Альгамбра

ЮСЕФ АБУЛЬ ХАГИГ ЗАВЕРШИТЕЛЬ СТРОИТЕЛЬСТВА АЛЬГАМБРЫ

К ВЫШЕУПОМЯНУТЫМ подробностям, касающимся мусульманских князей, которые когда-то правили в этих залах, я добавлю краткое описание монарха, достроившего и украсившего Альгамбру. Юсеф Абуль Хагиг (или, как его иногда называют, Хаксис) был ещё одним принцем из благородного рода Назаров. Он взошёл на трон Гранады в 1333 году от Рождества Христова, и мусульманские писатели описывают его как человека благородной наружности, обладающего большой физической силой и светлым цветом лица; говорят, что величие его облика возросло благодаря тому, что он позволил бороде отрасти до достойной длины и выкрасил ее в чёрный цвет. Его манеры были мягкими, приветливыми и вежливыми; он проявлял доброту своей натуры и на войне, запрещая всякую бессмысленную жестокость и призывая к милосердию и защите женщин и детей, престарелых и немощных, а также всех монахов и других лиц, ведущих святой и отшельнический образ жизни. Но хотя он обладал мужеством, свойственным благородным душам, склонностью его гения был скорее мир, чем война, и, хотя обстоятельства неоднократно вынуждали его браться за оружие, в целом ему не везло.

Среди других неудачных начинаний он предпринял крупную кампанию совместно с королем Марокко против королей Кастилии и Португалии, но потерпел поражение в памятной битве при Саладо, которая едва не нанесла смертельный удар по мусульманской власти в Испании. После этого поражения Юсеф добился длительного перемирия, и теперь его характер проявился во всем своем истинном блеске. У него была отличная память, и он был образован благодаря науке; его вкус был в целом элегантным и утончённым, и он считался лучшим поэтом своего времени. Посвятив себя обучению своего народа и улучшению его нравственности и манер, он основал школы во всех деревнях с простой и единообразной системой образования; он обязал каждую деревушку, насчитывавшую более двенадцати домов, иметь мечеть и очистил религиозные обряды, праздники и народные развлечения от различных злоупотреблений и непристойностей, которые в них вкрались.

Он бдительно следил за работой городской полиции, устанавливал ночную охрану и патрулирование и руководил всеми муниципальными делами. Его внимание было также направлено на завершение великих архитектурных работ, начатых его предшественниками, и возведение других по его собственным планам. Альгамбра, которая была основана добрым Альхамаром, теперь была достроена. Юсеф построил прекрасные ворота правосудия, ставшие парадным входом в крепость, которые он завершил в 1348 году. Он также украсил многие дворы и залы дворца, о чем свидетельствуют надписи на стенах, в которых неоднократно встречается его имя. Он также построил благородный Алькасар, или цитадель Малаги, ныне, к сожалению, представляющую собой лишь груду осыпающихся руин, но, скорее всего, обладающую в своем интерьере такой же элегантностью и великолепием, как и Альгамбра.

Гений монарха накладывает отпечаток на характер его времени. Гранадская знать, подражая элегантному вкусу Юсефа, вскоре заполонила город великолепными дворцами, залы которых были выложены мозаикой, стены и потолки украшены резьбой, а также изящной позолотой, раскрашены лазурью, киноварью и другими яркими цветами или искусно инкрустированы драгоценными камнями. кедром и другими ценными породами дерева, образцы которых сохранились во всём своём блеске по прошествии нескольких столетий. Во многих домах были фонтаны, которые выбрасывали струи воды, освежая и охлаждая воздух. У них также были высокие башни из дерева или камня, украшенные причудливой резьбой и орнаментом и покрытые металлическими пластинами, сверкавшими на Солнце. Таков был утончённый вкус в архитектуре, царивший среди этого элегантного народа, что, пользуясь прекрасным сравнением арабского писателя, «Гранада во времена Юсуфа была похожа на серебряную вазу, наполненную изумрудами и гиацинтами».

Одного рассказа будет достаточно, чтобы показать великодушие этого доброго принца. Долгое перемирие, установившееся после битвы при Саладо, подошло к концу, и все попытки Юсефа продлить его были тщетны. Его смертельный враг Альфонсо XI, король Кастилии выступил в поход с большими силами и осадил Гибралтар. Юсеф неохотно взял в руки оружие и отправил войска на помощь городу. В разгар своего беспокойства он получил известие, что его страшный враг внезапно пал жертвой чумы. Вместо того чтобы выразить ликование по этому поводу, Юсеф вспомнил о великих качествах покойного и был тронут благородной печалью.

«Увы! — воскликнул он. — мир потерял одного из своих прекраснейших правителей, повелителя, который умел ценить заслуги, будь то у друга или врага!»

Сами испанские хронисты свидетельствуют об этом его великодушии. Согласно их рассказам, мавританские рыцари разделили чувства своего короля и объявили траур в связи со смертью Альфонсо. Даже жители Гибралтара, которые были так близко окружены, когда узнали, что враждебный монарх лежит мёртвый в своём лагере, решили между собой, что не следует предпринимать никаких враждебных действий против христиан. В тот день, когда лагерь был свернут и армия ушла, унося с собой труп Альфонсо, мавры толпами вышли из Гибралтара и стояли, безмолвные и печальные, наблюдая за этим скорбным зрелищем. Такое же почтение к усопшему проявляли все мавританские военачальники на границах, которые позволили похоронному кортежу пройти в целости и сохранности, доставив тело христианского монарха из Гибралтара в Севилью.

Юсеф ненадолго пережил врага, о котором он так великодушно сожалел. Однажды в 1354 году, когда он молился в королевской мечети Альгамбры, какой-то маньяк внезапно набросился на него сзади и вонзил кинжал в бок. На крики короля к нему на помощь пришли его стражники и придворные. Они нашли его барахтающимся в крови. Он подавал какие-то знаки, как будто хотел что-то сказать, но его слов было не разобрать. Его без чувств отнесли в королевские покои, где он почти сразу скончался. Убийцу разрубили на куски, а его конечности публично сожгли, чтобы удовлетворить ярость народа. Тело короля было погребено в великолепной усыпальнице из белого мрамора; длинная эпитафия золотыми буквами на лазурном фоне свидетельствовала о его добродетелях.

«Здесь покоится король и мученик из знатного рода, благородный, ученый и добродетельный; известный своей внешностью и манерами; чье милосердие, набожность и благожелательность превозносились по всему королевству Гранада. Он был великим принцем, прославленным военачальником, острым мечом мусульман, доблестным знаменосцем среди самых могущественных монархов» и т. д.

До сих пор существует мечеть, из которой когда-то доносились предсмертные крики Юсефа, но памятник, запечатлевший его добродетели, давно исчез. Однако его имя по-прежнему вписано в число изящных украшений Альгамбры и будет увековечено в связи с этим знаменитым сооружением, украшать которое было его гордостью и удовольствием.

ТАИНСТВЕННЫЕ ПОКОИ

ОДНАЖДЫ, когда я бродил по мавританским залам, моё внимание впервые привлекла дверь в отдаленной галерее, которая, по-видимому, вела в какую-то часть Альгамбры, которую я ещё не исследовал. Я попытался открыть её, но она была заперта. Я постучал, но никто не ответил, и звук, казалось, эхом разнесся по пустым комнатам.

Значит, здесь была тайна. Здесь было крыло замка, в котором обитали привидения. Как мне добраться до тёмных тайн, скрытых от посторонних глаз? Должен ли я прийти ночью тайком, с лампой и мечом, согласно любопытному обычаю героев романов; или мне следует попытаться выведать секрет у заикающегося садовника Пепе, или у простодушной Долорес, или у словоохотливого Матео? Или мне следует откровенно обратиться к хозяйке замка даме Антонии и расспросить её обо всем этом? Я выбрал последний способ, как самый простой, хотя и наименее романтичный, и, к своему некоторому разочарованию, обнаружил, что в этом деле нет никакой тайны. Мне разрешили осмотреть квартиру, и у меня был ключ. Убедившись в этом, я немедленно вернулся к двери. Как я и предполагал, она вела в несколько пустующих комнат, но они сильно отличались от остальной части дворца. Архитектура, хотя и богатая и старинная, была европейской. Здесь не было ничего мавританского. Первые две комнаты были высокими; потолки, во многих местах с проломами, были сделаны из кедра, обшиты толстыми панелями и украшены искусной резьбой в виде фруктов и цветов, украшенных гротескными масками или лицами. Стены, очевидно, в древности были обтянуты дамасской тканью, но теперь были обнажены и исписаны теми честолюбивыми путешественниками, которые оскверняют благородные памятники своими никчёмными откровениями.

Окна, разобранные и открытые всем ветрам и непогоде, выходили в очаровательный маленький уединённый сад, где среди роз и миртов сверкал алебастровый фонтан, окруженный апельсиновыми и лимонными деревьями, некоторые из которых простирали свои ветви в комнаты. За этими комнатами находились два зала, более длинных, но менее высоких, тоже выходивших окнами в сад. В нишах на обшитом панелями потолке стояли корзины с фруктами и цветочные гирлянды, расписанные искусной рукой и довольно сносно сохранившиеся. Стены также были расписаны фресками в итальянском стиле, но росписи были почти стёрты; окна были в таком же разгромленном состоянии, как и в других комнатах. Эта причудливая анфилада комнат заканчивалась открытой галереей с балюстрадами, идущей под прямым углом вдоль другой стороны сада. Вся квартира, такая изысканная и элегантная по своему убранству, такая изысканная и уединенная по своему расположению в этом уединенном маленьком саду и так сильно отличающаяся по архитектуре от соседних залов, пробудила интерес к своей истории. Наведя справки, я выяснил, что это были апартаменты, отделанные итальянскими художниками в начале прошлого века, в то время, когда Филиппа V и его вторую жену, прекрасную Элизабетту Фарнезе, дочь герцога Пармского, ожидали в Альгамбре. Оно предназначалось королеве и дамам из её свиты. Одной из самых высоких комнат была её спальня. Узкая лестница, ныне замурованная, вела в восхитительный бельведер, первоначально служивший мирадором мавританских султанш, сообщавшийся с гаремом, но переоборудованный в будуар прекрасной Елизаветы и до сих пор носящий название эль токадор де ла Рейна, или Туалет Королевы.

Из одного окна королевской спальни открывался вид на Хенералифе и его тенистые террасы; другое выходило в маленький уединённый сад, о котором я уже упоминал, который был явно мавританским по своему характеру и также имел свою историю. На самом деле это был сад Линдараксы, которая так часто упоминается в описаниях Альгамбры; но кто такая эта Линдаракса, я никогда не слышал, чтобы мне объясняли. Небольшое исследование позволило мне узнать о ней несколько подробностей. Она была мавританской красавицей, которая процветала при дворе Мухаммеда Левши и была дочерью его верного приверженца, алькайда Малаги, который приютил его в своем городе, когда его свергли с трона. Вернув себе корону, он вознаградил алькайда был за его верность. Его дочь получила апартаменты в Альгамбре и была выдана королём замуж за Назара, молодого цетимерианского принца, потомка Абен Худа Справедливого. Их бракосочетание, несомненно, было отпраздновано в королевском дворце, и их медовый месяц, возможно, прошёл именно в этих беседках.

Прошло четыре столетия с тех пор, как скончалась прекрасная Линдаракса, но как много осталось от хрупкой красоты тех мест, где она жила! Сад, в котором она так радовалась, по-прежнему цвёл; фонтан по-прежнему был хрустальным зеркалом, в котором, возможно, когда-то отражались её прелести; алебастр, правда, утратил свою белизну; пруд под ним, заросший сорняками, превратился в логово ящериц, но что-то в нём было не так, как и в том самом упадке, который усиливает интерес к подобным сценам, напоминая о той изменчивости, о необратимости судьбы человека и бренности всех его творений. Запустение этих покоев, некогда служивших жилищем гордой и элегантной Елизаветы, также произвело на меня более трогательное впечатление, чем если бы я увидел их в их первозданном великолепии, сверкающем пышностью двора.

Когда я вернулся в свои апартаменты, в губернаторские апартаменты, всё показалось мне скучным и обыденным после того поэтического края, который я покинул. Сама собой напрашивалась мысль: почему бы мне не сменить свои покои на эти свободные комнаты? Это действительно означало бы жить в Альгамбре, в окружении садов и фонтанов, как во времена мавританских монархов. Я предложил это изменение даме Антонии и её семье, и это вызвало огромное удивление. Они не могли представить себе никаких разумных доводов, побудивших меня выбрать такую заброшенную, отдалённую и уединённую квартиру. Долорес возмущалась её ужасающим одиночеством: вокруг не было ничего, кроме летучих мышей и сов, а в подвалах соседних бань содержались лиса и дикая кошка, которые бродили по ночам.

У доброй Тиа нашлись более разумные возражения. Окрестности кишели бродягами; цыгане чудили в пещерах соседних холмов; дворец был разрушен, и во многих местах в него было легко проникнуть; слухи о незнакомце, живущем в одиночестве в одной из отдаленных и разрушенных квартир, где его не могли услышать остальные обитатели, могли привлечь нежелательных ночных посетителей, тем более что считалось, что иностранцы всегда трясут мошной с деньгами. Однако меня нельзя было сбить с толку, и моя воля была законом для этих добрых людей. Итак, с помощью плотника и чрезмерно услужливого Матео Хименеса двери и окна вскоре были приведены в сносное состояние, а спальня величественной Элизабетты подготовлена к моему приему. Матео любезно вызвался в качестве телохранителя ночевать в моей прихожей, но я решил, что не стоит испытывать его доблесть на прочность. Несмотря на всё моё мужество и принятые меры предосторожности, должен признаться, что первая ночь, проведённая в этих покоях, была невыразимо тоскливой. Я не думаю, что на меня повлияло столько предчувствие внешних опасностей, сколько характер самого места со всеми его странными ассоциациями: совершённые там акты насилия; трагический конец многих из тех, кто когда-то царствовал там во всем великолепии. Когда я проходил под обреченными залами башни Комарес по пути в свои покои, мне вспомнилась цитата, которая приводила меня в трепет в дни отрочества:

Судьба восседает на этих тёмных зубчатых стенах и хмурится;

И когда портал открывается, чтобы впустить меня,

Угрюмый голос эхом разносится по дворам,

Повествуя о безымянном деянии!

Вся семья проводила меня в мои покои и попрощалась со мной, как с человеком, отправляющимся в опасное путешествие в неизвестность; и когда я услышал, как их удаляющиеся шаги затихли в пустынных вестибюлях и гулких галереях, и повернул ключ в своей двери, мне вспомнились те истории о волшебниках, где герою только и осталось завершить приключение в заколдованном доме. Даже мысли о прекрасной Елизавете и красавицах её двора, которые когда-то украшали эти покои, теперь, по прихоти воображения, усиливали уныние. Здесь была сцена их мимолётного веселья и очарования; здесь были следы их элегантности и наслаждения; но чем и где они были? Пыль и пепелище! Обитатели могилы! Призраки памяти! Меня охватил смутный и неописуемый трепет. Я бы охотно приписал это мыслям о грабителях, разбуженных вечерним разговором, но мне казалось, что это нечто более нереальное и абсурдное. Давно похороненные суеверия детской оживали и обретали власть над моим воображением.

Работа моего разума начала оказывать влияние на всё вокруг. В шелесте ветра среди лимонных деревьев под моим окном было что-то зловещее. Я бросил взгляд на сад Линдараксы; рощи казались бездной теней, а заросли — неясными и пугающими очертаниями. Я был рад закрыть окно, но сама моя комната заразиласьопасной тревожностью. Над головой раздался лёгкий шорох; из-за пролома в потолке внезапно вылетела летучая мышь и, порхая по комнате, задела мою единственную лампу; и когда роковая птица чуть не задела мое лицо своим бесшумным крылом, гротескные лица, высеченные горельефом на кедровом потолке, откуда она появилась., казалось, захандрили и стали коситься на меня. Взяв себя в руки и слегка улыбнувшись этой временной слабости, я решил преодолеть её в духе истинного героя «заколдованного дома». Итак, взяв лампу в руку, я отправился на экскурсию по дворцу. Несмотря на все умственные усилия, задача была нелёгкой. Мне пришлось пересекать пустынные залы и таинственные галереи, где лучи лампы распространялись лишь на небольшое расстояние вокруг меня. Я шёл, так сказать, в ореоле света, окруженный непроницаемой тьмой. Сводчатые коридоры были похожи на пещеры; потолки залов терялись во мраке. Я вспомнил всё, что говорилось об опасности, исходящей от незваных гостей в этих отдалённых и разрушенных покоях. Не мог ли какой-нибудь бродячий враг притаиться передо мной или за моей спиной, во внешней тьме? Моя собственная тень, отбрасываемая на стену, начала беспокоить меня. Эхо моих собственных шагов по коридорам заставило меня остановиться и оглянуться. Я проходил мимо мест, навевающих мрачные воспоминания. Один тёмный проход вел вниз, к мечети, где был подло убит Юсеф, мавританский монарх, завершивший строительство Альгамбры.

В другом месте я прошёл по галерее, где другой монарх был сражен кинжалом родственника, которому он помешал в своей любви. Теперь до меня донёсся тихий ропот, похожий на приглушённые голоса и лязг цепей. Казалось, он доносится из дома Абенсеррахесов. Я знал, что это шум воды, бегущей по подземным каналам, но ночью он звучал странно и напомнил мне о мрачных историях, которые он породил. Однако вскоре до моего слуха донеслись звуки, слишком реальные, чтобы быть плодом воображения. Когда я пересекал Зал Послов, низкие стоны и прерывистые восклицания доносились, так сказать, из-под моих ног. Я остановился и прислушался. Затем звуки стали доносится снаружи башни, затем снова внутри. Затем раздался вой, похожий на звериный, затем сдавленные вопли и нечленораздельный бред. Услышанный в этот мёртвый час и в этом необычном месте, эффект был захватывающим.

У меня не было ни малейшего желания продолжать прогулку; и я вернулся в свою комнату с несравненно большей поспешностью, чем выходил, и вздохнул свободнее, когда снова оказался в её стенах и дверь за мной закрылась на засов. Когда я проснулся утром, солнце светило в моё окно и освещало каждую часть здания своими весёлыми и правдивыми лучами, я с трудом мог вспомнить тени и фантазии, вызванные мраком предыдущей ночи, или поверить, что сцены вокруг меня, такие обнажеённые. и, очевидно, могли быть облечены в такие воображаемые ужасы. Тем не менее, мрачные завывания и восклицания, которые я слышал, не были бредом; и моя служанка Долорес вскоре объяснила их: это был бред бедного маньяка, брата её тети, который был подвержен сильным припадкам, во время которых его держали взаперти в сводчатой комнате под Залом Послов. За несколько вечеров сцена и связанные с ней ассоциации претерпели кардинальные изменения.

Луна, которая, когда я вступил во владение своими новыми апартаментами, была невидима, каждый вечер постепенно разгоняла ночную тьму и наконец в полном великолепии взошла над башнями, и встала посреди моего окна, заливая приглушённым светом каждый двор и залу. Сад под моим окном, до этого погруженный во мрак, был мягко освещён; верхушки апельсиновых и лимонных деревьев отливали серебром; фонтан искрился в лунных лучах, и даже румянец роз был едва заметен. Теперь я почувствовал поэтическую ценность арабской надписи на стенах:

«Как прекрасен этот сад, где земные цветы соперничают со звездами небесными. Что может сравниться с вазой вон того алебастрового фонтана, наполненного кристально чистой водой? Нет ничего, кроме полной Луны, сияющей посреди безоблачного неба!»

В такие райские ночи я часами сидел у своего окна, вдыхая сладость сада и размышляя о судьбах тех, чья история была смутно запечатлена в элегантных памятниках вокруг. Иногда, когда всё затихало и часы на далёком кафедральном соборе Гранады отбивали полночь, я отправлялся на очередную экскурсию и бродил по всему зданию; но как это отличалось от моей первой экскурсии! Больше не было темноты и таинственности; больше не было углов, населённых призрачными врагами; больше не вспоминались сцены насилия и убийств; всё было открыто, просторно, прекрасно; все вызывало приятные и романтические воспоминания; Линдаракса снова гуляла в своём саду; весёлое рыцарство мусульманской Гранады снова блистало во Львином Дворе! Кто может по достоинству оценить лунную ночь в таком климате и в таком месте? Температура летней ночи в Андалусии совершенно неземная. Мы словно переносимся в более чистую атмосферу; мы ощущаем душевную безмятежность, бодрость духа, упругость тела, которые делают само существование счастливым. Но когда ко всему этому добавляется лунный свет, эффект становится просто волшебным. Под его пластичным влиянием Альгамбра, кажется, вновь обретает свое первозданное великолепие. Все трещины и расселины, оставленные временем, исчезают; мрамор вновь обретает свою первоначальную белизну; длинные колоннады сияют в лунных лучах; залы освещены мягким сиянием — и мы снова ступаем по заколдованному дворцу из арабской сказки! Какое наслаждение в такое время подняться в маленький воздушный павильон королевского туалета (el tocador de la reyna), который, подобно птичьей клетке, нависает над долиной Дарро, и полюбоваться с его светлых арок на залитую лунным светом панораму! Справа возвышаются горы Сьерра-Невада, утратившие свою суровость и превратившиеся в сказочную страну, а их заснеженные вершины сверкают, как серебряные облака, на фоне глубокого синего неба. А потом облокотиться на парапет Токадора и посмотреть вниз на Гранаду и Альбайсин, раскинувшиеся внизу, как карта; все они погружены в глубокий покой; белоснежные дворцы и монастыри, погруженные в лунный свет, а за ними — туманная Вега, исчезающая вдали, словно Страна Грез.

Иногда с Аламеды доносится слабый стук кастаньет, где весёлые андалузцы танцуют всю летнюю ночь напролёт. Иногда неуверенные звуки гитары и нежного голоса могут подсказать, где находится какой-нибудь влюблённый, исполняющий серенаду под окном своей возлюбленной. Такова смутная картина лунных ночей, которые я проводил, слоняясь по дворам, залам и балконам этого самого наводящего на размышления здания; «питая свою фантазию сладкими предположениями» и наслаждаясь той смесью мечтательности и ощущений, которые в южном климате крадут у меня жизнь; так что было уже почти утро, когда я вернулся домой. Я лёг в постель, и меня убаюкали журчащие воды фонтана Линдараксы.

ПАНОРАМА С БАШНИ КОМАРЕС

РАСЦВЕТАЛО безмятежное и прекрасное утро: Солнце ещё не набрало достаточной силы, чтобы уничтожить ночную свежесть. Что за чудесное утро — подняться на вершину башни Комарес и полюбоваться Гранадой и её окрестностями с высоты птичьего полёта! Тогда, достойный читатель и товарищ, следуйте за мной в этот вестибюль, украшенный богатым орнаментом, который скоро приведёт вас в Зал Послов. Однако мы не будем входить в зал, а свернём к этой маленькой двери, открывающейся в стене. Будьте осторожны! Здесь крутые винтовые ступени и очень скудное освещение; однако по этой узкой, тёмной винтовой лестнице гордые монархи Гранады и их королевы часто поднимались на крепостные стены, чтобы понаблюдать за приближением армий захватчиков или с тревогой в сердце наблюдать за битвами в Веге.