Чего почитать, если нечего почитать — 3

Шутки шутками, а название роману, думается, дано не случайно. «Бабы» в здешних «трудах и днях» играют роль отнюдь не второстепенную. У Можаева они часто являют собой образцы самостоятельности, находчивости, предприимчивости. Удивляться тут нечему — русская крестьянка, ещё воспетая Некрасовым, всегда была, да простится невольный стилистический выверт, прежде всего рабочей силой, сильной работницей, в чём её главная ценность. Но в описываемый Можаевым период важную роль играет и тот факт, обычно почему-то не принимаемый во внимание, что, каковы бы большевики ни были, всё-таки благодаря им земля после революции была поделена по справедливости, то есть по количеству едоков в семье. До этого женщина, как известно, активно трудилась всю свою жизнь, принимая участие во всех или почти всех сельскохозяйственных работах — но общинная земля на неё не выделялась.

Теперь же каждая получила в собственность свой земельный пай, что не могло не поднять и не укрепить её социальный статус (так, даже в описанном в романе общинном сходе, некогда чисто мужицком мероприятии, уже принимает участие некая Тараканиха: « — Тараканиха у нас за всех баб рассчитается. / — Попрошу без выпадов на личное оскорбление!..»).

Заработок, а с ним самостоятельность и уважение, впрочем, давала не только земля, но и другие занятия. В романе можно встретить такие, к примеру, сведения: «А мать у неё… портнихой была. Не последний человек на селе. А тётка — кидай выше! — в монашках числилась». Появились уже и свои служащие — фельдшерицы, учительницы и т. п.

Не потому ли в результате женские характеры у Можаева почти сплошь (в отличие опять-таки от беловских, обычно на диво скромных да послушных) сильные, яркие: «Царица — баба решительная и на руку скорая», «Фешка… компанейская, уважительная, не из робкого десятка»; о Марии сказано, что «от лица её веяло силой и открытой самоуверенностью» (именно такой впервые увидал её Успенский, тут же не преминув влюбиться) и что даже начальник испытывает перед ней «какую-то постыдную утробную робость».

А уж сестра её Надежда — воистину «атаман», как называет её супруг. Проводив его вскоре после свадьбы на Империалистическую войну, она говорит себе: «Ну, что ж, в любви не повезло — деле своё возьму». И становится, как это назвали бы ныне, челночницей — с той лишь разницей, что за товаром тогда ездили не за море, а в Москву или в Нижний. Преуспевает. «Капитал сколотить мечтала да лавку открыть. Не повезло, поздно надумала. Пришла вторая революция, и деньги лопнули». Затем — нэп, и снова ей не сидится: «Размечталась… / — Коров разведём, сепаратор купим… Масло на станцию возить будем… А там свиней достанем англицкой породы… Только старайся».

Читая об этом, или о неких братьях Клюевых, что богатели постепенно, от ничтожной прибыли по копейке с перепроданного пуда хлеба, и всё то богатство опять же вкладывали в дело (в шерстобитку, в молотилку, кирпичную мастерскую), или о многих других мужиках, ловко сколачивающих крепкие артели, — нельзя не прийти к выводу, что все эти нынешние публицисты славянофильской, да, впрочем, нередко и либерально-западной направленности, не устающие утверждать, что русскому православному сознанию изначально не присущи ни предприимчивость, ни стремление к приобретательству, ни чрезмерный трудовой энтузиазм, — по меньшей мере преувеличивают.

Быть может, нетипичные какие-то черты выискивает Можаев в гуще русского крестьянства? Но тогда, если хорошо подумать, откуда бы это могли взяться у презирающего всякое накопительство народа поговорки да присказки вроде «Будьте здоровы, живите богато», «Стали жить-поживать да добра наживать», «Посмотрит — рублём подарит»?.. И что тогда делать с некрасовскими «Раньше людей Ермолай подымается, позже людей с полосы возвращается. / Разбогатеть ему хочется пашнею…», с «Кабы нам зажить, чтобы свет удивить» — и не повышенной какой, заметим, добродетелью удивить, а тем, «Чтобы деньги в мошне, чтобы рожь на гумне, / Чтоб шлея в бубенцах, расписная дуга, / Чтоб сукно на плечах, не посконь-дерюга» и т.д.? А если вспомнить Дарью из поэмы «Мороз, Красный нос», представляющую так восхищавший Некрасова «тип величавой славянки», то не нами первыми замечено, что живёт-то она подобно, прости господи, протестантке какой: «Она улыбается редко. / Ей некогда лясы точить. / У ней не решится соседка / Ухвата, горшка попросить… / В ней ясно и крепко сознанье, / Что всё их спасенье в труде, / И труд ей несёт воздаянье: / Семейство не бьётся в нужде…» И даже: «Не жалок ей нищий убогий: / — Вольно ж без работы гулять! / Лежит на ней дельности строгой / И внутренней силы печать».

Возвращаясь к Бородиным и к вопросу о собственности, можно сказать, что их отношение к ней можно определить, как: «чужого нам не надо, но и своего не отдадим». Краткая иллюстрация: «Свекровь видит — вольную взяла баба… (Это — период успехов Надежды в „челночном“ деле. — Д.В.) Ну к ней: — Деньги с выручки в семью! / — Нет, шалишь! Я и так за двух мужиков ургучу… Кто пашет, кто косит, кто стога мечет? Я! Так вам ещё и деньги подай. Дудки! Дураков нет! / — Ладно, девка, торгуй, если оборот умеешь держать… Только возьми меня в пай! / — Давай!..»

А вот описание кротчайшего, можно сказать, Андрея Бородина во гневе на конокрада: «— Я его и под землёй найду! — вспыхнул Андрей Иванович и засверкал глазами. — И вырву этот кусок вместе с зубами. / (…) мужик как мужик: благообразный, с холёными усами, с узким, иконописного овала, лицом… Сверху глянешь — учитель… И вдруг такая тёмная животная ярость? / — Вот что она делает с человеком, эта частная собственность…» Последние слова принадлежат, между прочим, профессиональному вору; хотя могли бы — и любому представителю тогдашней власти. Ну, так что ж — они кобылу не растили, не кормили, пахать не собираются… Где ж им, спрашивается, понять?

…Следует, впрочем, отметить, что собственность собственностью, но общинный уклад жизни в основном сохраняется. У Можаева он описан объективно, без идеализации и охаивания, со всеми плюсами-минусами. Андрей Иванович — и тот определиться не может. «Будь у него выдел, то есть все пять десятин вместе, он бы давно… от трёхполки отказался». Ведь «земля уходит, иссушается с каждым днём. А ничего не поделаешь, не выделишь своё поле из парового клина, не вспашешь… Тут такой шум подымут… Заклюют». И в то же время «жить на отшибе бирюком не хотел, натура не выдержит одиночества». Ведь: «Что ни говорите, а хорошо жить на миру! Не соскучишься!»

Дилемма, как при Столыпине. Приходится изыскивать некие компромиссные формы хозяйствования. Отправляясь на общие сенокосные луга, Андрей Иванович объясняет своему Федьке: «Надо, чтобы у каждого хозяина был свой участок, хотя бы года на три. Он его и от кустарника почистит, и кочки срежет, и сорняки вырвет. А если луга сплошняком пустить — заговрают, потому как Иван будет надеяться на Петра, а Пётр на Панфила… / — Папань, а вот в газетах пишут — колхозом работать веселее. / — Работать не плясать. Что за веселье?»

Идея колхозная в воздухе носится. Но покуда (повторяем, 1928 год ещё на дворе) агитировать Андрея Ивановича приходят лишь бедные и невезучие мужики — сами, без приказа свыше. Сулят с наивной непосредственностью: «Ни тебе налогов, ни обложений. Не бойся, что лошадь угонят или корова сдохнет. Всё общее, и никаких забот». Бородиных такие перспективы, естественно, не прельщают, и они вежливо отказываются. Однако встаёт резонный вопрос: а что же, в самом деле, делать с бедняками, а «как насчёт маломощных хозяйств и престарелых лошадей»?

Председатель сельсовета Кречев на бюро райкома партии предлагает свой план, направленный на то, чтобы «к концу пятилетки от бедняцких хозяйств освободиться полностью» — частично за счёт выделения беднякам подъёмных для отъезда желающих на стройки, частично за счёт обучения оставшихся ремёслам и вовлечению их в промысловые артели. (В этом, кстати, и косвенный ответ Бородину на его беспокойство о своих детях — что, мол, им, пятерым, делать в одном небольшом хозяйстве? А то и делать, что всегда делалось в мире при постепенной трансформации аграрных государств в индустриальные: одному-двоим хозяйство унаследовать, остальные подадутся кто в рабочий класс, кто в предпринимательство, а кто-то, возможно, выучится в интеллигенцию…)

Но Кречеву быстренько разъясняют, что он является коммунистом-сращенцем и коммунистом-примиренцем в одном лице, что его ересь — это канитель с буржуазной подкладкой, что теория постепенного выравнивания бедноты — оппортунистическая теория и, наконец, что «всю бедноту можно враз выровнять только всеобщей коллективизацией». В общем, как в известном анекдоте, одни хотят, чтобы не было бедных, другие — чтобы не было богатых. Печально звучит сей анекдот в свете последующих событий…

Эти последующие события, конкретно — первый этап сплошной коллективизации в отдельно взятом районе, подробно описываются во втором томе «Мужиков и баб». Череда сцен раскулачивания, то есть разорения и разгрома крепких хозяйств, с выкидыванием детей и старцев на мороз в чисто поле, с арестами, депортацией целых семейств, распродажами тяжко нажитого добра с молотка за бесценок, с ритуальными сожжениями икон и прочими дикостями поражает прежде всего абсурдом происходящего — ведь уничтожение ценностей материальных (не говоря уже о людских!) идёт вроде бы во имя укрепления и усиления державы перед лицом её врагов, но что же тогда, в сущности, может быть нелепее?..

Всё это проводится в жизнь в результате чёткого следования прочерченной наверху линии, но чьими руками проводится? Если посмотреть внимательно, то все самые бедные, маломощные, безлошадные в описываемое время отнюдь не забиты, не заброшены — наоборот, собраны в специальные комбеды, где выносят по своему усмотрению решения о обложении своих зажиточных односельчан дополнительными «оброками»; сами же ни налогами, ни госпоставками не облагаются, на общественные работы не привлекаются, от начальства им — всё внимание, не зря во вполне ещё безобидной частушке поётся: «Хорошо тому живётся / Кто записан в бедноту — / Хлеб на печку подаётся, / Как ленивому коту»… (А уж классическим маргиналам только и забот, что о бутылке самогона — им точно не до классовой борьбы.)

Так вот, на разгром крепких и сильных, во многом за счёт которых беднота и существует (а вовсе не наоборот, о чём не устаёт кричать пропаганда), её надо ещё суметь хорошо подбить и организовать. Лиц, которые ревностно этим занимаются, в романе описано немало; за их бешеным энтузиазмом стоит разное.

Скажем, Сенечка Зенин, секретарь местной партъячейки, натура болезненно честолюбивая, никак не может простить деревенским, что не снискал у них уважения — его ведь, пришлого (бывшего детдомовца) с претензиями, поначалу «били и в передний угол не сажали». А вот бедняцкий активист Якуша Ротастенький — этот ненавидит «всех вместе и каждого в отдельности», ибо богатств нажить не сумел, а в «чужом кармане денег завсегда больше, чем в своём». Или — учитель и активист Бабосов, которого занесло в эти края аж из Питера — тоже в душе мужика ненавидит, будучи не в силах забыть своих унижений, когда в 20-м голодном году был вынужден бродить по деревням, безуспешно пытаясь выменять на хлеб отцовский мундир. «Диктатуру помогали установить? Вот и расхлёбывайте эту самую диктатуру!» — вырывается у него, когда его пытаются упрекнуть в жестокости.

Даже агитатор Ашихмин — вроде бы бескорыстен, «идеен», ничем особо не обижен — и тот, как выясняется, закомплексован своим купеческим происхождением. Хоть и «порвал», и отрёкся, и отказался — а всё равно вынужден доказывать и доказывать свою приверженность диктатуре пролетариата — отсюда и псевдоним «Неистовый»… Ну, и прочие разные неистовые, схожие в одном: сами не работают, а лишь разрушают, отбирают и распределяют. («Граждане односельчане! Довольно заниматься пьяным угаром и тёмным богослужением! Сегодня день революционной самокритики, коллективизации и праздник урожая. / — А ты его собирал, урожай-то? Ты в совете семечки щёлкал

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.