Альгамбра

— Думаю, не меньше!

Сквайр остался доволен. Ничто так не порадовало простодушного простолюдина, как то, что я сравнил его с Санчо, прославленным своей преданностью мяснику; и на протяжении всего путешествия он не называл себя никаким другим именем.

Покончив с трапезой, мы расстелили плащи на лужайке под деревом и устроили роскошную сиесту на испанский манер. Однако из-за того, что погода испортилась, нам пришлось отправляться в путь, и с юго-востока подул резкий ветер. К пяти часам мы прибыли в Осуну, городок с населением в пятнадцать тысяч человек, расположенный на склоне холма, с церковью и разрушенным замком. Посад находился за пределами городских стен и имел унылый вид. Вечер был холодный, и жители столпились вокруг брасеро в уголке у камина; а хозяйкой была сухонькая старушка, похожая на мумию. Когда мы вошли, все косо посмотрели на нас, как испанцы обычно смотрят на незнакомцев; весёлое, уважительное приветствие с нашей стороны, когда мы заигрывали с ними и прикасались к своим сомбреро, успокоило гордость испанцев; и когда мы заняли свои места среди них, закурили сигары и передали коробку из-под сигар по кругу, наша победа была полной. Я никогда не встречал испанца, независимо от его ранга или положения, который позволил бы превзойти себя в вежливости, а для простого испанца сигара (puro) — это нечто непреодолимое. Однако следует быть осторожным и никогда не преподносить ему подарки с видом превосходства и снисходительности; в нём слишком много от кабальеро, чтобы получать подарки ценой своего достоинства. Покинув Осуну ранним утром следующего дня, мы въехали в сьерру, или горный хребет. Дорога вилась среди живописных пейзажей, но безлюдных; и кресты, видневшиеся то тут, то там у обочины, — следы убийства — указывали на то, что мы приближаемся к «разбойничьим гнёздам». Эта дикая, запутанная страна с её безмолвными равнинами и долинами, пересеченными горами, всегда славилась бандитами. Именно здесь в девятом веке безжалостно властвовал Омар Ибн Хасан, предводитель мусульманских разбойников, оспаривавший власть даже у халифов Кордовы. Это тоже было частью тех мест, которые во времена правления Фердинанда и Изабеллы так часто разорял Али Атар, старый мавританский алькаид Локсы, тесть Боабдила, разорял окрестности так, что местность называли садом Али Атара, и здесь был «Хосе Мария», знаменитый испанский разбойник, у которого были свои излюбленные места для тайников.

В течение дня мы проезжали через Фуэнте-ла-Пьедру, рядом с небольшим солёным озером с одноименным названием, красивой водной гладью, в которой, как в зеркале, отражались далёкие горы. Теперь мы увидели Антикверу, древний город с воинственной репутацией, раскинувшийся на лоне великой сьерры, которая проходит через Андалусию. Перед ним раскинулась величественная Вега, демострируя картину умеренного плодородия в обрамлении скалистых гор. Переправившись через спокойную реку, мы приблизились к городу между живыми изгородями и садами, в которых соловьи заливались вечерней песней. С наступлением темноты мы подъехали к воротам.

Во всём в этом почтенном городе чувствуется явный испанский колорит. Он слишком удалён от привычных маршрутов зарубежных поездок, чтобы можно было забыть о его старых обычаях. Здесь я заметил, что старики всё ещё носят монтеро, или старинные охотничьи шапки, которые когда-то были распространены по всей Испании; в то время как молодые люди носят маленькие шляпы с круглой тульёй и загнутыми полями, как у чашки, перевернутой на блюдце; а поля их всегда украшены маленькими чёрными пучками, похожими на кокарды. Все женщины тоже были в мантильях и баскино. Парижская мода ещё не дошла до Античности.

Пройдя по просторной улице, мы остановились в посаде Сан-Фернандо. Поскольку Антиквера, хотя и крупный город, находится, как я заметил, несколько в стороне от туристических маршрутов, я ожидал, что в гостинице будут плохие условия проживания и скудная еда. Поэтому я был приятно разочарован обильно накрытым столом для ужина и, что было ещё более приятно, хорошими чистыми комнатами и удобными кроватями. Наш слуга Санчо чувствовал себя так же хорошо, как и его тёзка, когда заправлял кухней герцога, и, когда я уходил спать, сказал мне, что это были славные времена для семьи альфорха. Ранним утром (4 мая) я прогулялся к руинам старого мавританского замка, который сам по себе был возведен на развалинах римской крепости. Здесь, устроившись на развалинах разрушающейся башни, я наслаждался величественным и разнообразным пейзажем, который был прекрасен сам по себе и исполнен легендарных и романтических ассоциаций, ибо теперь я находился в самом сердце страны, известной рыцарскими поединками между маврами и христианами. Подо мной, в окружении холмов, лежал старый город воинов, столь часто упоминаемый в хрониках и балладах. Из этих ворот и вниз по холму промаршировал отряд испанских кавалеров, самых знатных и храбрых, совершивших тот набег во время войны и завоевания Гранады, который закончился плачевной резней в горах Малаги и погрузил всю Андалусию в траур.

За ним раскинулась Вега, покрытая садами и огородищами, засеянными зерном полями и покрытыми зелёной эмалью лугами, уступающими только знаменитой Веге Гранады. Справа, подобно скалистому мысу, вдавалась в равнину Скала Влюбленных, с которой дочь мавританского алькайда и её возлюбленный в отчаянии бросились в погоню. Утренний колокол, доносившийся из церкви и монастыря внизу, приятно звенел в утреннем воздухе, когда я спускался. Рыночная площадь начинала заполняться народом, который в изобилии продавал продукцию веги, поскольку это рынок сельскохозяйственного региона. На рыночной площади в изобилии продавались свежесорванные розы, ибо ни одна дама Андалусии не считает свой праздничный наряд завершённым без розы, сияющей, как драгоценный камень, среди её чёрных как смоль локонов.

Вернувшись в гостиницу, я застал нашего слугу Санчо за оживлённой беседой с хозяином и двумя-тремя его прихлебателями. Он как раз рассказывал какую-то удивительную историю о Севилье, которую хозяин, похоже, счёл уместным дополнить не менее замечательной историей об Античности. По его словам, на одной из городских площадей когда-то был фонтан, который назывался Иль фуэнте дель Торо (фонтан быка), потому что вода била изо рта головы быка, вырезанной из камня. Под головой было написано, — На фронте дель Торо Приветствую тебя, тесоро. (Перед быком спрятано сокровище.) Многие копали перед фонтаном, но потеряли время и силы и денег не нашли. Наконец один знающий человек истолковал этот девиз по-другому. Именно во лбу (передке) быка должно быть спрятано сокровище, сказал он себе, и я тот человек, который должен его найти.

И вот он пришёл поздно ночью с молотком в руках и разнес голову на куски. И как вы думаете, что он нашел?

— Много золота и бриллиантов! — радостно воскликнул Санчо.

— Он ничего не нашел, — сухо ответил хозяин, — и испортил фонтан. Тут прихлебатели хозяина подняли всех на смех, посчитав, что Санчо полностью увлечен тем, что, как я полагаю, было одной из постоянных шуток моего хозяина. Покинув Антикверу в восемь часов, мы совершили восхитительную прогулку вдоль маленькой речки, мимо садов и огородищищ, благоухающих весенними ароматами и поющих всеми соловьиными голосами. Наша дорога проходила вокруг Скалы Влюбленных (el peñon de los enamorados), которая возвышалась в пропасти над нами. В течение утра мы проезжали через Арчидону, расположенную на склоне высокого холма, над которым возвышается трёхконечная гора и руины мавританской крепости. Подниматься по крутой каменистой улице, ведущей в город, можно было только с большим трудом, хотя она и носила ободряющее название Калле Реал дель Льяно (королевская улица равнины), но ещё труднее было спуститься из этого горного города с другой стороны.

В полдень мы остановились в виду Арчидоны, на уютной маленькой полянке среди холмов, поросших оливковыми деревьями. Наши плащи были расстелены на траве под вязом на берегу журчащего ручья; наши лошади были привязаны там, где они могли пощипать траву, и Санчо было велено достать свои альфорхи. Этим утром он был необычно молчалив с тех пор, как над ним подняли на смех, но теперь его лицо просветлело, и он с торжествующим видом достал свои альфорхи. В них содержались сведения о четырёхдневном путешествии, но они значительно обогатились после того, как он позавтракал предыдущим вечером в роскошной гостинице в Антикверее; и это, казалось, послужило поводом для шуток моего хозяина. Впереди дель Торо Се халлен тесоро восклицал он с веселым смешком, извлекая одно за другим разнородное содержимое, как факир в бесконечной череде фокусов, которой, казалось, не будет конца. Сначала была подана лопатка жареного козлёнка, затем целая куропатка; затем большой кусок солёной трески, завёрнутый в бумагу; затем остатки ветчины; затем половинка цыплёнка вместе с несколькими буханками хлеба и изрядной порцией апельсинов, инжир, изюм и грецкие орехи. Его бота также была дополнена превосходным вином из Малаги. При каждом новом появлении из своей кладовой он наслаждался нашим искренним удивлением, падал навзничь на траву, заливался смехом и восклицал: «Фронт дель Торо! — Фронт дель торо! Ах, сеньоры, в Антикваре Санчо считали простаком, но Санчо знал, где найти «тесоро». Пока мы развлекались его незамысловатыми шутками, к нам подошёл одинокий нищий, похожий почти на паломника. У него была почтенная седая борода, и он, очевидно, был очень стар, поскольку опирался на посох, но возраст не согнул его; он был высок и прямолинеен и сохранял прекрасную фигуру. На нём была круглая андалузская шляпа, куртка из овечьей шкуры, кожаные штаны, гетры и сандалии. Его одежда, хотя и была старой и залатанной, была приличной, а манеры мужественными, и он обратился к нам с той серьезной учтивостью, которая свойственна простому испанцу. Мы были в хорошем настроении из-за такого гостя и в порыве капризной благотворительности подарили ему немного серебра, буханку отличного пшеничного хлеба и кубок с нашим лучшим вином из Малаги. Он принял все это с благодарностью, но без каких-либо подобострастных изъявлений преклонения. Попробовав вино, он поднёс его к свету, и в его глазах промелькнуло лёгкое удивление; затем, осушив его одним глотком, он сказал: «Прошло много лет с тех пор, как я пробовал такое вино в последний раз. Это целебное средство для сердца пожилого человека». Затем, взглянув на прекрасный пшеничный хлебец, он произнёс: «бендито си тал пан!» — «Да будет благословен такой хлеб!» С этими словами он положил его в свою суму. Мы уговорили его съесть это на месте. «Нет, сеньоры, — ответил он, — вино я должен был либо выпить, либо оставить, но хлеб я могу взять домой и разделить со своей семьей».

Наш слуга Санчо встретился с намил взглядом и, прочитав на нём разрешение, отдал старику несколько обильных кусков нашей трапезы с условием, однако, что он сядет и приготовит еду. Он занял своё место на некотором расстоянии от нас и начал есть медленно, со сдержанностью и благопристойностью, которые подобали бы идальго. В целом, в поведении старика были размеренность и спокойное самообладание, которые навели меня на мысль, что он знавал лучшие времена: его язык тоже, хотя и был прост, иногда содержал что-то живописное и почти поэтическое во фразеологии. Я принял его за какого-то сломленного житейскими бедами кабальеро. Я ошибся; это было не что иное, как врождённая учтивость испанца и поэтический образ мыслей и речи, которые часто можно встретить в низших слоях этого здравомыслящего народа. Он рассказал нам, что в течение пятидесяти лет был пастухом, но теперь остался без работы и без средств к существованию.

— Когда я был молод, — сказал он, — ничто не могло причинить мне вреда или обеспокоить меня; я всегда был здоров, всегда весел; но теперь мне семьдесят девять лет, и я нищий, и сердце мое начинает подводить меня!

И все же он не был обычным нищим: только недавно нужда довела его до такого унижения; и он дал трогательную картину борьбы между голодом и гордостью, когда его впервые постигла крайняя нужда. Он возвращался из Малаги без денег; он уже некоторое время не ел ничего вкусного и пересекал одну из обширных равнин Испании, где было всего несколько населённых пунктов. Умирая от голода, он обратился за помощью в венту, сельскую гостиницу. «Perdón usted por Dios hermano!» (Прости нас, брат, ради Бога!) — таков был ответ — обычный способ в Испании отказать нищему.

«Я отвернулся, — сказал он, — испытывая стыд сильнее, чем голод, ибо сердце мое было еще слишком гордым. Я подошёл к реке с высокими берегами и глубоким, быстрым течением, и почувствовал искушение броситься в неё: «Ради чего должен жить такой старый, никчемный, несчастный человек, как я?» Но когда я оказался на краю течения, я подумал о Пресвятой Деве и отвернулся. Я ехал дальше, пока не увидел неподалеку от дороги загородный дом и не вошёл во внешние ворота внутреннего двора. Дверь была закрыта, но у окна стояли две молодые сеньоры. Я подошёл и стал умолять: «Пожалуйста, прости меня, эрмано!» — и окно закрылось. Я выбрался со двора, но голод одолел меня, и сердце моё не выдержало: я подумал, что мой час близок, и лёг у ворот, помолился Святой Деве и, накрыв голову, приготовился умереть. Немного погодя хозяин дома вернулся домой: увидев, что я лежу у его ворот, он обнажил мне голову, сжалился над моими седыми волосами, взял меня в свой дом и накормил. Итак, сеньоры, вы видите, что всегда следует полагаться на покровительство Пресвятой Девы.

Старик направлялся в свое родное место, Арчидону, которое было как на ладони с крутой и скалистой горы. Он указал на руины замка.

— В этом замке, — сказал он, — во времена гранадских войн жил мавританский король. Королева Изабелла вторглась в него с огромной армией, но король посмотрел вниз из своего замка среди облаков и презрительно рассмеялся! После этого королеве явилась Пресвятая Дева и повела её и её войско по таинственной горной тропе, о которой никто прежде не знал. Когда мавр увидел, что она приближается, он был поражён и, прыгнув вместе со своей лошадью с обрыва, разбился вдребезги! Следы от копыт его лошади, — сказал старик, — можно увидеть на краю скалы и по сей день. И посмотрите, сеньоры, вон там дорога, по которой королева и её армия ехали верхом: вы видите её, как ленту, вьющуюся по склону горы; но чудо в том, что, хотя её и видно издалека, когда вы приближаетесь, она исчезает!

Идеальной дорогой, на которую он указал, несомненно, был песчаный овраг в горах, который издали казался узким и чётко очерченным, но при приближении становился всё более широким и расплывчатым. Когда сердце старика согрелось от вина и веселья, он рассказал нам историю о кладе, который мавританский король оставил под замком. Его собственный дом находился рядом с фундаментом замка. Священнику и нотариусу трижды приснился клад, и они отправились на работу в указанное место. Его собственный зять слышал ночью стук их кирк и лопат. Что они нашли, никто не знает; они внезапно разбогатели, но хранили свою тайну. Таким образом, старик когда-то жил по соседству с фортуной, но был обречён никогда не жить с ней под одной крышей. Я уже отмечал, что истории о сокровищах, зарытых маврами, столь популярные по всей Испании, наиболее расхожи среди беднейших слоев населения. Добрая природа компенсирует тенями отсутствие чего-либо существенного. Страдающий от жажды человек мечтает о фонтанах и бегущих ручьях, голодный — о пирах, а бедняк — о грудах спрятанного золота: несомненно, нет ничего более роскошного, чем воображение нищего. Наша послеобеденная прогулка привела нас через крутое и труднопроходимое горное ущелье, называемое Пуэрте-дель-Рей, Королевский перевал, который является одним из величайших проходов на территорию Гранады, по которому король Фердинанд вёл свою армию. Ближе к закату дорога, огибая холм, привела нас к знаменитому маленькому пограничному городку Локса, который отразил нападение Фердинанда от своих стен. Его арабское название означает «Страж», и таковым он был для Веги Гранадского, будучи одним из его передовых отрядов. Это была крепость того пылкого ветерана, старого Али Атара, тестя Боабдиля; и вот тогда-то последний собрал свои войска и предпринял тот катастрофический набег, который закончился смертью старого алькайда и его собственным пленением. Благодаря своему превосходному положению, как бы у ворот этого горного перевала, Локса не зря была названа ключом к Гранаде. Это невероятно живописное место, построенное на склоне засушливой горы. Руины мавританского алькасара, или цитадели, венчают скалистый холм, возвышающийся в центре города. Река Ксениль омывает его основание, извиваясь среди скал, рощ, садов и лугов, и пересекается старым мавританским мостом. Над городом всё дико и бесплодно, внизу — богатейшая растительность и самая свежая зелень, какую только можно представить. Аналогичный контраст представляет река: выше моста она спокойна и покрыта травой, в ней отражаются рощи и сады; ниже она стремительна, шумна и бурлива. Сьерра-Невада, королевские горы Гранады, увенчанные вечными снегами, образуют отдалённую границу этого разнообразного ландшафта, одного из самых характерных для романтической Испании.

Сойдя на въезде в город, мы отдали наших лошадей Санчо, чтобы тот отвёл их на постоялый двор, а сами прогулялись по окрестностям, наслаждаясь необыкновенной красотой окрестностей. Когда мы пересекли мост, направляясь к прекрасной аламеде, или общественной прогулочной аллее, колокола пробили час молитвы. При этом звуке прохожие, как по делам, так и для развлечения, останавливались, снимали шляпы, крестились и повторяли вечернюю молитву: благочестивый обычай, который до сих пор неукоснительно соблюдается в отдалённых уголках Испании. В целом это было торжественное и красивое вечернее зрелище, и мы продолжали бродить, пока вечер постепенно не сгустился, и молодая Луна не засверкала между высокими вязами аламеды. Из этого состояния тихого умиротворения нас вывел голос нашего верного оруженосца, окликнувшего нас издалека. Он подошёл к нам, запыхавшись.»

— Ах, сеньоры, — воскликнул он, — я рад, что Санчо остался без Дон Кихота! (Ах, сеньоры, бедный Санчо — ничто без Дон Кихота.) Он был встревожен тем, что мы не пришли в гостиницу; Локса была таким диким горным местом, полным контрабандистов, чародеев и мрака преисподней; он не очень хорошо понимал, что могло случиться, и отправился на поиски, расспрашивая о нас каждого встречного, пока не выследил нас на мосту и, к своей великой радости, не увидел, как мы прогуливаемся по аламеде. Гостиница, в которую он нас привёл, называлась «Корона», и мы нашли её вполне соответствующей характеру этого места, обитатели которого, похоже, всё ещё сохраняют смелый, пламенный дух старины. Хозяйкой была молодая и красивая андалузская вдова, чья изящная баскинья из чёрного шёлка, отороченная стеклярусом, подчеркивала игру грациозных форм и округлых гибких конечностей. Походка у неё была твёрдая и упругая, тёмные глаза горели огнем, а кокетство её манер и разнообразные украшения свидетельствовали о том, что она привыкла вызывать восхищение. У неё был брат, почти её ровесник; они были идеальными образцами андалузских Маджо и Майи. Он был высок, энергичен и хорошо сложен, с чистым оливковым цветом лица, тёмными лучистыми глазами и вьющимися каштановыми бакенбардами, которые сходились под подбородком. Он был элегантно одет в короткую зелёную бархатную куртку, плотно облегавшую его фигуру, богато украшенную серебряными пуговицами, с белым носовым платком в каждом кармане. На нём были такие же бриджи с рядами пуговиц от бёдер до колен; розовый шёлковый носовой платок на шее, собранный в кольцо, на груди аккуратно сшитой рубашки; пояс в тон; боттины из тончайшей красновато-коричневой кожи, изящно выделанные и расстегнутые на икрах, чтобы показать чулки; и красновато-коричневые туфли, подчёркивающая правильную форму стопы.

Когда он стоял в дверях, к нему подъехал всадник и вступил с ним в тихий и серьёзный разговор. Он был одет в таком же стиле и почти с такой же роскошью; это был мужчина лет тридцати, плотного телосложения, с резкими римскими чертами лица, красивый, хотя и слегка изъеденный оспой, со свободным, смелым и даже несколько дерзновенным видом. Его мощный вороной конь был украшен кисточками и причудливой сбруей, а за седлом висела пара мушкетонов с широкими дулами. Он походил на одного из тех контрабандистов, которых я видел в горах Ронды, и, очевидно, был в хороших отношениях с братом хозяйки моего дома; более того, если я не ошибаюсь, он был любимым поклонником вдовы. На самом деле, вся гостиница и её обитатели напоминали контрабандистов, а в углу рядом с гитарой стоял мушкетон. Всадник, о котором я упоминал, провёл вечер в посаде и с большим воодушевлением спел несколько смелых горных романсов. Когда мы ужинали, к нам подошли двое бедных астурийцев, оказавшихся в бедственном положении, и попросили еды и ночлега. На них напали разбойники, когда они возвращались с ярмарки в горах, отобрали лошадь, на которой были все их товары для торговли, отобрали деньги и большую часть одежды, избили за то, что они оказали сопротивление, и оставили почти голыми на дороге. Мой спутник с присущей ему щедростью заказал им ужин и ночлег и дал некоторую сумму денег, чтобы они могли добраться до дома. По мере продвижения вечера количество действующих лиц росло. Крупный мужчина, около шестидесяти лет, мощного телосложения, зашёл поболтать с хозяйкой ресторана. Он был одет в обычный андалузский костюм, но под мышкой у него была зажата огромная сабля, он носил большие усы и держался с каким-то чересчур надменным видом. Казалось, все относились к нему с большим почтением.

Наш человек Санчо шепнул нам, что это дон Вентура Родригес, герой и чемпион Локсы, известный своей доблестью и силой рук. Во время французского вторжения он застал врасплох шестерых солдат, которые спали; сначала он захватил их лошадей, затем напал на них с саблей, нескольких убил, а остальных взял в плен. За этот подвиг король выделяет ему песету (пятую часть дуро, или доллара) в день и удостоил его звания дона. Меня позабавили его красноречие и манера держаться. Очевидно, он был настоящим андалузцем, хвастливым и храбрым одновременно. Его сабля всегда была у него в руке или под мышкой. Он всегда носил её с собой, как ребёнок таскает свою куклу, называя её своей Санта-Терезой и говорит: «Когда я рисую ее, земля дрожит» (tiembla la tierra).

Я просидел допоздна, слушая разнообразные песни этой разношёрстной компании, которые сочетались с непринужденностью испанского посада. Мы слушали песни контрабандистов, истории о разбойниках, подвигах партизан и мавританские легенды. Последние были от нашей очаровательной хозяйки, которая поэтично описала инфьернос, или адские области Локсы, — тёмные пещеры, в которых таинственно шумят подземные ручьи и водопады. Простые люди говорят, что со времён мавров там были заперты чеканщики монет и что мавританские короли хранили свои сокровища в этих пещерах. Я лёг спать со взбудораженным воображением от всего, что увидел и услышал в этом старом воинственном городе. Едва я заснул, как был разбужен ужасным грохотом и суматохой, которые могли бы смутить самого героя Ламанчи, чей опыт пребывания в испанских гостиницах был полон постоянного шума и скандалов. На мгновение мне показалось, что в город снова ворвались мавры или что это вырвались на свободу те дьяволы, о которых говорила хозяйка. Полуодетый, я отправился на разведку. Это было не что иное, как чаривари по случаю бракосочетания старика с пышногрудой девушкой. Пожелав ему счастья от встречи с невестой и исполнения серенады, я вернулся в свою более тихую постель и крепко проспал до утра.

Одеваясь, я развлекался тем, что наблюдал за населением из своего окна. Там были группы симпатичных молодых людей в элегантных причудливых андалузских костюмах, в коричневых плащах, накинутых на них в истинно испанском стиле, который невозможно имитировать, и в маленьких круглых шляпах маджо, надетых с особым видом знатока. У них была та же самая манера держаться, которую я заметил у модных альпинистов Ронды. Действительно, вся эта часть Андалусии изобилует такими забавными персонажами. Они слоняются по городам и весям; кажется, у них много времени и денег.; «лошадь, на которой можно ездить верхом, и оружие, которое нужно носить». Великие сплетники, заядлые курильщики, умеющие играть на гитаре, поющие куплеты своим красавицам-майям и знаменитые танцовщицы болеро. По всей Испании мужчины, какими бы бедными они ни были, обладают изобилием свободного времени, подобающим джентльмену; похоже, они считают, что истинный кавальеро никогда никуда не спешит и не обязан делать что-то полезное, но андалузцы так же веселы, как и неторопливы, и у них нет ни одного из отвратительных атрибутов праздности. Авантюрная контрабандная торговля, которая преобладает в этих горных районах и вдоль морских границ Андалусии, несомненно, лежит в основе этого галлиардного характера. В отличие от костюмов этих групп, двое длинноногих валенсийцев вели осла, нагруженного товарами; их мушкет был перекинут крест-накрест через спину, всегда готовый к бою. Они были одеты в круглые куртки (джалеко), широкие льняные браги или панталоны, едва доходящие до колен и похожие на килты, красные фахасы или кушаки, туго обмотанные вокруг талии, сандалии из эспарталя или бамбуковой травы, цветные платки на голове, напоминающие тюрбаны, но оставляющие макушку непокрытой, короче говоря, весь их внешний вид во многом напоминает традиционный мавританский стиль.