Дело оперативной разработки 777 (1 и 2 часть). Полная версия

Глава 10. Мотоциклист

(из воспоминаний старшего оперуполномоченного по особо важным делам Виталия Глебова)

весна 2016 года

Я собирал справки, отсматривал видео, разбирал по косточкам каждую кражу «гелендвагена» — искал особенности. Это кропотливая, скучная для постороннего работа: часами гоняешь одни и те же серые записи, перематываешь, вглядываешься, пока не зарябит в глазах. Но именно из этой рутины и рождается чутьё. В целом ряду угонов проступал один и тот же почерк, и камеры, судя по всему, ловили одного и того же человека. Почти все кражи приходились на юг и юго-запад Москвы. Брал он в основном двухлетки на дизеле — машины, у которых ещё не кончилась гарантия, но уже сошёл первый, самый заметный лоск, такие легче пристроить. Несколько раз приезжал на место на мотоцикле без номеров. И всегда работал с четырёх до шести утра — в золотое для угонщика время, когда сон у людей самый крепкий, а улицы пусты.

У меня уже набралось несколько похожих записей: один и тот же сценарий, только декорации разные — то подземный гараж, то двор, то улица у дома. Вечером хозяин ставит «мерседес», и тот спокойно стоит до четырёх утра. Потом появляется человек в кепке, надвинутой на самые глаза, так что лица не разобрать. Двигается он неторопливо, уверенно, без суеты — так ходят не воры, а хозяева. Подходит с сумкой, присаживается с правой стороны, что-то делает — я уже знал, что он сверлит отверстие под щуп, — несколько секунд возится у двери, открывает её, через пару минут заводит мотор, включает фары и уезжает. В ближайшем тихом месте снимает номера. По уличным камерам это видно отчётливо: вот машина ещё с номерами, а вот уже без них, уходит на юг, за пределы города, где камер нет.

Чем дольше я смотрел на этого человека в кепке, тем сильнее он меня цеплял. В нём не было ничего от шпаны. Было спокойствие мастера, который сто раз это делал и сделает ещё. Я тогда не знал ни имени его, ни лица — а уже начал, грешным делом, его уважать. Так охотник невольно проникается уважением к крупному, хитрому зверю, которого всё никак не возьмёшь.

Я озадачил этим угонщиком ребят из оперативно-аналитического отдела — попросил отслеживать, вдруг проявится. И ждал.

И однажды мне почти повезло. Хозяева хватились машины рано утром. Я только вошёл в кабинет — Паша из ОАО ещё до совещания показал свежие записи: вот наш герой подъезжает на мотоцикле, вот заводит «мерседес», выезжает, сбрасывает номера, вот уже катит на нём по городу, сворачивает с Рублёво-Успенского шоссе на Осеннюю улицу. Меня удивило, что машин сопровождения не было вовсе. Похоже, этот и впрямь работал в одиночку. Через несколько минут он со шлемом в руке возвращается на шоссе, ловит попутку, а дальше — по камерам у места кражи — забирает свой мотоцикл и исчезает.

В девять утра, прихватив на всякий случай табельное, я уже летел на «иксе пятом» в сторону Осенней. Была надежда, что угнанный гелик где-то отстаивается во дворах. Тем более что Осенняя всплывала и в старых делах: дважды угнанные «мерседесы» уже растворялись в этом районе. Может, повезёт в третий.

Улица сама по себе ничем не примечательна. Если заезжать с Рублёвки, слева тянется лесополоса, справа — советские многоэтажки, в восьмидесятые считавшиеся элитными. Первый большой дом, номер второй, прозвали «чазовским» — его строили для сотрудников кардиологического центра. За ним, чуть в стороне, стоял неприметный дом номер четыре, а в нём — всего девятнадцать квартир, и жили в них в своё время самые громкие имена эпохи: бывшие премьеры, реформаторы, кремлёвские деятели, а с ними почему-то и семья известного сатирика. Дальше по Осенней шли уже совсем обычные дома, гаражный кооператив, какие-то промзоны. Я въехал через арку «чазовского» дома во дворы.

Там обнаружилось то ли бомбоубежище, то ли подземный гараж, и ворота в него стояли нараспашку. Сердце ёкнуло: вот оно. Я прямо на машине завернул внутрь, перекрыл въезд, вышел. В лицо пахнуло сыростью и бетоном. Свет горит, тянутся ряды боксов — и ни души. Походил, послушал собственное эхо, покричал — ау, есть кто живой? — тишина в ответ. Только где-то капала вода. Место было самое то, чтобы спрятать машину: глухо, безлюдно, заезжай и работай. Но сейчас здесь было пусто, и эта пустота почему-то злила больше, чем если бы я наткнулся на запертую дверь. Я выехал задним ходом и поехал дальше осматривать улицу и дворы.

Раз мой угонщик вернулся на шоссе всего через пятнадцать минут, я прочесал всё, что было в пешей доступности. Обошёл двор за двором, заглядывая под навесы и за гаражи, всматриваясь в каждую тёмную крупную машину, — а ну как мелькнёт знакомый чёрный силуэт. Добрался до ближайшего гаражного кооператива. Заглянул в будку к охранникам, показал удостоверение и сказал, что начальство в рамках антитеррора велело проверять гаражи, — спросил про утренние записи. Так лучше: меньше подозрений, чем если объявить, что ищешь угнанную машину, и честных сторожей не пугаешь. Мне показали камеры — ни одного «гелендвагена» за ночь на территорию не заезжало. И на внешней камере, что захватывала Осеннюю, гелика я не нашёл. Городских камер здесь стояло немного, и охватывали они далеко не всё. Словом, всё утро проходил впустую — и вернулся на Петровку злой, как собака, у которой из-под носа увели след.

Скорее всего, угонщик работал под заказ, и машину сразу принимали сообщники. У меня было предчувствие, что обмен происходил как раз в том подземелье, куда я с ходу заехал, — там удобно и номера накрутить, и маячки поискать. Догадка подтвердилась через пару дней: вернувшись на Осеннюю, я увидел, что въезд в подземелье заперт на тяжёлый замок. Будто кто-то почувствовал, что сюда заглядывали, и затворился.

Я постоял перед этими запертыми воротами, и было у меня странное, двойственное чувство. С одной стороны — досада: опять разминулись, опять он на шаг впереди. А с другой — азарт. Я уже понимал, что напал на след не мелкого угонщика-однодневки, а кого-то серьёзного, давнего, по-настоящему умелого. Такого, за которым стоит идти долго. Я ещё не знал, что эта дорога растянется на годы. Но что иду по верному следу — почувствовал именно тогда, у запертого подземелья на Осенней.

Глава 11. Киевские гастроли

лето 1990 года

Любовь к Киеву началась у Олега с любовной истории.

Работая на дядю Мишу, он часто наведывался в этот зелёный, привольный город — у Миши там были и родня, и дела. Младший брат дяди Миши, Алекс, тоже промышлял нелегальным автобизнесом, не брезговал и скупкой-перепродажей краденого. К немногословному, спокойному московскому гостю он проникся симпатией сразу. Тем Олег и был хорош, что в Киеве его никто не знал: чистый человек, без хвоста. Поселился он в одной из квартир Алекса — в старом, начала прошлого века, доме на Кудрявской улице, с лепниной по фасаду и гулкой парадной.

Однажды, возвращаясь из центра, Олег увидел, как прямо перед ним, заехав правыми колёсами на тротуар, останавливается его давний знакомый — «Мерседес-Бенц» W116 цвета «голубой металлик». Точь-в-точь как тот, у Высоцкого. На какой-то удар сердца Олегу почудилось, что сейчас из машины выйдет тот самый человек и скажет: «Ну вот, я же говорил — будет у тебя такой же». Он замер посреди тротуара.

Но вместо давно умершего актёра из «мерседеса» выбрался здоровенный детина быковатого вида — золотая цепь на шее, джинсы, чёрная футболка с эмблемой какого-то спортклуба. Он обошёл машину, потянулся было к пассажирской двери — но та распахнулась сама, и наружу выпорхнула голубоглазая светловолосая девушка в такой же футболке и шортах. Олег всё стоял и смотрел на машину, не в силах сдвинуться с места.

— Чего уставился? — Парень, поигрывая мускулами, двинулся на него. Девушка осталась стоять чуть поодаль.

— Ничего. Машина классная. У Высоцкого точно такая была. «Вэ сто шестнадцать». И цвет тот же.

— Да ну? Гонишь. — Раздражение спортсмена сменилось любопытством.

— Я сам в детстве в ней разок сидел, — продолжил Олег. — Хорошая тачка. Вечная.

— Ты Высоцкого, што ли, знал?

— Пообщался разок. На Таганке его часто видел.

— В тюрьме?

Олег понял, что детина имеет в виду «Таганку» из знаменитой песни.

— Да нет. Таганка — это у нас в Москве. Улица, и театр так называется, где Высоцкий играл. Я на его спектакли ходил. А тюрьма рядом с Таганской площадью когда-то стояла, её ещё в шестидесятых снесли. У Высоцкого и про это песня есть.

— Ты из Москвы, што ли?

— Да.

— А тут чего?

— К друзьям приехал.

— Ну и как тебе? Нравится?

— Я люблю Киев. Тепло. И девушки у вас красивые.

Словно в подтверждение, из подъезда дома напротив выпорхнула ещё одна девушка в лёгком летнем платье и не подошла, а будто подлетела к той, что стояла у машины. Они были чем-то похожи — обе яркие, светловолосые, с фигурами как с обложки.

— Сёстры? — спросил Олег.

— Подруги, — буркнул парень. — Ты реальный Киев-то видал?

— Смотря о чём речь.

— Ну там, где жизнь настоящая. «Бурбон», «Гурман»?

— «Бурбон» — это который под Рыбкой? — Олег вообще-то не разбирался в киевских авторитетах, что держали городские рестораны, но желание подойти к девушке из дома напротив перевесило обычную осторожность.

— Ого. И это знаешь. В теме, што ли?

— Типа того. Олег.

Он протянул руку, и она утонула в чужой лапище.

— Влад.

Скоро Олег уже знал, что девушек зовут Наташа и Олеся, что они одноклассницы, что первая — подруга Влада, а вторая, за которой Влад с Наташей и приехали, вроде как свободна. Знал и то, что сам Влад когда-то профессионально боксировал, а теперь «работает» в одной из бригад известного авторитета Бориса Савлохова.

Дальше всё закрутилось стремительно. Уже назавтра Олег снова встретился с Олесей — и эта встреча оказалась не последней.

С Олесей у него вышло иначе, чем когда-то с Катей. Катю он любил так, как любят в восемнадцать, — без оглядки, всем собой; и эта любовь его потом обожгла. К Олесе он не воспылал. Она была красива, весела, ей нравились дорогие машины и красивая жизнь, ему нравилось эту жизнь давать — и обоим этого хватало. Никаких клятв, никакого надрыва. Удобная, ровная связь двух людей, каждый из которых знает, что почём. Он сам не заметил, как из этой ровной связи вырастет жена, дом, дочь Алёна — целая семья, в которой все будут жить рядом и порознь. Тот мальчишка, что дрался бы за Катю с её отцом, в нём уже умер. Остался расчётливый взрослый, который выбирает себе спутницу так же спокойно и со знанием дела, как выбирает машину.

Что же до самого «мерседеса Высоцкого», то Олег в конце концов уговорил Влада его продать. Правда, судьба обоих — и машины, и Влада — сложилась незавидно. Влад через год сгинул в очередной разборке, как сгинули в те годы многие из тех, кто рвался поближе к верхушке. А серебристый, с голубым отливом W116, благополучно довезя Олесю и Олега до Москвы, сгорел в гараже приятеля — вместе с двумя угнанными машинами, что стояли там под разбор. Так Олег во второй раз в жизни потерял свой «мерседес мечты». Первый увёл у него на проспекте сам Высоцкий — вернее, само время; этот забрал огонь. Он не слишком расстроился. Он уже понял главное про вещи и про людей: всё, что у тебя есть, рано или поздно сгорает, уезжает или предаёт. Держаться надо не за то, что имеешь, а за умение добыть это снова. Машину он добудет. Он что угодно добудет. Вопрос только цены.

Глава 12. Активист домоуправления

(из воспоминаний старшего оперуполномоченного по особо важным делам Виталия Глебова)

осень 2016 года

Была у нас хорошая традиция — после утреннего совещания идти завтракать в буфет. Всё, что не успели или не захотели проговорить на совещании, доводилось здесь, за столиком, в неформальной обстановке. Спускались все — опера, аналитики, технари, сам начальник отдела. Буфет был просторный, заставленный квадратными столиками на четверых; за стойкой посменно, через неделю, работали две женщины, Люда и Катя, — они давно знали вкусы каждого. Впрочем, вкусы у большинства были одинаковые: яичница с сосисками.

В то утро мы сидели с моими друзьями и коллегами Женей и Костей, ждали завтрак и утешали Славу — опера из нашего отдела, который накануне помял правое крыло и разбил фару своей машины. Помял, можно сказать, по служебной надобности: следя за угонщиком, въехал в зад «тойоты» какой-то барышни. Виноват, понятно, был он, но её ущерб покрывала страховка, а вот ремонт собственного «форда» предстояло делать за свой счёт.

— Вот и езди на своём. Служебной надо пользоваться, — горестно подытожил Слава.

— Да не парься, как-нибудь поможем, — сказал Женя.

— Погоди, может, Жилин договорится, — добавил Костя. — Ты ж в рапорте написал, что по служебной надобности, при исполнении…

— Везде есть нормальные люди, — вставил я. — Вот я в Чечне чужие «жигули» вообще в лепёшку смял.

И, благо Люда не торопилась с завтраком, я рассказал историю, которая в своё время стоила мне немало нервов.

— В Чечне я какое-то время водил не БТР, а «покемон» — бронированный «Урал», вездеход. На моём стояла глушилка.

— Целый «Урал», чтобы глушилку возить? — удивился Костя. — У наших жуликов глушилка в сумку влезает.

— Так то слабенькая. А там — мощная, на сотни метров. Едешь в колонне и гасишь всё подряд — радио, связь, чтобы боевики дистанционно мину не подорвали. Но история не про мины. Приехали как-то к нам энтэвэшники снимать зачистку. И кто-то из них по случаю прикупил у местных «пятнашку» — почти новую, сиденья ещё в целлофане. Приезжаем на объект, а они, умники, поставили машину аккурат в мёртвой зоне моего «покемона» — её ни спереди, ни сзади не видно.

Я прервался — подошла Люда с тарелками. Расставил, продолжил:

— Отсняли, командир машет: выдвигаемся. Я за руль, заднюю передачу, сдаю назад — и вдруг вижу: оператор бросает камеру и бежит ко мне, что-то орёт. Торможу. Гляжу — а я бронированным бампером вмял дверь той «пятнашки» и даже не почувствовал. Ну и началось. Полковник наш орёт: «Всё, теперь меня уволят, тебя под суд, покупай им новую машину!» А у меня откуда деньги — солдат, и у родителей пусто. Полковник вместо того, чтобы прикрыть, повёл себя как тряпка.

Я отхлебнул чаю.

— А был с нами начальник разведки. Посмотрел он на эту канитель, подошёл ко мне: «Не волнуйся, парень. Своих не бросаем». А энтэвэшникам говорит: «Ребята, у вас ровно час всё забыть или уехать. Тут боевые действия, всякое случается». Намёк поняли мигом. Денег на дорогу он им выдал, и их как ветром сдуло. Помятую «пятнашку» потом кто-то из местных купил, деньги телевизионщику передали. А полковник, что панику развёл, будто себе накаркал — вскоре подорвался, ногу оторвало, уволили по инвалидности.

— Да уж, и смех и грех, — Серёга, подсевший к нам, повернулся к Жене. — А помнишь, как мы под грибком сидели?

И рассказал уже свою. Сидели вчетвером во дворике, отдыхали после тяжёлого дня. Решили добавить — а Витька возьми и сядь за руль, хотя был с нами трезвый Коля, тот один лимонад пил. Коля ему: «Витёк, давай я». Да попробуй останови дурня. Сел, начал выезжать — хрясь по одному бамперу, вперёд — по другому. А там тачки навороченные стояли. Из дома выскочили двое хозяев, орут, лезут драться. А Никола, трезвый и с табельным, достаёт ствол и таким ледяным, спокойным голосом: «Ну-ка мордой в землю. Уголовный розыск». Те и легли. Повязали их, документы глянули — и оба, представьте, в розыске оказались. А второй хозяин подошёл, мужик нормальный: осмотрел бампер — ни вмятины, ни трещины — махнул рукой и ушёл.

Воспоминания прервал Павлик из ОАО, подошедший к столику.

— Ну что, вечером угощаешь?

— Чем?

— Пивом.

— Каким?

И тут недоумение сменилось радостью: я вспомнил, что обещал проставиться, если ребята найдут мотоциклиста — так я про себя окрестил угонщика «гелендвагенов».

— Неужели нашли?

— Похоже, нашли.

Наскоро дожевав, я помчался к компьютеру.

— Смотри, — Пашка ткнул в экран. — Тут всего один дом с паркингом, куда он заезжает. В три ночи сегодня выезжает, в восемь снова заезжает. И всё. Значит, он там и живёт.

Я оторвал Женю от бумаг, и через час мы подкатили к дому. Дорогой двадцатиэтажный кирпично-монолитный дом с подземным паркингом. Снаружи мотоцикла не было. Спустились в паркинг — и вот она, спортивная «хонда» без номеров.

Как я уже говорил, мы редко объявляем, что мы из МУРа: понимающий человек сразу смекнёт, что пришли не просто так, и спугнёт. Поэтому — легенда. Чаще всего плановая антитеррористическая проверка: с приходом терроризма такие обходы гаражей и домов стали делом обычным. Прошлись по паркингу, оглядели камеры, незаметно отсняли мотоцикл и постучались в комнату охраны. Открыл спокойный высокий мужик лет пятидесяти, в чёрной форме.

— Осматриваем паркинги на предмет террористической угрозы, — пояснил я. — Бесхозные машины, крупногабаритный мусор. Как у вас с этим?

— Да всё под контролем.

— Третий дом обходим, — посетовал Женя. — Понятно, что под контролем, да шефы требуют.

— Понимаю. Хотите — пройдём.

— Камеры всё охватывают? — спросил Женя.

— А как же. Я вас, кстати, ещё на въезде заметил, уже хотел идти смотреть, что за люди.

— А журнал в порядке? Глянуть можно?

— Да-да, пожалуйста.

Мы сделали вид, что изучаем журнал, и вышли с охранником в подвал.

— О, а что в ящике? — Женя кивнул на ржавый железный ящик у стены.

— Песок. На случай пожара.

— Пожарные не требуют покрасить в красный?

— Нет.

Прошли по рядам. Я приметил запылённую «тойоту камри».

— А эта чего стоит? Чья?

— Сергея Михайловича из пятьдесят первой. Он с семьёй в Испании живёт, приезжает раз в три месяца.

— Я смотрю, вы тут всех знаете.

— Ну, не всех, — польщённо протянул охранник. — Почти всех.

— Жень, — я указал на мотоцикл, — гляди, такая же «хонда», как у тебя.

— Ну да, трёхсотка. Цвет только другой.

— А мотоцикл чей? — будто между прочим спросил я. — И что без номеров? Давно стоит?

— А, это Олега из сто двадцать седьмой. Да номера у него есть, всё законно. Олежка по утрам иногда на дачу на нём гоняет. Это наш активист. Благодаря ему тут у нас тотальный контроль.

— Как это?

— Ну, он жильцов сподвиг инициативную группу собрать, камеры поставить, охрану нанять. Сам и спонсировал. У него тут дочка машину паркует, и жена.

— Хорошо, когда такие люди есть. Бизнесмен, наверное?

— Не иначе. Но из приличных — без растопыренных пальцев, как нынче модно. Камеры даже сам помогал ставить.

Мы задали ещё пару вопросов про машины и тепло распрощались.

— Видал? — хмыкнул Женя уже на улице. — Активист домоуправления. Хорошо бы «хонду» его замаячить. Да сразу заметит, гад.

— Не факт ещё, что это наш активист, — осадил я скорее себя, чем его. Хотя внутри уже звенело.

Вернувшись, мы стали пробивать жильцов сто двадцать седьмой квартиры. Официально в ней была прописана одна владелица — Кузнецова Олеся Сергеевна. И больше никого. Я ввёл в базу Кузнецова Олега — и тут же нашёл. Это был он, тот самый, кого я искал. Человек, начавший воровать машины ещё в советские времена. В восемьдесят пятом — два года колонии. В две тысячи девятом попался на угоне «мерседеса» в Киеве, осуждён, но не посажен. В пятнадцатом привлекался за мелкое хулиганство. А в четырнадцатом в одном из московских отделов, как сказано в сводке, «документировался по окраске „кража а/м“». Послужной список внушал уважение.

Машино-места на паркинге ему тоже не принадлежали. Тремя владела дочь Алёна, ещё одним — Олеся, с которой он формально был в разводе. Автопарк семьи впечатлял: у Алёны два «гелендвагена», чёрный и белый; у Олеси «Бентли Бентайга» на зиму и «Мерседес-Бенц GT» на лето. И на всех машинах — заветные семёрки в номерах. А у самого Олега Кузнецова в собственности не было ни машины, ни мотоцикла. Ни-че-го. Король, у которого формально нет даже стула под собой.

Стали смотреть городские камеры у его подъезда. И я ничуть не удивился, увидев, что обе — и на крыше, и над дверью — то ли заклеены, то ли закрашены. Слепые.