Попроси меня. Т. V

В исторических исследованиях российское масонство 70–х годов XVIII века характеризуется как морализаторское. Литературные дебаты и сатирические журналы той эпохи концентрировались на вопросах личной порядочности, добросовестности, чести и правдивости, обходя стороной более масштабные социальные проблемы. Однако к началу 80–х годов «нравственные наставления» трехстепенного масонства перестали удовлетворять российских «вольных каменщиков». Умы, сформированные под влиянием французской философии, требовали новых идей, основанных не на вольтерьянском скептицизме, а на религиозно–идеалистических принципах. Но поскольку западноевропейская философия опиралась на науку, борьба с ней требовала сопоставимого инструментария, выходящего за рамки поверхностной масонско–псевдохристианской морали. Именно такая «наука» стала насущной потребностью русской интеллигенции, что, в условиях слабо развитого критического мышления, привело к всеобщему увлечению мистическими учениями и натурфилософией.

В это время столицу посещает граф Калиостро (1778 г.), которого торжественно принимает Иван Елагин в своем доме. Фрачные посетители толпами стекаются на его «эксперименты», где он вызывает духов, тени умерших, обучает алхимии и «златоделанию». Он представляется «полковником испанской службы», но вскоре в санкт–петербургских газетах публикуется опровержение испанского посла, утверждающего, что такого «полковника» в его государстве не числится. Затем появляются кредиторы, разыскивающие Калиостро по всей Европе. Разгорается громкий скандал, граф спешно покидает Санкт–Петербург, а газеты еще долго злословят о масонах, с восторгом принимавших мошенника.

В отличие от Санкт–Петербурга, московские ложи страдали от отсутствия четкой структуры и единства, что затрудняло развитие масонства до тех пор, пока во главе не встали ключевые фигуры московского братства — Новиков и Шварц, прибывшие из столицы в 1779 г. Они дали мощный импульс развитию масонского движения по всей России, ознаменовав собой самый блестящий период его существования, связанный с распространением розенкрейцерства.

Главным привлекательным аспектом розенкрейцерства было стремление к познанию высших тайн природы, сводившееся к «сокровенным наукам» — магии, каббале и алхимии, а в конечном итоге — к поискам философского камня, способного превращать неблагородные металлы в золото, панацеи или «всеобщего универсального врачества», и к «божественной магии», то есть к попыткам установления контактов со светлыми духами, а познание Бога — к мистическим интерпретациям Священного Писания. В русском розенкрейцерстве были аспекты, оставившие заметный след в истории культуры и объясняющие, почему к этому движению присоединились образованные круги России: именно розенкрейцеры основывали больницы и аптеки, способствовали развитию образования, оказывали помощь голодающим, проявляя «братскую» любовь к человечеству. В то время как на Западе розенкрейцерство преимущественно являлось проявлением интеллектуальной отсталости, в России оно стало своего рода новацией, предлагая обществу определенное мировоззрение.

Помимо Санкт–Петербурга и Москвы, многочисленные масонские ложи располагались в Прибалтике, в Ревеле, Риге, Дерпте, а также во Владимире, Орле, Пензе, Рязани, Нижнем Новгороде, Вологде, Симбирске, Ярославле, Харькове, Казани, Киеве и даже в таких отдаленных городах, как Архангельск и Пермь. Видный масон екатерининской эпохи Новиков отмечал, что среди масонов имелось «не малое число знатнейших особ в государстве»146. В рядах масонов состояло много офицеров, чиновников различных рангов и придворных, окружавших Екатерину II. Исследователь истории русского масонства Пынин сообщает, что «наконец, дело дошло до такой крайности, что императрица не один раз видела себя почти покинутой, и когда она спрашивала, где тот или другой, даже из обязанных присутствовать лиц, она получала в ответ: "в ложе"»147.

Вернадский приводит следующий список русских аристократов, бывших масонами: «В петербургских ложах Елагина и Мелиссино состояли членами, например, кн. И.В. Несвицкий, гр. Р.Л. Воронцов, А.Л. Щербачев, С.В. Перфильев, гр. С.Р. Воронцов, бар. К. Унгерн–Штернберг, А. Воейков, кн. Андрей Вяземский, гр. В. Фермор, кн. А. Одоевский, А. Хвостов, гр. П. Толстой, Н. Бекетов, С. Зиновьев, Г. Жедринский и др. В Рейхелевых ложах участвовало несколько кн. Трубецких; одну из лож Рейхеля прямо называли "княжеской". По шведской системе "работали" графы Апраксины, князья Гагарины, Долгорукие, Куракины, кн. Н.В. Репнин, графы А.И. Строганов, А.И. Мусин–Пушкин, Шуваловы; розенкрейцерами были кн. Трубецкие, кн. Репнины, кн. Черкасский, Лодыженские, Лопухины, Тургеневы и т.д.»148

В Московской ложе «Гармония» состояли: князь Л.И. Трубецкой, князь К.И. Трубецкой, И.В. Лопухин, С.И. Гамалея, А.М. Кутузов, И.П. Тургенев, Н.И. Новиков, М.М. Херасков и другие. Мастерами лож состояли чаще всего знатные люди, как граф Панин, князь Трубецкой, генерал–лейтенант Мелиссино, Елагин. Редкий из представителей знати не был масоном. Увлечение масонством носило массовый характер.

Даже духовенство относилось к масонству вполне лояльно. «В 1776 г. в московскую ложу Равенства был принят священник церкви Рождества Христова, что в Столешниках; в 1780–х гг. "теоретическим братом" был М.М. Десницкий, с 1785 г. — священник, впоследствии митрополит Михаил; по мнению кн. Прозоровского, был масоном и Ф.А. Малиновский149; сочувственно относился к Новиковскому кружку архиепископ Платон; в Риге 1791 г. в ложу Малого Совета был принят священник Григорий Ефимов»150.

«К концу 1770–х, — пишет Вернадский, — оставалось, вероятно, не много дворянских фамилий, у которых бы не было в масонской ложе близкого родственника»151. «Известное до сего времени число лож может быть для разных моментов екатерининского царствования определено следующими цифрами:

а) середина 1770–х годов, примерно 1775 год: 13 лож первого Елагина союза и 8 Рейхелевых лож.

б) 1777 год: 18 лож Елагино–Рейхелева союза.

в) 1780 год: 14 лож шведской системы.

г) 1783–1786 года: 14 явных лож берлинской (розенкрейцерской) системы.

д) 1787–1790 года: до 22 лож второго Елагина союза и не менее 8 тайных розенкрейцерских лож (теоретических собраний).

Число членов каждой ложи сильно колебалось. Меньше всего их было в розенкрейцерских тайных ложах — не более девяти человек в каждом "собрании". Все же Прозоровский в 1792 г. считал, что в московском масонстве было до 800 человек…

Принимая — в среднем по 25 человек на ложу, получаем для сотни лож, какую [цифру], вероятно, можно было насчитать в годы масонского расцвета (конец 1770–х –начало 1780–х годов), — не менее 2500 человек»152.

Конечно, это не большая цифра для России (современные исследователи указывают до 5000 человек), но надо понимать, что это, в первую очередь, символ движения общества: монахов ведь тоже немного, но монашество, — это выражение направления следования страны — «малая закваска квасит все тесто» …

Масоны уже давно привлекали внимание Екатерины, она подробно ознакомилась с громадной масонской литературой и не нашла в масонстве ничего, кроме «сумасбродства». Пребывание в столице графа Калиостро, которого она называла негодяем, достойным виселицы, еще более вооружило ее против масонов. После скандала, связанного с ним, последовал памфлет императрицы «Тайна противонелепого общества», в котором можно было разглядеть первое признание приближающихся гонений. Получая вести о все более и более усиливавшемся влиянии масонских кружков, Екатерина решила бороться с этим «сумасбродством» литературным оружием и в течение двух лет (1785–1786) написала 3 комедии («Обманщик», «Обольщенный» и «Шаман Сибирский»), в которых высмеивала масонство. Так, в комедии «Обольщенный» встречаются жизненные черты, напоминающие московских масонов. «Обманщик» направлен против Калиостро. В «Шамане Сибирском» Екатерина свела масонское учение к уровню шаманских фокусов. Сатира Екатерины, однако, не оказала большого действия: масонство продолжало развиваться, и, чтобы нанести ему решительный удар, императрица прибегла уже не к кротким способам исправления, как называла она свою сатиру, а к крутым и решительным административным мерам. Этому способствовало то, что императрица с подозрением воспринимала и свое окружение, имевшее связи с масонами Германии, Швеции, Англии. После пугачевского восстания Екатерина II начинает с недоверием, а порой и с враждой относиться к идеям свободы личности и народного просвещения. Революция во Франции лишь убеждает ее, что такого рода идеи могут представлять для монархии опасность. К тому же в 80–х годах в Германии началось усиленное преследование тайных обществ, имевших отношение к масонству и иллюминатству. Их обвиняют в ужасных преступлениях, в стремлении низвергать троны, алтари, в отравлениях и убийствах. Хотя эти обвинения были голословными и никогда не доказанными, они заставили Екатерину по–другому взглянуть на российское масонство. Гонения начинаются с повышенного внимания к издательской деятельности в Москве Н. Новикова. Одновременно правительство стало преследовать и благотворительную деятельность новиковского кружка, под покровительством которого строились школы, больницы.

Особенностью русского масонства была его близость к православию. На запрос немецких масонов московские братья заявили, что обряды греко–российской церкви так сходны с масонскими, что нельзя сомневаться в том, что они имеют один источник. Когда Екатерина II затребовала у Московского митрополита Платона отзыв о православии Новикова, она получила ответ, которого не ожидала. Познакомившись с книгами, печатавшимися в типографии Новикова, митрополит не нашел в них ничего, подрывающего религиозные чувства или развращающего нравы.

Русские увидели в масонстве веру, просветленную разумом. Идеям французских философов о перерождении человека путем рационального законодательства они противопоставили «моральное перерождение». Вместо борьбы за реформы масоны ставили перед человеком задачу самопознания и самосовершенствования, воспитания любви ко всем людям, поскольку все — братья: отличием от идей французских просветителей было то, что просветители предлагали самосовершенствование путем научного познания бытия и, в основном, нацеленное на умы властителей народов, которые впоследствии изменили бы законы, в масонстве же самосовершенствование достигалось путем просвещения достаточного количества людей, и уже на этой моральной единой волне происходили бы изменения в законодательстве, хотя и не отрицались одиночные пути просветителей–властителей, наподобие задач французских мыслителей — в общем и целом цели становились одинаковые — самосовершенствование личности, которое затем меняло бы их среду обитания.

Несмотря ни на что, в апреле 1792 г. Новиков был арестован и доставлен в Шлиссельбургскую крепость. Одновременно началось следствие в отношении других членов новиковского кружка, которое в Москве вел князь Прозоровский. Допросу подверглись Гамалея, Поздеев, куратор Московского университета М.М. Херасков. Конфискованные книги в количестве более 18.000 экземпляров были сожжены. 1 августа 1792 г. императрица подписала указ о заключении Новикова в Шлиссельбургскую крепость на 15 лет. Новиков обвинялся в «гнусном расколе», в корыстных обманах, в деятельности масонской (что не было запрещено ни раньше, ни после), в сношениях с герцогом Брауншвейгским и другими иностранцами. Все эти обвинения указ относит не к одному Новикову, а ко всем его соучастникам–масонам; пострадал же один только Новиков, хотя даже не считался главой московских масонов. Даже князь Прозоровский был поражен исходом дела Новикова: «Я не понимаю конца сего дела, — писал он Шешковскому, — как ближайшие его сообщники, если он преступник, то и те преступники! Но до них видно дело не дошло»153.

Новиков, конечно, пострадал за свою слишком, по тогдашним понятиям, самостоятельную общественную деятельность: в 1787 г. он раздавал хлеба голодающим — значит, в России был голод, а разве это возможно при такой «Мудрой» правительнице; он строил школы, больницы — значит, государство не справлялось с этой задачей… Он выступал за всеобщее просвещение, за гуманные идеи к чему Екатерина уже успела охладеть; от Новикова императрице было много неприятностей. Наконец, обнаружились, как утверждали полицейские, связи масонства с наследником Павлом Петровичем. Выяснением этих связей занимался следователь после ареста Новикова. Доказательств не было. Нашли письмо архитектора Василия Баженова, которому Екатерина поручила сооружение русского Версаля под Москвой (в Царицыно), предполагала коренную перестройку Кремля. Архитектор–масон посылал наследнику религиозные книги, изданные Новиковым, с намерением, как считали следователи, «установить связь». «Преступления столь важны, — сообщалось в приговоре от 1 августа 1792 г., — что по силе законов тягчайшей и нещадной подвергают его казни. Мы, однакож, и в сем случае следуя сродному нам человеколюбию и оставляя ему время на принесение в своих злодействах покаяния, освободили его от оной и повелели запереть его на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость»154. Четыре с половиной года провел Новиков в крепости (в каземате Ивана Антоновича), терпя крайнюю нужду в самом необходимом, даже в лекарствах, хотя заключение его самоотверженно разделял доктор М.И. Багрянский.

Работы в масонских ложах в это время прекратились и возобновились только по восшествии на престол императора Павла I, который в бытность великим князем благоволил к масонам. На другой день после смерти Екатерины он освободил Новикова и всех, замешанных в этом деле; князь Куракин, князь Репнин, Баженов, Лопухин были вызваны ко двору и щедро вознаграждены. Новиков был заключен в крепость еще в полном расцвете сил, а вышел оттуда «дряхл, стар, согбен», он вынужден был отказаться от всякой общественной деятельности и до самой смерти, 31 июля 1818 г., проживал вместе с поселившейся в его имении С.И. Гамалеей, почти безвыездно в своем Авдотьине, заботясь лишь о нуждах крестьян, об их просвещении и тому подобное Другим важным занятием Новикова стало создание пятидесятитомной Герметической библиотеки, переписывая для нее наиболее важные масонские сочинения и считая своей главной задачей сохранение для последующих поколений духовного наследия масонства 70–80 годов.

Герметизм — религиозно–философское мировоззрение о доминанте природы закрытости, то есть гармонии бытия, дошедшее с матриархата до эпохи эллинизма и поздней античности, носившее сексуально–эротический и эзотерический характер. Первоначально Гермес — фаллическое божество древнего культа плодородия, соответственно, гармонии мира, изображавшееся гермами — четырехгранным столбом, завершенным скульптурной головой. Согласно Геродоту, афиняне первыми из эллинов стали делать его изображение с напряженным членом и научились этому у пеласгов, у которых было священное сказание. Герма представляла собой каменную колонну с вырезанной головой Гермеса и подчёркнутыми половыми органами. Устанавливались гермы на перекрёстках дорог и, наряду с сакральной функцией, служили дорожными указателями. В 415 г. до н. э. гермы были уничтожены.

Во времена Рима гермы потеряли связь с фаллическим культом Гермеса и стали изготавливаться в виде прямоугольной колонны, на которую водружался бюст человека или божества. В позднейшие времена Гермеса стали называть Трисмегистом («трижды величайшим») в связи с тем, что он вхож как в этот мир, так и в потусторонний. В древнем Риме Гермес был известен как Меркурий — бог торговли, прибыли, разумности, ловкости, плутовства, обмана, воровства и красноречия, дающий богатство и доход в торговле, а также бог атлетов, покровитель глашатаев, послов, пастухов и путников; покровитель магии и астрологии; посланник богов и проводник душ умерших в подземное царство Аида; изобрёл меры, числа, азбуку и обучил людей, то есть, в общем и целом, бог очеловечения и мистерии.

Согласно последним исследованиям первоисточниками герметизма являются труды по мироустройству, написанные в духе эллинизма, соединенные с христианскими представлениями. Позже к ним добавились тексты по алхимии, астрологии, медицине, магии. Все эти труды приписываются Гермесу Трисмегисту, древнеегипетскому жрецу, от имени которого как бы и происходит название данного религиозно–философского течения, хотя в действительности само слово «герма» является древнегреческим понятием.

Во всех землях имя Гермеса почиталось и становилось синонимом «Источника Мудрости», что само по себе подразумевалось быть таинственным, ведь даже в современном значении термин герметический обозначает — закрытый настолько, что ничто не может выйти, а также секретный, тайный. Последователи герметизма всегда держали в тайне свои учения, придерживались принципа «молоко для младенцев, мясо для сильных мужчин», в том смысле, что все знание раскрывалось только немногим, прошедшим восхождение по ступеням их учения. Иначе говоря, последователи Гермеса немногим открывали избитую для всех тайну ступенчатого устройства мира, где мир — это гармония, а гармония — это искусство магии (поскольку само по себе переход от одной ступени к другой — это чистая магия).

P.S. Из своего предрасположения к закрытости (целостности) и стремления к состоянию «единения противоположностей», в результате которого силой иллюзии происходит новое становление, шаг — ступень — скачок, процесс изменения на числительной основе, в которой каждая ступень отрицает предыдущую, «сжигает за собой мосты», поскольку величина является собой и никакого дела не имеет до другой величины, мистика, копируя Божественное спасение, в вопросе перехода от смерти к бессмертию применяет свое качество личности, соответственно, личности величины, а отсюда, прерывисто–ступенчатое движение в виде движения по отрезкам–величинам, представляемое всем к ней обратившихся, образно говоря, такое прыгание по пням, процессом развития, причем в стремлении перехватить пальму первенства, утверждая, что мистическое развитие куда более лучше Божественного, поскольку оно расширяет границы: поскольку личность есть величина, величина — гармония, а гармония — бесконечность, — притом, замалчивая, что бесконечность является лишь мизерной величиной в другой бесконечности, и вообще «0», — посвященному открывается тайна бытия о бесконечности, положением, то, что нельзя, то можно (утверждение — антиутверждение), вносится вирус могущества выходить из установленных рамок Богом–Творцом, с логической внутренней подоплекой превозношения себя, то есть отрицания своей немощности, дисгармонии (умеренной), и, соответственно, отрицания Бога, — но никогда мистическими силами не открывается высшее состояние природы магии — использование реальности как нереальности, чтобы нереальность создавала новую реальность, сильнее укрепляя тем волшебный процесс становления, — поскольку в гармонии ничто никуда не исчезает и ничто из ничего не появляется, то любое новое становление из ничего оказывается иллюзией, в действительности трансформированным элементом другого вида природы, что в масштабах потребностей целого народа становится невозможным, поскольку трансформирующей энергии не хватает, и поэтому в процесс волшебства соучастником вовлекается сам народ, подкрепляя тем энергией магию, которая, таким образом, становиться магией суперсилы — если в магии легко исчезают предметы, то также легко исчезают, переходят в нереальность, в «ничто», и целые народы, которые приносят затем новую реальность из состояния «ничего», то есть посредством мистического становления, фактора рождения–трансформации — через принцип половых органов и фактора соития…

Наиболее открыто и даже ярко для всех, в противовес таинственности (поскольку герметизм — это тайное мистическое учение), герметическое учение (лишь иначе его называя, например, в современной науке оно имеет постулат всеобщего круговорота природы — близорукая наука является идеальным способом обмана) выразилось в трудах итальянского мистика и философа Д. Бруно, германского мистика и философа Г. Гегеля, и германского по рождению мистика, философа и журналиста К. Маркса, в его работе «Капитал», с основной идеей достоинства вселенной, вследствие чего для человека, для приведения его к состоянию достоинства, может быть лучшим только абсолютная гармония. Принявшему его учение русскому (советскому) народу следовало бы для абсолютной точности и личного полного счастья, кроме поклонения солнцу на всех сторонах света, дополнить свою символику фаллическими феноменами (совмещая это с древними славянскими знаками), впрочем, удачно ими замененными и сочетавшимися с их проарийским духом, на своеобразные фаллогерманоимитаторы — памятники человеку (и его ближайшим последователям), позаботившемуся о водворении в России из глубины веков эпохи матриархата, только на этот раз духовно чистого, без примесей какой–либо низшей мистики, высшего матриархата — матриархата под строгим присмотром отцовщины, что в итоге должно привести к благоденствию нации, — в превознесении идей поклонения богу «Основной Рефлекс» — «Фаллос», как символу духовной независимости и основы существования системы, её постоянного мистического возрождения, плодородия и благоденствия. Немудрено, что на рубеже XIX–XX вв., в век мистико–атеистических брожений, в русском обществе, и в самой царской семье, появляется Распутин, как зеркало души русской нации, своими многочисленными половыми связями стремящийся просвятить, сделать особо приближенными к гармонии «Небес» и себя… и царскую семью… и всю Россию… — это был человек марксистского уклона, только его дух не прятался за вывеской благородного достоинства научной логики, был для всех, что–то вроде колдуна, хотя сам себя он причислял к православию, да и православие его долгое время не отрицало… Кстати, в комнате у Распутина висел портрет К. Маркса. Очевидно, этих двух разных с виду личностей, а точнее сказать, трех — Маркса, Распутина и православие, соединяла невидимая нить, общий для них дух мистического обновления, в православии списанная с древнеславянской богини Мокоши икона Богоматери…

Поистине, нет ничего нового под солнцем, как сказано в самой мудрой книге, Библии, — грех пронизывал человека в далекой древности, пронизывает и в настоящее время. Грех был основой зарождающейся философии, где Божественное творчество несет отпечаток матриархальности, рождения, взросления и смерти, стал высоким идеалом, достоинством продвинутости смысла бессмыслицы. Это явление больной философии ярко продемонстрировано учителями–атеистами К. Марксом и Ф. Энгельсом, разработавшими, или, точнее сказать, перенявшими от философов мистического направления, которые, в свою очередь, опирались на философию Древнего мира, теорию цикличного развития общества, что прямо–таки своей цикличностью доктринально стала противоречить теории развития, но, в то же время, находчиво выйдя из этого затруднительного положения (они вообще оказались весьма находчивыми в изворотливости парнями — супермистики) в идее как бы не абсолютного возврата назад, а пусть с небольшим, но все же с некоторым изменением, так называемой эволюционной ступенькой общественной системы, где, если быть абсолютно точным по превозносимому их учению, Вселенная — это величина, следовательно понятие «развитие» есть синоним понятия «антиразвитие», и потому своей антагонистической суммарной природой предваряет историю человечества (и Вселенной) огромным циклом появления из «ничего» в неминуемое вхождение в концовке всего в изначальное «ничто», что есть положение всеобщей бессмыслицы, которое, в свою очередь, опровергается состоянием всеобщего развития, у авторов материалистической философии являющееся развитием общественно–экономических формаций, то есть рождения из ничего рынка, капитала, производства и достижения тем всеобщего счастья.

Бог сотворил мир, заложив в основу гиперболические принципы, причем в каждом случае уникальной структуры, например, биологический мир Земли по принципу обратной пропорциональности, так что даже история человечества отражением этого процесса идет по соответствующей спирали — с каждым тысячелетием (а в последнее время столетием) познание природы ускоряется, параллельно катализируя (смекалистостью приспособления для собственных нужд) технологическо–технический прогресс. Однако этот фактор гиперболического изменения мистика, в свою очередь, на примере цикличных природных явлений, подверженному мистицизму человеку удачно выдает за цикличность (на примере образований многих цивилизаций и их последующей гибели) или линейность, являвшейся стрессовым состоянием движения для мистики. Поэтому чем больше линейности в человеческой истории, тем больше стресса, художественно облекающегося регрессивным процессом, темнотой, идущей по нисходящей линии от «Золотого века», который остался в прошлом, в состоянии полной гармонии — «0». И лишь в поздней философии XIX в., когда феномен ускоряющегося изменения становится явлением всеобщей обозримости, происходит некоторое приближение к положению гиперболы, но все равно тщательно скрывающееся за терминологией ускорения линейного движения, а для особо наблюдательных и вовлеченных в светский кругозор — за принципом «скачка» в эволюционной спирали, которая все сильнее тяготеет к состоянию полного превращения в цикличность…