вы устанете, — тихо сказала Лючия.
— Дети счастливы, что едут к морю и бабушке, так что как-нибудь переживем, — снова засмеялась Анна. — Я вот что подумала… Скажите, что купить и привезти, чтобы… чтобы лишний раз вам ничего не таскать.
Лючия ответила не сразу.
— У меня все есть.
Слова прошелестели едва слышно.
— Я понимаю, — быстро сказала Анна, — но все равно… Например, вода… Большие бутыли трудно нести. Мы купим, Фабрицио и Лука легко их поставят, куда вы скажете. Бытовая химия, не знаю, масло, крупы… У вас все дороже, чем в Катании или Милаццо. Мы можем сразу все взять в гипермаркете по дороге. И вам не придется думать о таких мелочах.
— Не беспокойтесь, — голос Лючии стал почти бесцветным, полупрозрачным, — у меня все есть. Нам хватит.
— Ну я же все равно что-нибудь привезу, — Анна уговаривала ее, как маленького ребенка. — Воду, средство для посуды, наверное, у вас оно уже заканчивается... Кастрюли... Я помню ваши старые кастрюли...
Анна осеклась. В прошлый раз она почувствовала ярость Лючии, когда попыталась заменить ее кухонную посуду.
— В смысле, вы ими так давно пользуетесь…
Лючия ровным голосом произнесла:
— Эти кастрюли служили моей свекрови и еще послужат.
— Конечно, конечно, — быстро согласилась Анна. — Просто мне нетрудно. И мне хочется, чтобы вам было легче…
— Я привыкла, — резко оборвала ее Лючия. —Я рада, что вы приедете все вместе.
— Мы тоже, — голос Анны смягчился. — Давайте сделаем так: вы ничего не просите, а я куплю то, что считаю нужным. А на месте посмотрим, что куда поставить.
— Посмотрим, — процедила Лючия. Последний подарок невестки — рожковая кофеварка — уже полгода пылился в кладовке между тостером и новой формой для выпечки. — Спасибо и до завтра.
— До завтра. Если что-то вспомните, напишите, хорошо? Обнимаем… — Анна запнулась. — До встречи.
Лючия вытерла посуду, налила еще воды в стакан. В порту давно просигналил последний паром. Из окна она смотрела на огни ночного Липари. В ушах снова зашумело, дрогнул пол. Открылась дверца посудного шкафа. Лючия очнулась от звука бьющегося стекла: стакан разбился вдребезги о каменные плитки пола.
Через улицу она слышала, как симпатичная дикторша вечерних новостей прочитала: «Национальный институт геофизики и вулканологии сообщает, что сегодня в районе острова Липари сейсмографы зарегистрировали два подземных толчка. Эпицентр располагался на глубине 8 километров у западного побережья острова. Первый толчок магнитудой 2,9 сейсмостанция зафиксировала в 13:17. Второй, интенсивностью 3,6, произошел всего через несколько часов — в 15:38. Жертв и разрушений нет. Ученые прогнозируют высокую вероятность более мощных толчков в ближайшее время».
Слегка сутулясь, Нино шел по вечерним улицам. Город был таким же, как вчера или позавчера. Сиреневые сумраки медленно густели, заполняя улицы. Зажглись желтые огни в окнах кафе, потом в домах. Вспыхнула цепочка фонарей на набережной, прожектор подсветил Кастелло. Прогудев, ушел в Милаццо последний паром. Улицы освободились от туристов. Липари превратился в маленький островок, который жил своей жизнью независимо от того, смотрели на него гости со всей Европы или нет. Нино знал этот порядок наизусть.
Среднего роста, крепкий юноша с широкими плечами, фамильным квадратным подбородком и крупным носом с горбинкой — он был копией молодого Витторио. Вот только волосы у Нино были черные, а не седые, как у деда. Он то и дело их ерошил, и жесткие завитки торчали во все стороны.
Вчера дед продержал его до вечера в лавке, а сегодня Нино всю вторую половину дня проторчал в гостинице. Юноше казалось, его водят по кругу.
«Присмотри за прилавком. Может, что-нибудь поймешь», — сказал дед. А что там особого: туристы выбирают оливковое масло, платят деньги и уходят?
«Пойди, посмотри, кто приезжает». Ну, он долго сидел на потертом скрипящем стуле у стойки регистрации, наблюдал, как люди подписывают документы. Что он должен был увидеть — молодые пары, пожилых немцев, семьи с детьми? Какой в этом смысл?
Или позавчера на складе. «Сходи с Марко, помоги разгрузить и проверь, что пришло». Нино весь день выгружал ящики с маслом и вялеными помидорами, банками с анчоусами. Несколько часов он сверял товары с записями в инвентарной книге, а дед стоял рядом и наблюдал.
И так каждый день — товары, люди, деньги, комнаты, склады. Нино не понимал, что ему хочет показать дед. Какая может быть логика в ежедневном хаосе?
Белые потрепанные кроссовки шлепали по нагретым камням улицы. Нино еще сильнее ссутулился, нахмурился. Темные глаза не видели ни домов, ни людей. Он пытался начертить схему, проводил линии между складом, гостиницей, лавкой, но по-прежнему не видел логики. Это бесило: видеть и не понимать. Пустая трата времени!
Нино засунул руки в карманы. Ему нравилась ясность: алгоритмы, схемы, формулы. Он что, бесплатный разнорабочий? Почему дед не скажет прямо, чего хочет? Иногда Нино еле сдерживался, чтобы не нагрубить: «Сделай сам, если тебе нужно». Сразу становилось стыдно. И страшно. Деда нельзя оставить одного — в опустевшем доме, в лавке, в гостинице, в этом Липари. Вот завтра дед скажет: «Сходи глянь», и Нино наденет кроссовки и пойдет. Ради деда. Он не злой. Просто старый, упрямый и одинокий.
Так Нино и брел домой, ссутулившись, то и дело запуская руку в растрепанные волосы, не замечая голосов в тех же кафе, тех же лодок у причала и вечного запаха жареной рыбы из окон. Липари был таким же, как вчера. Как позавчера. Каким будет завтра.
Без тети Клаудии и кузины Элены дом затих. Тонкий халат, баночки в ванной ждали своих хозяек. Скорее бы они вернулись с этой дурацкой свадьбы кузена Чиччо. Дед снова промолчит, когда Нино предложит разогреть рагу или фриттату, потому что разогревать еду — это не готовить.
Последний раз его отец Карло Руссо приезжал на Липари хоронить бабушку Терезу. Может, отец боится вернуться, боится услышать от деда: «Ты посмотрел на море и выбрал землю, сын. Но земля не твоя»? Нино представил деда — внешне безучастного, только рука ищет в кармане то ли сигареты, то ли лекарство.
Когда-то Нино думал, что его отец просто трус — не приезжает, потому что не хочет посмотреть в глаза деду. Но однажды он увидел старую фотографию в альбоме и понял, отец не трус, он давно стал другим человеком и не может исполнить желание деда. Магнитик на холодильнике до сих пор прижимал записку тети Клаудии «Вернемся в понедельник». Для отца это место давно перестало быть домом. Нино не знал, как это исправить. Да и вообще — надо ли? Если бы бабушка была жива…