Точка излома

Нино слышал, как на кухне дед открыл и закрыл холодильник. Наверное, посмотрел на оставленные Клаудией контейнеры.

— Нино, ты пришел. Меко заходил, принес сардины. Помой руки, будем готовить пасту. Как делала Тереза.

В коридоре Нино вздохнул. Готовка, посуда, часы у плиты. Но дед один, и у Нино выбора нет.

Он забрал у деда большую кастрюлю, наполнил водой и поставил на огонь.

— Соли больше, Нино. Паста должна плавать в море, — дед следил за каждым движением. Вода закипела.

— Где фенхель? — спросил Витторио.

— Забыл, — смутился Нино.

Дед молча встал, взял с подоконника фенхель и положил перед Нино.

— Паста без фенхеля как дом без окон, так Тереза говорила. Королевская трава, — заметил дед.

Остро пахло анисом, луком, оливковым маслом и рыбой — всегда одним и тем же. Наверное, в этом доме все стены пропитались этим запахом.

Сидя за столом, дед наблюдал за внуком:

— Это лучшее масло. Чеснок не передержи.

Нино покорно кивнул. Он не понимал, чем масло из их лавки лучше того, что мама покупает в Неаполе. А дед считал иначе.

— Шафран, — сказал дед.

Нино взял чашку с замоченными лепестками, вода в ней была ярко-желтая. Он вылил ее на сковороду. Дед молча наблюдал. Нино не мог представить, что в этот момент Витторио в нем видел себя, а рядом молодую Терезу на этой кухне. Только тогда она распоряжалась, а он готовил.

Нино положил пасту в тарелку и поставил перед дедом.

— Где фенхель? — строго спросил дед, не притронувшись к еде.

Нино подвинул нарезанную зелень. Не говоря ни слова, дед посыпал ею пасту, попробовал, немного посидел с закрытыми глазами, кивнул и начал есть. Нино смотрел на него и думал: это повторится завтра. И послезавтра. Паста в понедельник, рагу во вторник, фриттата в среду. Всегда одно и то же.

Дед молча отодвинул тарелку, встал и отошел к окну. За окном окончательно стемнело. Соседи в доме напротив переключали каналы: обрывки фильма, лотерея, музыка и столичные новости. Политика, скандал в Риме, экономика. И так из вечера в вечер. Никому не было дела до Липари.

Чиркнула зажигалка. Дед курил когда хотел, где хотел. Тетя Клаудиа еще могла с ним бороться, но ее не было. Дым поднялся к потолку, запах сигарет смешался с фенхелем и оливковым маслом.

И тогда Нино спросил:

— Дед, как ты женился на бабушке?

Витторио замер, сигарета дрожала между пальцами.

— Как вы встретились, дед?

Витторио невидяще смотрел в стекло. Столбик пепла упал на подоконник. Он аккуратно смахнул его в пепельницу.

— Встретил ее в Палермо. Красное платье. Умная. Не красавица.

Витторио снова замолчал, наконец выдохнул струйку дыма.

— Я знал, обычная жена мне не подойдет.

Нино ждал.

— Я пришел к ее отцу. Не с кольцом. С бумагой и словом. Сказал: твоя дочь будет не просто женой. Она будет хранить ключи — от дома, от складов. Без меня ее слово — закон для моих людей. Не красивая, но умная и честная. Это нужно мне.

Витторио затянулся.

— Сорок три года вместе. Потом она умерла. И только тогда я понял — это была не покорность...

Дым поднимался к потолку, потрескивал табак.

Витторио казалось, это было вчера — красное пятно в толпе, огромная люстра над головой, отблески света на гладком мраморе пола. В бокале — сухое белое, которое он даже не допил. И где-то между голосами, смехом, музыкой — оно, красное платье. Изящная шея, тонкие пальцы на бокале, не высокая и не маленькая. Почти не говорит, слегка наклонив голову на бок, слушает. Взгляд внимательный, острый, как лезвие. Тогда он убеждал себя, что выбирает ее умом, без глупостей. Только много лет спустя он понял, что это любовь с первого взгляда, но было поздно.

Узкая улица старого Палермо. Камень под ногами еще теплый. Над головой веревки между домами, белье, полоска неба. Тереза немного впереди. Ее тетка рассказывает про двоюродную кузину и неудачный брак. Все пространство заполняет голос Терезы — спокойный, мягкий, тихий. Слова тетки он помнит, а фразу Терезы нет.

Стол Доменико, ее отца, старые тяжелые кресла с потертыми кожаными сидениями. Фотографии на серых стенах. Его собственные бумаги на столе: цифры, подписи, логотип банка. Запах застарелого табака и чернил. Доменико читает, морщится. Гудки машин, крики торговцев за окном. Тяжелое дыхание. Скрип пера по бумаге. Доменико согласен на брак.

Кричит Луиджи, бывший жених Терезы. Красное лицо, обида. Чьи-то слова «скандал», «позор», «договорились же». Неважно. Все это — шум вокруг. В центре — она. Стоит прямо, уверенно. Смотрит на Луиджи и говорит, что свадьбы не будет. Одно предложение — тяжелое, твердое.

Связка ключей у нее на ладони. Движение пальцев, они звенят. Ключ от дома. От склада с мукой. От склада с цементом. От комнаты с документами. Солнечный свет, пыль в воздухе, запах моря. У двери шумят двое рыбаков. Она, такая хрупкая, выходит к ним. Через пять минут они, убежденные Терезой, уходят.

Вечер. Стол. Лист бумаги, колонки цифр. Его почерк — резкий, угловатый. Слева калькулятор, справа пепельница. Он курит. Ее рука поворачивает лист. Она зачеркивает одну строку, вписывает другую. Цифры сходятся. Он смотрит на чернильное пятно на подушечке ее большого пальца, и чувствует, как накатывает спокойствие: все под контролем, пока она с ним.

Терраса. Ветер с моря. Она стоит, держится рукой за спинку стула, смотрит вперед на лодки и волны. Он кладет руку ей на плечо. Оно теплое, живое. Она не оборачивается, чуть наклоняет голову и нежно прикасается щекой к его руке. Никаких слов. Это и есть дом.

Резкий больничный свет. Белые стены, запах антисептика, тень от капельницы на стене. Он держит ее за руку. Кожа полупрозрачная, тонкая и сухая. Косточки тоненькие, хрупкие. Голоса врачей за дверью — приглушенные, чужие. Она смотрит на него так же, как в палаццо: прямо, без жалости к себе. Губы чуть шевелятся, но слов он не помнит. Ни просьбы, ни страха.

Тишина. Тот же дом. Тот же стол, те же стулья, пепельница, соседний дом в окне. Ее связка ключей на стене. Аккуратная стопка складских книг, как складывала она. Каждый раз, когда он открывает одну из них, ищет ее почерк. Хотя бы пару слов, пару букв. Ему не нужны другие женщины. Все, что было о женщинах, закончилось с ней.

Он снова вспоминал Палермо: красное платье в переполненном зале, музыка, звон бокалов. В темном стекле Витторио видел не отражение Нино, а себя самого тогдашнего. И ее за плечом.

Внизу хлопнула дверца машины, залаяла собака, с моря потянуло сыростью. За окном — ночной Липари, но Терезы нет.

— Кто она? — не оборачиваясь, спросил Витторио.

Дед заметил, как смутился мальчик, когда увидел Кьяру. Она приезжала со своей семьей к Лючии на Пасху. Нет, на Рождество. Когда Нино вошел в комнату, Кьяра подняла голову. Просто услышала его шаги, и ее лицо осветилось. Уж он-то знает, как это бывает. Так на него смотрела Тереза, когда думала, что он ее не видит. А Нино остановился и покраснел. На пару секунд. Наверное, никто и не заметил. А потом мальчик прошел мимо нее, как ни в чем не бывало. Неловко так прошел. А Кьяра спрятала глаза, но руки суетились — поправляли скатерть, перекладывали вилку. Знак, ясный как день.

Мальчик не понимает еще. Думает, что никто не видит. Что это секрет. Витторио слегка усмехнулся собственному отражению в стекле. Весь прошлый приезд младших Манчини Нино старался не смотреть на Кьяру, но постоянно косился, краснел. Наверное, ждет ее приезда на Липари. Не спрашивает. Гордый. Да, у внука первая любовь. Надо бы помочь, пока все не испортил своим молчанием.

Кровь прилила к лицу Нино. Ну почему он всегда краснеет, когда думает о ней? А дед смотрел таким понимающим взглядом, как будто видел его насквозь. Как ему сказать? По спине деда Нино понимал, что тот ждал ответа. Лучше уж признаться.

— Это Кьяра, — голос сорвался.

Витторио кивнул отражению Нино в стекле:

— Я знаю.

И в этих двух словах — все. Дед знал ее имя. Дед видел, как Нино на нее смотрел. И это ужаснее, чем если бы он рассмеялся. Потому что Витторио не смеется. Витторио просто знает.

— Ей пятнадцать, дед, — сказал Нино.

— И?

— Она живет в Катании, а я в Неаполе. Я… — Нино запнулся. — Это глупо.

— Почему глупо?

Нино замолчал. Как сказать деду, потому что она далеко. Потому что они встречаются случайно, на пару дней или часов. Потому что, когда она смотрит на него, он забывает, как дышать и вообще кто он такой.

— Потому что я не знаю, что я должен сказать ей, — наконец признался Нино.

Витторио медленно повернулся:

— А тебе не нужно придумывать правильные слова.

Дед пошел к лестнице, остановился:

— Да, забыл сказать. Они приедут завтра.

Даже в полутьме кухни было видно, как смутился Нино. Он понимал, что больше ему не укрыться от зоркого взгляда деда. Даже попытки выглядеть спокойным обречены на провал. А потом стало неожиданно легко и просто.

Дед медленно поднимался по лестнице, где-то на середине обернулся:

— Когда ее завтра увидишь… а ты ее увидишь — не беги, не прячься, не делай вид, что ничего нет. Просто будь самим собой — со своим страхом, со своей неуверенностью. Быть мужчиной значит быть настоящим и не прятаться.

Он поднялся и уже на верхней площадке сказал:

— Эй, парень, эти кроссовки... я знаю, ты в них пойдешь. Но хотя бы не беги. Ходи в них, как в туфлях — медленно, уверенно, как мужчина, пришедший к женщине.

Нино не мог уснуть. Часы показали два часа ночи, потом три, а он все крутился в кровати, сбивая простыни.

Завтра она будет здесь. Что он ей скажет? Как к ней вообще подойти? Что ему делать? Дед сказал, что он должен быть самим собой. И у него всего одна ночь, чтобы решиться.

Дед был прав: она ждала. Нино помнил, как она смотрела, как двигались ее руки. А вдруг он ошибается? От волнения сердце колотилось, как бешеное. Дед сказал не бежать. Это не про кроссовки, хотя, конечно, он наденет новые, а не те старые, в которых работает. Не бежать. Стоять и что-то говорить, как бы страшно ни было.

Он боялся, что завтра покраснеет и не сможет выдавить из себя ни слова. Но дед сказал, что быть мужчиной не означает не бояться. У него есть ночь, чтобы подготовиться. Нужно придумать, что ей сказать. Чтобы она улыбнулась, как в тот раз.

Он не заметил, как задремал. Во сне дед говорил ему: «Мальчик, у тебя еще есть время решить, будешь ли ты смотреть из окна, когда она придет, или выйдешь ей навстречу, как мужчина».

Лючия чувствовала запах сигареты Витторио. Соседка по телефону обсуждала с кем-то цены на рынке. С моря дул привычный прохладный ветерок, и Лючия подставила ему разгоряченное лицо. На столе лежал кожаный ежедневник Роберто. Днем она прочитала несколько первых страниц и закрыла его. Страницы пожелтели, покоробились. От сырости некоторые записи поплыли, но при небольшом усилии их можно прочитать. На страницах чередовались четкие колонки слов и цифры с торопливыми завитушками скорописи.

Лючия взглянула на фотографию покойного мужа. На ней ему лет сорок пять. Лицо небритое, хмурое, волосы растрепанные, любимый растянутый свитер и поднятые на лоб очки — таким она помнила Роберто на полевых работах. Она быстро опустила глаза и продолжила читать.

«15 сентября, четверг. Слой 2. XIII-XIV век. Толщина 22 см. Фрагмент красной керамики. Квадрат F-3». Дальше он подробно описал осколок, где и как его нашли. Непонятно, что так привлекло внимание Роберто.

Ниже следовала скоропись: «16 сент. Юго-зап. Провал? Проход?». Дальше запись размыло, но сохранилась схема крипты и ее юго-западного угла. Тремя стрелками Роберто обозначил место, где находился вход в соседнее помещение. Буквально накануне она спускалась в крипту, но ни провала, ни следов прохода в юго-западном углу не было. Только стена и груда камней после старого обрушения.

«28 окт., пнд. В северной части материковая скала (неразборчиво) 2,3 метра. Расчистить… хаос…»

Схемы, таблицы с характеристиками слоев. Несколько раз встречались перечеркнутые слова «Крипта убежище???».

Всю следующую страницу занимала четкая запись: «Л. найти в архиве…» с перечнем вопросов. Так Роберто готовил задания для нее. Лючия прекрасно помнила, что нашла в местных хрониках лишь обрывки сведений. Муж потом неделю с ней не разговаривал, словно это она уничтожила необходимые ему записи.

Снова схемы, эскизы, неразборчивые надписи. Кое-где Роберто клейкой лентой прикрепил обрывки бумаги с распечатанными на принтере фотографиями фрагмента стены или ярко освещенного раскопа. Слишком много информации, чтобы систематизировать ее после первого просмотра.

Лючия перевернула страницу, из ежедневника высунулся уголок конверта. Скорее всего это приглашение на очередной конгресс или конференцию, куда Роберто не хотел ехать. Плотная белая бумага отвлекала от пожелтевших страниц, казалась лишней на столе. Она раскрыла ежедневник в том месте, где пряталось письмо.

Конверт оказался не белым, а кремовым. Она и сама не раз получала такие уведомления с Виллы дель Казале. Все правильно: в левом верхнем углу их логотип и… Странно, адрес получателя написан от руки. Марка помялась. На жирном штампе отделения Пьяцца Армерина стояла дата «14 августа 2009 года». Разве стоило столько лет хранить приглашение?

Под клапаном скрывался обычный лист бумаги, исписанный аккуратным женским почерком. Ни логотипа, ни стандартного текста приглашения. «Мой дорогой Роберто!». Что это? Она перечитала еще раз, «Мой дорогой Роберто!» — ничего не изменилось. «О Боже», — Лючия закрыла глаза, потом открыла и перечитала в третий раз. Письмо по-прежнему начиналось: «Мой дорогой Роберто!». Может, почта ошиблась, и оно предназначалось другому Роберто, но на конверте стоял их адрес. Она посмотрела на подпись. «С любовью, Джованна».

Роберто Манчини, сукин ты сын!

В темноте едва слышно звучала музыка из кафе на берегу, смеялась женщина.

Лючия спустилась на кухню, попыталась налить стакан. Руки дрожали, вода расплескалась. Пришлось сначала протереть столешницу, а уж потом медленно пить воду. Сколько времени это продолжалось? Они знакомы? Кто эта женщина? Джованна… При ней Роберто никогда не произносил этого имени. Проклятый лжец! Мадонна, он даже в обмане был так умен и осторожен! Вода не помогла, горло мучительно сжималось.

Лючия вернулась в кабинет, села и решительно взяла в руки письмо.

«Мой дорогой Роберто!

Я много раз пыталась с тобой поговорить о том, что я чувствую.

Ты был единственным человеком, с которым я ощущала себя живой. Когда ты был рядом, все остальное исчезало. Я ждала четырнадцать лет, но больше…»

Джованна аккуратно зачеркнула «не могу» и продолжила: «я не хочу по-настоящему жить только в те редкие дни, когда ты приезжаешь. Я не виню ни тебя, ни ее. Ты никогда ее не оставишь, не выберешь меня. Четырнадцати лет достаточно, чтобы понять, как я устала тебя ждать. Я не могу больше жить в этой лжи. Мы любили друг друга не так сильно, чтобы изменить порядок вещей. Спасибо, что ты был моим. Правда, спасибо. И прощай. С любовью, Джованна.

P. S. Вчера я видела вас в Катании. Ты смотрел на нее и улыбался так, как никогда не делал со мной. Я ухожу. Не ищи меня.

P. P. S. В крипте плохая вентиляция. Не оставайся там надолго».

Трясущимися руками Лючия положила письмо перед собой. Четырнадцать лет… Все эти поездки якобы на срочные консультации в Катанию, Виллу дель Казале, эти внезапные лекции в Палермо, рабочая корреспонденция, которую он ей не показывал. Теперь понятно, почему он почти не ездил в Пьяцца Армерина после 2009 года.

«О Боже! Ну конечно же, конечно…» — Лючия горько усмехнулась. Кому улыбался небритый Роберто на фотографии? Идиотка.

Она попыталась сложить письмо и убрать в конверт. Получилось не сразу. Потом она долго сидела без мыслей, с ощущением пустоты. Резко прозвонил телефон за стеной, и Лючия очнулась.

Четырнадцать лет… Это продолжалось целых четырнадцать лет. Она еще раз взглянула на штемпель. 2009 год. Она помнила ту весну, когда половину времени проводила в Катании с Анной и близнецами. Злости не было, только пустота. Перед глазами промелькнуло, как Роберто резко отодвигает чашку, и кофе заливает ее журнал и заметки.

Нет, надо вернуться к крипте. Она важнее старых обид. Лючия открыла ежедневник на первой странице, перелистнула лист, потом второй. Она читала и не понимала ни слова. Тогда она вернулась к тому месту, где лежало письмо.

Снова крипта, замеры, слои. Она перелистнула несколько страниц вперед. Снова раскопки, фрагменты, описания. Тогда Лючия вернулась к записям перед письмом. Подземелье собора ее больше не интересовало, она искала имя Джованны и нашла.

Даже скорописью Роберто писал ровно. Буквы можно не разобрать, но строчки оставались идеальными, как по линейке. Здесь же слова прыгали, наползали одно на другое. И вместе с тем это был его почерк. С трудом Лючия разобрала:

«12 марта. Дж., Энна. Почему? Я не спаситель. С ней я кажусь тем, кем хочу быть. Даже сам верю. Сколько будет продолжаться? Она не должна уйти. Это только мое решение. Не ее», — ручка прорвала бумагу. От последней фразы Лючия зажмурилась: «Она не должна украсть финал!!».

И через несколько страниц снова яростно вымаранные строки и единственная целая фраза: «Она не могла!». Потом Лючия тщетно пыталась вспомнить настоящее лицо Роберто — не то, которое смотрело с фотографии. «Она не могла, не могла, не могла…», — эхом отдавалось в голове.

Джованна не была единственной? Или… Лючия замерла. Или она вообще не знала своего мужа? Ох… Она его действительно не знала.

Лючия все быстрее пробегала глазами по записям. Расчеты, столбики цифр и слов, будто Роберто готовил отчет. А потом — таблица.

Разведка, проба, расчистка, исследование… Коды F1, F2… Даты, глубины и названия городов — Палермо, Катания, Энна. Лючия едва не ушла дальше, если бы не F-6. Беатриче? Она нахмурилась. Беатриче. За кодом должно следовать «монета» или «керамика», но женское имя… Зачем оно в таблице? Лючия вернулась к началу.

F-1, F-2, F-3... Палермо, 2009–2018. Липари, 2014. Катания, 2016–2017. Что это за даты? Она задумалась. Роберто не работал в Катании, а она вот же — в очередной строке. Рядом с кодами стояли женские имена. В одном месте уточнение «студентка». Зачем? Сердце ухнуло. Это не находки. Это женщины. Он вел учет женщин.

Воздуха не хватало. Лючия подошла к окну и подставила горящие щеки ветру. Город засыпал. На соседней улице гавкнула собака. Лючия решительно вернулась к таблице.

Объект F1. Марчелла, Палермо. Совещания, случайные обеды, вечер за отчетом. Расчистка заняла у него несколько месяцев. Он выстраивал прикрытия, «дела» для регулярных поездок. Он даже зафиксировал постоянные дни недели. У Лючии в горле пересохло: это длилось девять лет. Марчелла знала все о его привычках, болезнях. Наверняка у него были свои вещи в ее квартире — бритва, зубная щетка, одежда. В графе «Анализ» Роберто записал, что не готов уйти к этой женщине от Лючии. Потом началась стадия консервации, когда встречи были реже. В столбце «архивация» Роберто записал «июнь 2018 года».

Объект F2. Элоиза. Сиракузы, 2014 год. Несколько месяцев нечастых обжигающих встреч, потом ее вопросы о будущем и нетерпение. Роберто записал «нестабильность объекта» и резко прекратил отношения.

Студентка Беатриче, аспирантка Клаудиа, коллега Лаура, Розанна, Франческа, Валентина… Горло онемело.

Она помнила Валентину — сотрудницу информационного центра в музее, которая одно лето проработала на Липари. Лючия уехала к Анне, а Роберто… Он встречался с Валентиной все лето, даже когда Лючия была дома. В «анализе» он записал: «Слишком близко».

Девять строк. Все по одной схеме. Разведка, проба, расчистка... Как будто он собирал охотничьи трофеи по собственной системе. Лючия пробежала глазами по датам: Марчелла, 2009–2018; Элоиза, 2014; Лаура, 2013–2015. Даты пересекались. Он встречался с несколькими женщинами одновременно.

Он взвешивал, рассчитывал, составлял графики. Мадонна, это был его главный проект — раз он годами вел записи так скрупулезно. Столько же внимания, как к раскопкам. Нет, даже больше. Лючия с трудом разжала побелевшие пальцы, ежедневник остался на столе. На сегодня хватит.

На ватных ногах она с трудом спустилась на первый этаж, открыла кухонный шкаф и достала бутылку граппы — ту, что Роберто привез из Палермо за два года до смерти. «Подарок от коллег», — сказал он тогда. Они так ее и не открыли, все откладывали на «особый случай». С хрустом она сорвала крышку, щедро налила в стакан и залпом опрокинула. Граппа обожгла горло, огнем разлилась в желудке. Боль в груди не утихла. Она наливала еще и еще, вслух повторяя женские имен