Альгамбра

ЗАМЕТКА ОБ АРХИТЕКТУРЕ МОРИСКО

Для неопытного глаза лёгкие рельефы и причудливые арабески, покрывающие стены Альгамбры, могут показаться выполненными вручную, при посредстве тщательного и терпеливого труда, с неисчерпаемым разнообразием деталей, но при этом общее единообразие и гармония этого дизайна поистине поражают; особенно это относится к сводам и галереям, а также к куполам, выполненным в виде медовых сот или глазури, со сталактитами и подвесками, которые поражают зрителя немыслимой замысловатостью своих узоров. Однако удивление проходит, когда обнаруживается, что все это — лепнина; пластины из парижского гипса, отлитые в формы и искусно соединённые таким образом, чтобы образовывались узоры любого размера и формы. Этот способ декорирования стен арабесками и лепнины сводов в виде гротов был изобретён в Дамаске, но значительно усовершенствован маврами в Марокко, которым сарацинская архитектура обязана своими самыми изящными и причудливыми деталями. Процесс, с помощью которого был создан весь этот волшебный узор, был гениально прост. Стена в чистом виде была разделена линиями, пересекающимися под прямым углом, такими, какие художники используют при копировании картин; поверх них были последовательно нарисованы пересекающиеся сегменты окружностей. С их помощью художники могли работать быстро и уверенно, и из простого пересечения прямых и изогнутых линий возникало бесконечное разнообразие узоров и общая однородность и организованность их. В лепнине, особенно на куполах, было использовано много позолоты, а промежутки были изящно обведены яркими красками, такими как киноварь и ляпис-лазурь, и нанесены яичным белком. По словам Форда, египтяне, греки и арабы в ранний период развития искусства использовали только прямые цвета; и они преобладают в Альгамбре, когда художник был арабом или мавританцем. Удивительно, как много от их первоначального блеска сохраняется по прошествии нескольких столетий. Нижняя часть стен в салунах, высотой в несколько футов, инкрустирована глазурованной плиткой, соединённой подобно пластинам лепнины, образуя различные узоры. На некоторых из них изображены гербы мусульманских царей, украшенные лентой и девизом. Эти глазурованные плитки (азулехос по-испански, аз-зуладж по-арабски) имеют восточное происхождение; их прохлада, чистота и отсутствие паразитов делают их превосходно подходящими в знойном климате для облицовки залов и фонтанов, ванных комнат и облицовки стен помещений. Форд склонен придавать им большую древность. Исходя из преобладающих в них цветов, сапфирового и синего, он делает вывод, что они, возможно, служили своего рода мостовой, о которой говорится в Священном Писании:

«Под ногами его была как бы вымощенная плита из сапфирового камня» (Исх. xxiv. 10); и еще: «Вот, Я выложу камни твои прекрасными красками и выложу основания твои сапфирами» (Исаия, liv. 11).

Эти глазурованные или фарфоровые плитки были завезены в Испанию мусульманами в незапамятные времена. Некоторые из них можно увидеть среди мавританских руин, которым более восьми столетий. На полуострове до сих пор существует их производство, и они широко используются в лучших испанских домах, особенно в южных провинциях, для мощения и облицовки летних квартир. Испанцы завезли их в Нидерланды, когда они уже владели этой страной. Жители Голландии с энтузиазмом восприняли их, поскольку они прекрасно соответствовали их страсти к чистоте в доме; и, таким образом, эти восточные изобретения, азулехос испанцев и аз-зуладж арабов, стали широко известны как голландская плитка.

ВАЖНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ АВТОР НАСЛЕДУЕТ ТРОН БОАБДИЛА

Почти весь день прошёл, прежде чем мы смогли оторваться от этого края поэзии и романтики, спуститься в город и вернуться к унылым реалиям испанской усадьбы. Во время торжественного визита к губернатору Альгамбры, которому мы привезли рекомендательные письма, мы с энтузиазмом рассказали о сценах, свидетелями которых стали, и не могли не выразить удивления по поводу того, что он живёт в городе, когда в его распоряжении такой райский уголок. Он сослался на неудобство проживания во дворце из-за его расположения на вершине холма, вдали от деловых центров и мест общественного общения. Это было очень удобно для монархов, которым часто требовались крепостные стены для защиты от собственных подданных.»

— Но, сеньоры, — добавил он, улыбаясь, — если вы считаете, что жить там так уж желательно, мои апартаменты в Альгамбре к вашим услугам! Обычный и почти обязательный элемент вежливости для испанца — сказать вам, что его дом принадлежит вам. — «Это дом на время пребывания в вашем распоряжении». — «Этот дом всегда в распоряжении вашей светлости». На самом деле, всё, что вызывает у вас восхищение, сразу же предлагается вам. С вашей стороны также является признаком хорошего тона не принимать это; поэтому мы просто поклонились в знак благодарности за любезность губернатора, предложившего нам королевский дворец. Однако мы ошиблись. Губернатор был настроен серьёзно.

— Вы увидите множество пустых комнат без мебели», — сказал он; — но Тиа Антония, которая отвечает за дворец, возможно, сумеет привести их в порядок и позаботиться о вас, пока вы там будете. Если вы сможете договориться с ней о вашем размещении и будете довольны скудной пищей в королевском жилище, дворец короля Чико к вашим услугам.

Мы поверили губернатору на слово и поспешили вверх по крутой улице Калле — де-лос-Гомерес, через Большие ворота Правосудия, на переговоры с дамой Антонией, временами сомневаясь, не сон ли это, а временами опасаясь, что мудрая дуэнья крепости не спешит капитулировать. Мы знали, что у нас есть по крайней мере один друг в гарнизоне, который будет к нам благосклонен, — ясноглазая маленькая Долорес, чьё расположение мы снискали во время нашего первого визита, и она приветствовала наше возвращение во дворец своей самой яркой внешностью. Однако всё прошло гладко. Добрая Тиа Антония расставила в комнатах кое-какую мебель, но самую обычную. Мы заверили её, что можем расположиться на полу. Она могла накрыть на наш стол, но только по — своему, простым способом, — мы и не желали ничего лучшего. Её племянница Долорес прислуживала нам, и, услышав это слово, мы подняли шляпы, и сделка была заключена. Уже на следующий день мы поселились во дворце, и никогда ещё монархи не делили разделённый трон в такой совершенной гармонии. Несколько дней пролетели как во сне, когда мой достойный коллега, вызванный в Мадрид по дипломатическим делам, был вынужден отречься от престола, оставив меня единственным монархом в этом тёмном царстве. Что касается меня, то, будучи в некотором роде случайным бродягой по миру, склонным задерживаться в его приятных местах, я изо дня в день страдал от того, что ускользал незамеченным, околдованный, насколько я знаю, в этом старом заколдованном доме. Всегда питая дружеские чувства к моему читателю и будучи склонным поддерживать с ним доверительные отношения, я возьму за правило делиться с ним своими мечтаниями и исследованиями в этом состоянии восхитительного рабства. Если они способны пробудить в его воображении хоть какое-то колдовское очарование того или иного места, он не будет жаловаться, если задержится со мной на какое-то время в легендарных залах Альгамбры.

И сначала следует дать ему некоторое представление о моём домашнем устройстве: оно довольно простое для обитателя королевского дворца; но я надеюсь, что оно будет менее подвержено катастрофическим последствиям, чем у моих царственных предшественников. Мои апартаменты находятся в одном конце губернаторских апартаментов, анфиладе пустых комнат, напротив дворца, с видом на большую эспланаду, называемую пласа-де-лос-альгибес (место цистерн); апартаменты современные, но противоположный от моей спальни конец выходит на террасу, рядом несколько маленьких комнатушек, частично в мавританском, частично в испанском стиле, отведённых хозяйке замка Донья Антония и её семье.

Чтобы поддерживать порядок во дворце, почтенной даме предоставляются все привилегии, которые она получает от посетителей, и вся продукция, выращиваемая в садах; за исключением того, что от неё время от времени ожидают подарков в виде фруктов и цветов губернатору. Её семья состоит из племянника и племянницы, детей двух разных братьев. Племянник, Мануэль Молина, — молодой человек с безупречной репутацией и испанским происхождением. Он служил в армии, как в Испании, так и в Вест-Индии, но сейчас изучает медицину в надежде когда-нибудь стать врачом в крепости, а эта должность стоит по меньшей мере сто сорок долларов в год. Племянница — уже упомянутая пухленькая черноглазая Долорес, как говорят, однажды унаследует всё имущество своей тёти, состоящее из нескольких небольших доходных домов в крепости, правда, находящихся в несколько запущенном состоянии, но которые, как меня лично заверил Матео Хименес, приносят доход почти в сто пятьдесят долларов вгод; так что она в глазах оборванного Сына Альгамбры неплохая наследница. Тот же наблюдательный и искренний человек также сообщил мне, что между сдержанным Мануэлем и его ясноглазой кузиной происходит тихое ухаживание, и что для того, чтобы они могли соединить свои руки и надежды, не требуется ничего, кроме его докторского диплома и разрешения папы Римского на их брак. Добрая госпожа Антония добросовестно выполняла свой контракт, касавшийся моего питания и ночлега, и, поскольку мне было легко угодить, я нашёл свою еду превосходной, а весёлая маленькая Долорес поддерживала порядок в моей квартире и исполняла обязанности служанки во время трапезы. В моём распоряжении был также высокий, заикающийся, светловолосый парень по имени Пепе, который работал в саду и с удовольствием послужил бы камердинером; но в этом его опередил Матео Хименес, «Сын Альгамбры». Этот бдительный и назойливый человечек умудрился, так или иначе, не отходить от меня с тех пор, как я впервые встретил его у внешних ворот крепости, и вплёлся во все мои планы, пока не стал моим камердинером, чичероне, проводником, охранником и оруженосцем-историографом; и я был вынужден улучшать состояние его гардероба, чтобы он не позорил свои придворные обязанности; так что он сбросил свой старый коричневый плащ, как змея сбрасывает кожу, и теперь появлялся в крепости в элегантной андалузской шляпе и куртке, к своему бесконечному удовольствию и великому изумлению своих товарищей. Главный недостаток честного Матео — это чрезмерное стремление быть полезным. Сознавая, что он навязался ко мне на службу и что мои простые и спокойные привычки превращают его положение в синекуру, он изо всех сил пытался найти способы повысить свою значимость для моего благополучия. Я был в некотором роде жертвой его назойливости; Я не мог переступить порог дворца, чтобы прогуляться по крепости, ибо он был всегда рядом, чтобы объяснить мне всё, что я вижу; и если я решался прогуляться по окрестным холмам, он настаивал на том, чтобы сопровождать меня в качестве охранника, хотя я сильно подозревал, что он был бы более подходящим человеком в ином статусе, ибо пости наверняка стал бы полагаться на длину своих но, а не на силу своих рук, в случае нападения. В конце концов, бедняга временами оказывалсяя забавным собеседником; он был простодушен и бесконечно добродушен, словоохотлив и сплетничал, как деревенский цирюльник, и зналет все светские разговоры этого места и его окрестностей; но чем он больше всего дорожил, так это своим запасом местной информации, а лучше сказать — сплетен, у него не залеживались самые удивительные истории, которые он мог рассказывать о каждой башне, подземелье и воротах крепости, и всем этим он безоговорочно верил. Большинство из этих историй он унаследовал, по его собственным словам, от своего деда, маленького легендарного портного, который дожил почти до ста лет, совершив за всю свою жизнь всего два выхода за пределы крепости. Его шлюп на протяжении большей части столетия был пристанищем почтенных сплетников, где они проводили полночи, беседуя о старых временах, удивительных событиях и скрытых тайнах этих очарованных мест. Таким образом, вся жизнь, движения, мысли и поступки этого исторического портного были ограничены стенами Альгамбры; в них он родился, в них он жил, дышал и осуществлял свои передвижения, в них он умер и был похоронен. К счастью для потомков, его традиционные знания умерли не вместе с ним.

Настоящий Матео, когда был мальчишкой, был внимательным слушателем рассказов своего деда и компании сплетников, собравшихся вокруг, и, таким образом, обладает запасом ценных знаний об Альгамбре, которые невозможно найти в книгах, и которые вполне достойны внимания любого любознательного человека- путешественника.

Таковы особы, составляющие мой королевский двор; и я сомневаюсь, что кому-либо из властителей, мусульман или христиан, которые были во дворце до меня, прислуживали с большей преданностью или пользовались меньшим влиянием. Когда я встаю утром, Пепе, заикающийся паренёк из садов, приносит мне букет свежесорванных цветов, которые затем расставляются по вазам умелой рукой Долорес, которая по-женски гордится убранством моих покоев. Я готовлю блюда по своему усмотрению; иногда в одном из мавританских залов, иногда под аркадами Львиного двора, в окружении цветов и фонтанов. А когда я выхожу, усердный Матео проводит меня по самым романтичным горным уголкам и восхитительным тропинкам соседних долин, и ни один из таких походов не является исключением, чтобы не стать сценой из какой-то чудесной сказки. Хотя я и люблю проводить большую часть дня в одиночестве, всё же иногда по вечерам я отправляюсь в маленький домашний кружок доньи Антонии.

Обычно это происходит в старинной мавританской комнате, которая служит доброй даме гостиной, кухней и залом для аудиенций и которая, должно быть, во времена мавров, могла похвастаться некоторым великолепием, если судить по сохранившимся следам былой красоты, и всё быбыло хорошо, если бы грубый камин не был сооружён в наше время в одном углу. Дым от него обесцветил стены и почти стёр древние арабески.

Окно с балконом, нависающим над долиной Дарро, впускает прохладный вечерний бриз; и здесь я съедаю свой скромный ужин из фруктов и молока и присоединяюсь к семейному разговору. У испанцев есть природный талант, или, как его ещё называют, «материнский ум», который делает их интеллектуальными и приятными собеседниками, независимо от их положения в жизни или от того, насколько несовершенным было их образование; добавим к этому, что они никогда не бывают вульгарными; природа наделила их врождённым чувством юмора, как и достоинством духа. Добрая Тиа Антония — женщина с сильным и умным, хотя и неразвитым умом; а ясноглазая Долорес, хотя за всю свою жизнь она прочитала всего три или четыре книги, обладает очаровательной смесью наивности и здравого смысла и часто удивляет меня остротой своих бесхитростных высказываний.

Иногда племянник развлекает нас чтением какой-нибудь старой комедии Кальдерона или Лопе де Веги, к чему его, очевидно, побуждает желание совершенствоваться и развлекать свою кузину Долорес; хотя, к его великому огорчению, юная леди обычно засыпает ещё до окончания первого акта. Иногда у Тиа Антонии собирается небольшая компания скромных друзей — иждивенцев, жителей соседней деревушки или жён солдат-инвалидов. Они относятся к ней с большим почтением, как к хранительнице дворца, и оказывают ей знаки внимания, рассказывая новости или слухи, которые, возможно, дошли из Гранады. Слушая эти вечерние сплетни, я узнал много любопытного, свидетельствующего о нравах людей и особенностях этого места. Это простые разговоры о простых удовольствиях; только природа этого места придаёт им интерес и значимость.

Я ступаю по земле, населённой призраками, и меня окружают романтические ассоциации. С самого раннего детства, когда на берегах Гудзона я впервые углубился в страницы апокрифической, но рыцарской истории гражданских войн в Гранаде и междоусобиц её доблестных кавалеров, Зегри и Абенсеррахов, этот город всегда был предметом моего внимания, вызывая причудливые сны; и часто в своих фантазиях я бродил по романтическим залам Альгамбры. В кои-то веки сбылась моя мечта наяву; и все же я с трудом могу поверить своим ощущениям или в то, что я действительно живу во дворце Боабдила и смотрю с его балконов на рыцарскую Гранаду. Когда я прохаживаюсь по этим восточным залам и слышу журчание фонтанов и пение соловья, когда я вдыхаю аромат роз и ощущаю влияние мягкого климата, я почти готов вообразить, что нахожусь в раю Магомета и что пухленькая маленькая Долорес — одна из них, этих ясноглазых гурий, которым суждено служить счастьем для истинно верующих.

ОБИТАТЕЛИ АЛЬГАМБРЫ

Я часто замечал, что чем величественнее выглядел особняк в дни его процветания, тем скромнее становились его обитатели в дни его упадка, и что королевский дворец со временем обычно превращается в пристанище нищеты. Альгамбра находится в состоянии стремительного аналогичного перехода. Всякий раз, когда башня приходит в упадок, её захватывает какая-нибудь нищенская семья, которая вместе с летучими мышами и совами становится совладельцами её позолоченных залов и вывешивает свои лохмотья, эти эталоны бедности, из её окон, бойниц и балконов. Я позабавил себя, упомянув о некоторых разношёрстных персонажах, которые таким образом узурпировали древнюю обитель королевской власти и которые, похоже, помещены сюда, чтобы дать фарсовое завершение драме человеческой гордыни.

Один из них даже носит насмешливый королевский титул. Это маленькая старушка по имени Мария Антония Сабонеа, которую все называют la Reyna Coquina, или Королева Ракушек. Она достаточно мала, чтобы быть феей; и, насколько я могу судить, она может быть феей, потому что, похоже, никто не знает о её происхождении. Её жилище находится в чем-то вроде чулана под внешней лестницей дворца, и она сидит в прохладном каменном коридоре, орудуя иголкой и распевая с утра до вечера, готовая пошутить над каждым прохожим; ибо, хотя она и одна из самых бедных, она одна из самых весёлых маленьких женщин и у неё лёгкий, общительный дух. Её великое достоинство — дар рассказчика историй, и я искренне верю, что в её распоряжении столько же историй, сколько у неистощимой Шахерезады из «Тысячи и Одной Ночи». Некоторых из них я слышал, когда она рассказывала их в «вечерних тертулах» госпожи Антонии, на которых она иногда скромно присутствовала. То, что у этой загадочной маленькой старушки должен был быть какой-то волшебный дар, следует из её необычайного везения, поскольку, несмотря на то, что она была очень маленькой, очень некрасивой и очень бедной, у неё было, по её собственным словам, пять с половиной мужей, считая молодого драгуна, который умер во время ухаживания. Соперничающий персонаж этой маленькой королевы фей — дородный старик с носом-горбинкой, который ходит в поношенной одежде, в треуголке из клеенчатой кожи и с красной кокардой. Он является одним из законных сыновей Альгамбры и прожил здесь всю свою жизнь, занимая различные должности, такие как заместитель альгвасила, пономарь приходской церкви и маркер площадки для игры в файвс, расположенной у подножия одной из башен. Он беден, как церковная крыса, но столь же горделив, как и оборван, и постоянно хвастается своим происхождением из знаменитого дома Агилар, из которого происходил Гонсалво Кордовский, великий капитан. Более того, на самом деле он носит имя Алонсо де Агилар, столь известное в истории Завоевания; хотя безбожные остряки из крепости присвоили ему титул эль падре санто, или святой отец, обычное обращение к папе римскому, которое я считал слишком священным в глазах истинных католиков, чтобы применять его таким нелепым образом.