Исповедь смертного греха

Глядя на них, Мишка тут же втянул голову в плечи. Он быстрее всех понял, что сейчас нас будут бить.

Старшаки́ не стали тратить время на разговоры, и прежде чем кто-либо из нас успел отреагировать на угрозу, на наши головы обрушился град ударов.

Первое попадание в нос высекло сноп искр из глаз, а в следующую секунду я уже лежал на земле, пытаясь закрыться от каскада пинков. Нас не жалели, били по-взрослому.

Когда я спрятал лицо, руками преграждая путь ботинкам, их оттянули и сунули мне такого «леща», что в глазах моментально потемнело. Однако вырубиться мне не позволили, и следующий тычок по рёбрам отозвался резкой болью, которая выдернула меня из забытья.

Экзекуция продолжалась несколько минут, пока на земле не осталось лежать три окровавленных, стонущих от боли тела.

Закончив с избиением, надо мной склонился вожак стаи.

— А теперь слушай сюда, голодранец, — зло прошипел он. — Ты посмел тронуть моего человека, и это будет тебе уроком. Но самое поганое в нашей ситуации то, что я потерял деньги. А значит, ты мне должен. Завтра переведёшь мне сто пятьдесят корпов, или я снова тебя навещу. Как понял?!

Я попытался ответить, но разбитые губы не слушались, и вместо слов изо рта вырвалось какое-то нелепое бульканье.

— Будем считать, что урок усвоен, — криво ухмыльнулся он и, держа мою голову за волосы, снова сунул мне кулаком в челюсть.

На этот раз удар достиг цели, и моё сознание погасло.

***

Возвращался я тяжело. Вначале ушей коснулся противный, монотонный писк. Казалось, он пытается проникнуть в сам мозг, высверливая в нём сквозное отверстие. А следом пришла боль. Густая, ноющая, обволакивающая всё тело и продолжающая пульсировать где-то внутри, пробирая до самых костей.

Кто-то бесцеремонно схватил меня за лицо и с силой развёл веки. Затем в глаз ударил яркий свет, заставляя меня поморщиться. Впрочем, даже это вышло с трудом, если вообще получилось. Рожа казалась раздутой и не желала слушаться команд. А уж какую боль я при этом испытал — вообще молчу.

— Очнулся, — прозвучал сухой женский голос. — Но говорить вряд ли сможет. У него сотрясение второй степени тяжести, две трещины в рёбрах и ушибы мягких тканей по всему телу. Ему срочно нужно в капсулу.

— Ясно, — ответил второй собеседник. — Как придут в себя, позовёте.

— Хорошо, Семён Николаевич.

Послышались шаги, шипение приводов двери. Помещение погрузилось в тишину. Я почувствовал, как подо мной шевельнулся стол, а затем звуки сделались глухими, будто что-то отрезало меня от внешнего мира. Воздух стал сладковатым на вкус, и это принесло облегчение. Боль отступила на второй план, а её место заняло приятное головокружение.

Не знаю, сколько это продлилось, но когда я открыл глаза, почувствовал себя гораздо лучше. Боль исчезла, хоть и не окончательно. По крайней мере, она меня не беспокоила, если не шевелиться. Ушла тошнота, хотя голова казалась пустой и заполненной вакуумом. Слева слышалось неловкое бормотание, будто кто-то боялся меня разбудить или побеспокоить.

С трудом разлепив глаза, которые не хотели открываться, я скосил взгляд и нисколько не удивился, увидев своих приятелей. Они сидели на соседней койке, и рожи у обоих... Даже боюсь представить, как сейчас выглядит моя.

У Мишки один глаз заплыл полностью, и на его месте красовался огромный лиловый фингал. Видимо, в качестве симметрии, на противоположной скуле надулся аналогичный, отчего рожа друга выглядела вытянутой по диагонали. Я попытался улыбнуться, но боль пронзила мозг до самого позвоночника, и я оставил эту затею.

Санёк выглядел под стать товарищу. Только у него заплыли оба глаза. Я даже не был уверен, что он способен видеть хоть что-то через эти две крохотные щелочки. Нос распух, превратившись в картофелину, на лбу — свежий шов с торчащими хвостиками ниток. Будто ему зашили третий глаз, чтобы он наверняка не подглядывал.

Позы у обоих скрюченные. Мишка постоянно держится за бок. Наверное, тоже заработал трещину в рёбрах.

Заметив мой взгляд, друзья моментально притихли и некоторое время изучали меня, словно впервые увидели.

— Ну, ты как? — спросил Санёк.

— Хреново, — хриплым голосом ответил я. — Крепко они нас...

— Да уж, — вздохнул Мишка и снова схватился за бок.

— И что будем делать? — Санёк задал вопрос, который крутился у всех в головах. — Сто пятьдесят корпов — это же целое состояние. Где мы возьмём такие деньги?

— Нигде, — тут же ответил Мишка. — Даже если сегодня на работу устроимся, зарплату нам в ближайшую неделю не видать.

— На какую работу? — покосился на друга Саня. — Мы дети, нас к деньгам даже близко не подпустят.

— Ничего мы платить не станем, — прошипел я.

— В смысле?! — уставился на меня одним глазом Косой. — Лично у меня нет желания на постоянную прописку в травме. Может, занять у кого-нибудь?

— Я сказал: нет, — повторил я. — Заплатим раз, и с нас потом не слезут.

— И что ты предлагаешь? — спросил Санёк. — Они крупнее нас и сильнее.

— Может, всё-таки воспитателю рассказать? — предложил Мишка и, судя по подаче, уже не в первый раз.

— Ты совсем дурак? — Санёк повернулся к нему. — Хочешь, чтобы нас всем интернатом чмырили? Стукачей нигде не любят.

— Факт, — подтвердил я слова приятеля.

— Дашка заходила, — резко сменил тему Косой. — Сказала, что во время драки камеры в сельхозсекторе кто-то отключил.

— А воспитатели что? — поинтересовался я.

— Да пока ничего, — пожал плечами Санёк. — Думаю, до утра нас никто не тронет.

— Ясно, — выдохнул я и уставился в потолок.

— Так что делать-то будем? — повторил вопрос Саня.

— Ничего, — ответил я. — Второй раз они нас так бить не станут.

— С чего взял? — потребовал объяснений Мишка.

— Им не инвалиды нужны, а деньги. Это было показательное выступление, чтобы загнать нас в страх. При следующей встрече они обойдутся парой оплеух и угрозами. Возможно, увеличат сумму дани, чтобы мы поспешили.

— М-да, — вздохнул Санёк. — Перспективы так себе.

— Нам нужно дать отпор, — продолжил я.

— Ты в своём уме? — тут же возмутился Косой. — Кому? Им?! Тебе что, окончательно мозги отбили? Или мало досталось?! Ты их вообще видел?!

— А у них что, кровь не идёт?! — Я попытался улыбнуться, но, судя по реакции друзей, вышло не очень.

— Может, и идёт, — поёжился Мишка. — Но как и чем её им пустить?

— Придумаем, — пообещал я, хотя сам понимал, насколько это бредовая затея.

Старшие были гораздо сильнее нас. В системе они живут дольше, а значит, и опыта в подобных делах им не занимать. Они на своей территории, их боятся, а ещё за ними явно стоит кто-то из взрослых. А иначе как объяснить отключение камер в момент драки? Однако жаловаться нельзя. Здесь Санёк прав на все сто. Как только мы откроем рот и сдадим наших обидчиков, тут же превратимся в изгоев до конца дней. Проблему придётся решать без участия взрослых. Но как?

Для начала нам нужна информация. Ведь мы даже близко не в курсе, с кем связались. Что из себя представляют старшаки́? А ведь наверняка у них есть слабое место, оно имеется у каждого. Туда и следует бить. Ровно так, как я сделал с Вениамином, когда порвал ему печень. Но с этими так не выйдет, потому что физически мы все трое вместе взятые проигрываем. К тому же их пятеро, а это дополнительное численное преимущество. Нет, эту задачу можно решить только хитростью. Или оружием.

***

Ночь прошла относительно спокойно. Никто к нам не заходил, вопросами не доставал, но это не значило, что о нас забыли. Выспаться толком не удалось. Любое неосторожное движение вызывало острые приступы боли, и по палате то и дело разносились сдавленные стоны, которые тоже не способствовали спокойному сну. Однако усталость брала своё, и даже постоянно выныривая из царства Морфея, я практически моментально проваливался обратно.

И всё же утром я почувствовал себя гораздо лучше. Отёки заметно спали, боль сделалась глухой, ноющей даже во время движения. Сказывались медикаменты, которыми нас накачали в медицинских капсулах. Один вызывал ускоренную регенерацию. Правда, имел неприятный побочный эффект: жрать хотелось так, что желудок натурально выл от голода. Он-то и стал причиной моего раннего пробуждения. Впрочем, с этим я ничего поделать не мог.

Прошло не меньше часа, прежде чем дверь в палату отошла в сторону, пропуская внутрь строгую Василису Ивановну.

— Ну что, бандиты, как себя чувствуем? — спросила она и, не дожидаясь ответа, принялась за осмотр.

Первым под горячую руку попался Санёк, так как его койка располагалась ближе всех к двери. Он громко охнул, когда доктор ощупывала места побоев. Затем пришла очередь Мишки. Здесь без жалобных стонов тоже не обошлось. Я же, стиснув зубы, молча стерпел все манипуляции.

— Ну и? — Скрестив руки на груди, она обвела нас строгим взглядом. — Рассказывайте, как вас угораздило.

— Я упал, — тут же выдал максимально нелепую версию Санёк.

— Под садящийся шаттл? — с кривой ухмылкой переспросила Василиса Ивановна.

— Ну почему сразу… — смутился приятель. Его глаза забегали в поисках подмоги, но мы с Мишкой угрюмо молчали, глядя в пол. — Просто упал.

— Ясно. — Доктор сместила взгляд в мою сторону. — Ты тоже упал?

— Угу, — буркнул я. — С лестницы.

— Значит так, молодые люди. — Она сменила позу, уперев руки в бока. — Оставьте эти сказки для своих малолетних подружек. Я хочу знать правду.

— Но это правда! — оживился Санёк, видимо, всё же придумав креативное объяснение произошедшего. — Мы весь день в какашках ковырялись, а они скользкие. Вот на лестнице и навернулись. Я первым упал и всех остальных за собой потянул.

— Вы что думаете, я побои от следов падения не отличу? — Она перевела взгляд на Саньку.

На некоторое время палата погрузилась в тишину. Василиса Ивановна поочерёдно смотрела на каждого, ожидая чистосердечного признания. Но мы упрямо молчали.

— Ладно, как хотите, — вздохнула она. — Но потом не обижайтесь, если поселитесь в травмпункте на постоянной основе. И не говорите, что вам не предлагали помощь.

Некоторое время она так и стояла, ожидая откровений, но, не дождавшись, оставила нас одних.

— Вроде пронесло, — улыбнулся Мишка и тут же сменил тему: — Жрать охота.

— Да я бы сейчас того страуса с удовольствием слопал! — Санёк похлопал себя по плоскому животу.

— Я бы и от белковой жижи не отказался, — поддержал я.

Наш разговор прервал настойчивый сигнал общего подъема. Коридоры быстро наполнялись шумом привычной, повседневной суеты. Захлопали двери, зашумела вода по стоякам, раздался торопливый топот ног, окрики дежурных воспитателей. Но самым страшным оказались запахи, которые доносились до нас из решётки вентиляции.

— Кажись, завтрак. — Санёк повёл носом и спустил ноги на пол.

— Ты куда? — уставился на приятеля Мишка.

— В столовку, — ответил тот.

— Думаешь, нас отсюда выпустят? — не унимался Косой.

— А мы что, в тюрьме? Про постельный режим речи не было, так?

Ответить никто не успел. Дверь в очередной раз отошла в сторону, и на пороге появилась крупная женщина с трёхэтажной каталкой.

— Так, это куда мы собрались?! — поинтересовалась она без всякого ожидания ответа. — А ну-ка быстро в койку! Больные они... Марш по местам, пока я добрая!

— Боюсь представить, какая вы злая, — не смог удержать язык за зубами Саня.

— Лучше тебе и не знать. — Санитарка наградила его строгим взглядом.

Но в её глазах я заметил то, чего не видел здесь ни у кого другого. Кажется, она действительно за нас переживала, хоть и старалась не показывать, скрывая заботу за напускной строгостью.

— Что, со старшими закусились? — проявила смекалку она. — Хорошенько они вас отделали. Чего хоть не поделили-то?

— Да это мы с лестницы упали, — озвучил нашу версию произошедшего Мишка.

— Хороша лестница, — хмыкнула женщина. — А её, случайно, не Джонсоном звали?

— Она не представилась, — поддержал шутку Санёк.

— Ох, ребята, не связывались бы вы с этим бандитом... — запричитала она.

Не отвлекаясь на беседу, санитарка ловко орудовала черпаком, накладывая кашу по пластиковым мискам. Рядом, на прикроватной тумбочке, появилась огромная кружка с компотом, два куска хлеба и какая-то румяная штука, от запаха которой у меня скрутило все внутренности, так хотелось вцепиться в неё зубами. И я, повинуясь инстинктам, потянул к ней руки.

— Куда?! Кашу вначале! — хлопнув меня по ладони, рявкнула она.

— Да я только попробовать хотел, — оправдался я.

— Что её пробовать? Плюшка — она и на луне плюшка. Жри давай!

Дважды просить меня не требовалось. Каша полетела в топку с завидной скоростью. Не прошло и двух минут, как миска опустела, а голод немного отступил. Всё это время санитарка смотрела на нас с нескрываемой жалостью. А когда посуда показала дно, даже предложила добавки, от которой мы, естественно, не стали отказываться.

— Так вы его знаете? — покончив с кашей, перешёл к вопросам я.

— Кого? — Санитарка удивлённо уставилась на меня.

— Ну, Джонсона этого? — уточнил я.

— Ах, этого... — зачем-то повторила она и безапелляционно заявила: — Бандит он! Очень плохой человек, не по возрасту жестокий. От него весь интернат стонет, а управы на него нет.

— Почему?

— Что почему?

— Управы на него нет почему?

— Дак это же из-за отца его, — заявила она таким тоном, словно я должен был об этом знать. — Он ведь у него директор по персоналу в системе образования. Местная власть, так сказать. А этот чувствует свою безнаказанность и творит что ему в голову стукнет. Так за что он вас отлупил?

— Мы с лестницы упали, — ответил я.

— Ну и дураки, — буркнула санитарка и принялась собирать посуду.

Вскоре мы снова остались одни, но на этот раз — с сытыми животами.

— Ох, твою же галактику, — застонал Санька. — Я сейчас лопну.

— А не фиг было жрать как не в себя, — заметил Косой, хотя сам тоже с трудом смог устроиться на кровати.

— Нужно выяснить про этого Джонсона как можно больше, — произнёс я в навалившейся тишине.

— Зачем тебе это? — спросил Саня.

— Врага нужно знать, — туманно ответил я. — Нащупаем его слабое место и ударим в него.

— Он будет мстить, — резонно заметил Мишка.

— Значит, ударим так, чтобы напрочь отбить всё желание связываться с нами.

— И когда ты собираешься это делать? — снова подал голос Санёк. — Ты ведь помнишь, что сегодня мы должны принести ему сто пятьдесят корп-койнов?

— Помню, — кивнул я. — А ещё я сказал, что платить мы никому не будем. Посмотрим, к чему это нас приведёт. Вы со мной?

— К очередным побоям, — добавил приятель и откинулся на подушку. — Ну хоть одно здесь хорошо: уроки учить не нужно и кормят как на убой. Так что я согласен потерпеть.

— Можно подумать, у меня есть какой-то выбор, — пробормотал Мишка.

— У кого-нибудь есть связь с Дашкой? — поинтересовался я.

— Хочешь, чтобы и ей досталось? — Санёк подскочил на кровати, будто это не он только что едва смог на ней повернуться.

— Да успокойся ты, — отмахнулся я. — От неё всего-то и нужно, чтобы она выяснила что-нибудь об этом Джонсоне. Желательно всякие слухи и коридорные разговоры.

— Зачем они нам? — снова оживился Мишка.

— Затем, что эти коридоры знают о нём гораздо больше, чем любые кабинеты.

— Откуда ты всё это знаешь?

— А ты много взрослым рассказывал?

— Да почти ничего.

— Думаешь, здесь принято делать иначе?

— Да ничего я не думаю. — Мишка уставился в потолок. — Страшно мне.

— Всем страшно, — поддержал его Саня. — Но Костян прав: если мы не дадим ему отпор, он нас в грязь втопчет. А взрослым рассказывать нельзя. Да и бесполезно...

— Что нам рассказывать нельзя?! — громогласным голосом спросил Семён Николаевич, который будто специально появился в дверях на этой фразе.

— Ничего, — испугано буркнул Санёк. — Это мы так, о своём.

— О своём, значит. — Семён Николаевич зашевелил губами, словно пробуя эти слова на вкус. — Я понимаю. Вам страшно. Вам кажется, что если вы расскажете, станет только хуже. Что обидчики вернутся и накажут за длинный язык. Что воспитатели разведут руками и ничего не сделают. Что система работает против вас. И знаете что? — Он обвёл нас взглядом. — Так и есть. В большинстве случаев именно так всё и происходит. Система работает против вас. Обидчики возвращаются. Воспитатели разводят руками. Я не буду вам врать и обещать, что всё решится само собой. Не решится.

Воспитатель прошёлся по палате и, замерев у окна, не оборачиваясь, продолжил:

— Но есть одна вещь, которую вы должны знать. То, что вы сейчас делаете — молчите, прячетесь, надеетесь как-нибудь проскочить — это не смелость. Это не гордость. Это даже не выживание. Это просто страх. Вы боитесь, и это нормально, вы живые люди. Но пока вы боитесь молча — вы удобны. Понимаете? Вы удобны тем, кто вас бьёт. Вы удобны и тем, кто закрывает на это глаза. Вы удобны мне, потому что я могу сделать вид, будто ничего не знаю, и мне не придётся писать рапорты и краснеть перед начальством. Но вопреки всему этому, я хочу вам помочь. И для этого вы должны рассказать о том, что с вами случилось.

— Мы упали с лестницы, — выдавил я.

— Ясно. — Он вздохнул. — Что ж... Дело хозяйское.

Семён Николаевич ещё некоторое время рассматривал нас, ожидая, что кто-нибудь сломается под его строгим взглядом. Но этого не произошло. А потому он развернулся на пятках и покинул палату. Мы выдержали очередной допрос, и я сомневаюсь, что он был последним. Не удивлюсь, если вскоре нас начнут вызывать по одному и будут пытаться сломать или подкупить.

— Дашка ответила, — подал голос Санёк. — Спрашивает: как мы себя чувствуем?

— Напиши, что у нас всё хорошо. И попроси собрать сплетни про этого Джонсона. И про его отца заодно.

— Уже. Про папашу сейчас добавлю.

— Отлично, — кивнул я. — А мы пока сидим как мыши и никуда не высовываемся. Чем дольше здесь проторчим, тем больше времени дадим Дашке на сбор информации. Изображаем больных. Нам нужно продержаться как минимум пару дней. Я что-нибудь обязательно придумаю.

— Эх, — вздохнул Мишка. — А я бы сейчас с удовольствием ещё одну плюшку втрепал. Никогда в жизни не ел ничего вкуснее.

— Заткнись, — простонал Санёк. — Давай о чём угодно, только не про еду.