Дело оперативной разработки 777 (1 и 2 часть). Полная версия

Глава 13. Согласно схеме

весна 2014 года

Говорят, вкусы, сложившиеся в детстве, потом не переделать. Может, та случайная встреча с Высоцким — точнее, с его «мерседесом» — и определила всю дальнейшую страсть Олега к этой марке. А потом тот же «мерседес», уже в Киеве, привёз к нему будущую жену. Похоже на судьбу.

Когда Олег брался за «бэху», «лексус» или «порше» — а в его послужном списке не значились разве что «ламборгини», «феррари» да «бугатти», — он не испытывал никаких особых чувств. Просто делал дело. А вот садиться в очередной «мерседес» ему было откровенно приятно. Со временем он даже понял, какой из этих железных коней отвечает ему полной взаимностью и будто сам ждёт, когда придёт Олег и заберёт его. Это были «гелендвагены». Надёжные, неубиваемые, способные выбраться целыми из любой передряги. Настоящие. Дорогие и стильные, но без лишних понтов: строгие, внушительные, с историей.

А история у G-класса и впрямь богатая. Первые такие машины появились ещё в середине двадцатых годов прошлого века — на похожих, говорят, разъезжали даже вожди Третьего рейха. Но настоящим годом рождения «гелендвагена» считают семьдесят девятый: тогда на заводе в Граце пошёл с конвейера первый внедорожник, которому предстояло почти не менять облик десятилетиями. Менялось другое — начинка: год от года в нём как-то уживались несовместимые, казалось бы, вещи: вездеходная мощь и городской комфорт, проходимость танка и лёгкость управления. На «геликах» в разные годы ездили и кремлёвская охрана, и, говорят, сам папа римский. Машина на все времена. Олег это чувствовал всем нутром мастера.

К две тысячи четырнадцатому он давно работал один — и гордился этим. Расстался он со старыми подельниками, Рябиной и Язём, ещё в девяносто восьмом: считал их жадными и неразборчивыми. В тот год они по глупости увели «мерседес» у одной киноактрисы со связями и в бандитских, и в силовых кругах — Олег к этому делу руки не приложил, но осадок остался. Теперь оба тянули уже второй срок, попавшись на «лексусе» какого-то прокурора. Олег давно предвидел, что жадность их погубит, и заранее отошёл в сторону.

Так он пришёл к тому, к чему стремился всю жизнь, — к работе в одиночку. Сам процесс угона он совершал один, без свидетелей и без лишних людей за спиной. Но вокруг этого одиночества раскинулась огромная, годами выстроенная сеть. Машины ему наводили нужные люди — в их числе, к стыду нашего цеха, бывший оперативник с Петровки и его сын. Сведения о том, какая на той или иной машине стоит дополнительная защита, поставляли знакомые из центров, обслуживающих «мерседесы». Документы на угнанное мастерил брат того самого бывшего опера и ещё один прикормленный человек в погонах. Имелась пара проверенных перебивщиков. А с главным в любом деле — со сбытом — у Олега никогда не было заминок: выходы на заказчиков и покупателей всегда находились в достатке.

Как именно он вскрывал и заводил машины, я описывать не стану — не пособие для будущих угонщиков пишу, а историю человека. Скажу лишь, что метода у него была отработанная до автоматизма и почти не знавшая осечек, заточенная под «гелендвагены» двух-трёхлетнего возраста — их он и брал чаще всего. На всё про всё — от подхода к машине до момента, когда она трогалась с места, — у него уходили считаные минуты. Там, где другой возился бы полчаса, обливаясь потом, Олег управлялся спокойно и быстро, как хирург, сто раз делавший одну и ту же операцию. В этом и было его искусство: не в силе, не в нахрапе, а в холодном, выверенном расчёте, где каждое движение давно отрепетировано.

А посмотреть, как он работает, со стороны было почти красиво — так красива всякая работа, доведённая до совершенства, даже если это работа вора. В те минуты Олег словно выпадал из времени. Никакой суеты, никакого пота, никаких лишних движений. Подходя к машине, он на секунду замирал — будто здоровался с ней, будто слушал. Он и вправду слушал: у каждой марки, у каждого поколения свой голос, свой характер, свои привычки, и Олег знал их, как опытный врач знает, чем дышит больной. Он работал больше на слух и на ощупь, чем на глаз: пальцы у него были чуткие, как у настройщика роялей, и сами, без него, находили то, что искали. Где другой ломился силой, Олег слушал — и металл отвечал ему едва заметным щелчком, вздохом, переменой в тоне. Лицо его при этом было спокойным и отрешённым, как у человека, поглощённого любимым делом. Он будто не угонял машину, а вёл с ней негромкий, понятный лишь двоим разговор — и она в конце концов уступала, как уступает женщина, которую долго и терпеливо уговаривали.

Этому нельзя научить за месяц и за год. За этим стояли три десятилетия — тысячи машин, тысячи ночей, сначала примитивные «жигули» с гнутой проволокой, потом всё сложнее, всё хитрее, по мере того как умнела и защита. Он рос вместе с ремеслом и обгонял его на полшага: едва появлялась новая хитрая система, Олег уже знал, чем она дышит и где у неё слабое место, — иногда раньше, чем те, кто её ставил. Он выписывал технические журналы, листал сервисные бюллетени, держал руку на пульсе автомобильной моды. У него было то, что отличает мастера от ремесленника: он понимал не только «что» и «как», но и «почему». И оттого почти не знал нерешаемых задач. Машин, которые он не смог бы взять, для него, по сути, не существовало. Были лишь те, на которые требовалось чуть больше времени, — а время он умел ждать как никто.

Осечки, конечно, случались. Однажды он долго пас один гелик, поймал наконец удобные время и место — и всё шло как по маслу, да только дверь, даже с уже испорченным замком, не поддавалась. Внутри стоял нештатный блокиратор, которого месяцем раньше, на техосмотре, ещё не было. Машину пришлось бросить. Олег не расстроился. Он давно усвоил: упустить добычу не страшно, страшно — попасться. Лучше уйти с пустыми руками, чем с браслетами на запястьях.

Угнав машину, он не любил, в отличие от многих, оставлять её «отстаиваться» во дворах. Он сразу гнал её в гараж — и не в простой, а в особый. Стены, пол, потолок и ворота там были обшиты фольгой — так магазинные воришки обкладывают изнутри сумки, чтобы не сработал датчик на выходе. В этом гараже глушились любые сигналы, и здесь Олег без спешки искал и обезвреживал спрятанные маячки — иные подают голос лишь раз в сутки, их так сразу и не возьмёшь. Эту охоту за «жучками» он любил почти так же, как сам угон: машина напоминала шкатулку с секретом, и надо было найти все её тайники, прежде чем считать дело сделанным. Хозяева побогаче порой прятали по три, по четыре маяка — один на виду, для отвода глаз, а остальные в таких местах, до каких додумается не всякий инженер. Олег додумывался. Он словно влезал в голову тому, кто прятал, и шёл по его мыслям, как по следу. Свежеугнанную машину, ещё без новых номеров и документов, на воровском языке зовут «сыром» — сырая, значит. Очистив «сыр», Олег перегонял его в другой гараж, чаще арендованный лишь на время, и туда уже приглашал перебивщика.

Перебивщика на блатном наречии называют и «гравёром». Ремесло это требует немалой выучки, и хороших мастеров на всю Москву наберётся по пальцам. Я потом видел инструмент одного такого, когда его наконец взяли: тяжёлый чемодан, где каждое гнездо под свою железку — наборы клейм с заводскими шрифтами разных марок и годов, оснастка, химия, увеличительные стёкла. Целая лаборатория. Дилетант с таким чемоданом не сделает ничего — только испортит металл; а мастер вернёт номеру вид, будто он так и вышел с конвейера, и не всякий эксперт потом докажет обратное. У Олега были именно мастера, не дилетанты. Документы доделывал ещё один специалист — и с новыми номерами, с новыми, почти безупречными бумагами вчерашний «сыр» превращался в обычную машину, которая могла спокойно ехать хоть на край света.

Всё было продумано до мелочей, всё работало как часы. Олег выстроил безотказный механизм — и сам стал его главной деталью, незаменимой и единственной. Он не догадывался, что у всякого, даже самого совершенного механизма есть слабое место. И что слабым местом в этой безупречной схеме был он сам — потому что искать будут именно его, одного, и однажды непременно найдут.

Глава 14. Связи и сообщники

(из воспоминаний старшего оперуполномоченного по особо важным делам Виталия Глебова)

лето 2016 года

А наутро после того, как мы нашли мотоцикл, Кузнецов вышел из квартиры, спустился в подвал, сел на свою «хонду» и уехал. Больше к дому на мотоцикле он не подъезжал ни разу. Позже я узнал, в чём дело: картинка с камер шла не только на мониторы охраны, но и на монитор у него в квартире. Видимо, он засёк наш визит в подвал и решил перестраховаться.

Или… Меня не отпускала одна мысль. Зимин как-то уж слишком оживился, услышав фамилию Кузнецова. Да и несколько месяцев назад, когда я вышел на гаишника, он узнал об этом первым. С уходом Кострова за штат коррупция в отделе, я был уверен, никуда не делась, и подозревал я едва ли не каждого. Теперь я жалел, что о моём расследовании знает Зимин. Надо было доложить о Кузнецове начальнику отдела с глазу на глаз — Жилину я почему-то верил.

Кое-что в Зимине и впрямь смущало: новенький «ниссан», дорогие золотые часы, последний айфон, недавно купленная квартира в центре. Хотя, по его же словам, родители держали в Тверской области большое фермерское хозяйство и людьми были далеко не бедными. Да и у меня самого машина стоила недёшево — и куплена была на честный заработок. Так что обвинять человека лишь за часы и телефон я не спешил. Подозревать — подозревал, но без доказательств держал при себе.

Так или иначе, домой Кузнецов теперь ходил пешком — и петлял, как заяц, явно опасаясь слежки. То уйдёт через чёрный ход, то через паркинг, менял одежду, менял даже походку, нырял в сквозные проходы магазинов. Со стороны — чистая мания преследования. Только мания эта была вполне оправданна: за ним и впрямь следили.

А я тем временем взялся за его прошлых сообщников. По оперативным данным, ещё в девяносто восьмом он проверялся на причастность к кражам машин вместе с двумя подельниками — Рябининым Андреем Александровичем и Язовым Виталием Викторовичем. Но к тому времени, как я начал разрабатывать Кузнецова, оба уже несколько лет сидели — за «лексус». Их, может, и не стали бы трогать, да угнали они машину у прокурора. В итоге получили по пять лет общего режима. Жадность, как Олег и предвидел когда-то, их и сгубила.

Потом я поднял в гаишной базе карточки машин жены и дочери. Сами автомобили были чисты, как слеза, но я заметил любопытную деталь: все их по доверенности ставил на учёт некто Семёнов Андрей Викторович. Стал смотреть, кто таков. Зашёл к земляку Косте, что работал в главном управлении кадров и имел доступ к базе и бывших, и действующих сотрудников. Семёнов нашёлся сразу — и оказалось, что когда-то он служил в нашем же отделе. Я спросил о нём у одного из «стариков», что сидят на бумагах. Тот вспомнил мгновенно: «А, Семёнов. Был такой. Выгнали за косяки, в коррупции подозревали».

И ещё одна мелочь царапнула: «гелики» Кузнецов уводил по большей части из района, где жил Семёнов. Я поставил его телефон на прослушку. А вот маяк на его машину ставить не пришлось — мы попросту подключились к тому, который он сам же когда-то на неё и поставил: взломать логин с паролем труда не составило.

Тут надо кое-что пояснить. Действия, которые умещаются в два-три слова — «поставил на прослушку», «установил наружку», «закинул маяк», «взломал пароль», — на деле требуют уймы усилий, бумаг и времени. Всё это входит в оперативно-розыскную деятельность и строго регулируется федеральным законом. Чтобы прослушивать чей-то номер, нужны веские основания и, обязательно, разрешение суда — на конкретный номер, на конкретный срок. Шаг в сторону — и под судом окажешься уже ты сам. В кино опер делает что хочет; в жизни он прежде всего пишет бумаги и ходит к судье. И это, между прочим, правильно: закон одинаково защищает и честного гражданина, и того, кого мы разрабатываем, пока его вина не доказана.

Стали отслеживать машину Семёнова — и точно: не он сам, а его сын нарезал по району круги, бессмысленные на первый взгляд. Я почти не сомневался, что парень высматривает для Кузнецова подходящие машины. Думаю, помогал Семёнов и с документами. После увольнения он перегонял машины из Финляндии, из Европы, «мерседесы» в том числе, — и вполне мог выправить бумаги, под которые потом перебивали VIN-номера, легализуя краденое. А родной брат Семёнова как работал, так и работает в Главном управлении — в ГУУРе, в угонном отделе, точно таком же, как наш. Вот это было хуже всего: свой человек в самом сердце той службы, что и должна ловить таких, как Кузнецов.

Отношения этой семейки с Олегом были до того тесные, что он, как я узнал позже, не раз давал братьям попользоваться своим «спринтером» — Андрей был заядлым дачником, а на микроавтобусе сподручно возить громоздкое. Да и сам Олег частенько оставался у них на даче. А даче той позавидовал бы и олигарх: в сосновом бору трёхэтажный особняк с изящной башенкой, панорамные окна, вид на речку. На зарплату опера такие башенки не строятся.

Слушая Семёнова, я понял, что он проходит военно-врачебную комиссию — точнее, не проходит, а покупает справку: звонил знакомой заведующей медцентром. И справка нужна была, чтобы вернуться на службу в полицию. В кадрах подтвердили: восстанавливается в Юго-Западный округ, в тыл, по хозяйственной части. Допустить этого было нельзя. Я доложил генералу, тот велел писать в управление собственной безопасности. Я написал обстоятельное письмо: Семёнов в своё время уволен в связи с коррупцией, ныне проходит по материалам такого-то дела как связь Кузнецова, который ворует дорогие машины, — прошу провести проверку, все материалы и записи готов предоставить, нужно лишь дать ход. И что же? Семёнов сначала восстановился в тыл, потом перешёл работать в угонный отдел Юго-Западного округа, а после и вовсе перевёлся в центральный аппарат ГУУР МВД России. Так бывает. Я давно перестал этому удивляться — но отвыкнуть злиться так и не смог.

Был у Кузнецовых и ещё один регулярный гость. Раз в неделю в квартиру заходила какая-то женщина — как я понял, прибиралась, — а подвозил её человек на небольшом «мерседесе» C-класса. Я на всякий случай решил с ним поработать. Пробил номера: Александр Лисин, школьный друг Олега, в конце восьмидесятых тоже привлекавшийся за угоны. А женщина, что убирала у Кузнецовых, — его жена, Клавдия. Я закинул маяк на машину Лисина и стал смотреть. Он часто виделся с Олегом, возил его по делам, и Олег иногда ночевал у них в загородном доме. Ещё одна очевидная связь — и, в отличие от Семёновых, связь не корыстная, а из тех немногих, что тянутся в человеке с самого детства.

А дело о попытке угона «мерседеса» в две тысячи четырнадцатом году требовало особого внимания.

Глава 15. Погоня

лето 2014 года

Новопеределкино тонуло в тумане. Свет фонарей наполнял воздух молочной взвесью, но до земли не доставал. «Фиат Добло» полицейского патруля лениво полз по Боровскому шоссе. В машине было тепло, рация молчала, и старшего сержанта Руслана Хузунгаева неудержимо клонило в сон.

— Заснул, что ли? — спросил сидевший за рулём напарник, Николай Колобродов.

— Имею право, — зевнул Руслан.

— Три ночи уже. Может, по шаурме?

Руслан кивнул. Вдоль дороги, на широком тротуаре, ровным рядом выстроились машины, а за ними угадывался во тьме лесной массив. И только в одном месте, метрах в двадцати от автобусной остановки, прямо под фонарём, во втором ряду, ломая эту ровную линию, торчал белый фургон — «Мерседес-Бенц Спринтер».

— Чего он во втором ряду встал? Места не нашёл? — пробормотал Колобродов.

— Ты о чём?

— Да о фургоне. Проехали уже.

Руслан обернулся.

— Слушай, у него дверь нараспашку. Разворачивайся-ка.

Между «спринтером» с распахнутой пассажирской дверью и стоявшим в первом ряду кроссовером — тоже «мерседесом» — приткнулся человек в тёмной одежде и кепке. Он возился у замка водительской двери кроссовера. Со стороны дороги его было не разглядеть: фургон закрывал собой весь обзор. Но с тротуара пространство между машинами просматривалось насквозь. Человек поймал краем глаза разворот патрульной машины — и всё понял. Без суеты, одним скользящим движением он нырнул в кабину «спринтера», перетёк на водительское сиденье и тронул фургон с места.

О шаурме пришлось забыть. Колобродов вдавил газ, Руслан врубил маячки и сирену — «фиат» рванул следом. Напрасно в громкоговоритель неслось «Водитель „мерседеса“, остановитесь!»: фургон проскочил перекрёсток на красный и только прибавил. Колобродов уже частил по рации, передавая в дежурную часть номера, поднимая другие наряды, группу немедленного реагирования, ДПС. Колесо погони закрутилось.

«Спринтер» летел в сторону Киевского шоссе. «Фиат» с его слабеньким моторчиком безнадёжно отставал.

— Ну где они?! — взвыл Руслан. — Уйдёт же!

И, словно в ответ, из посёлка наперерез вырулил полицейский «форд» — подключилась группа немедленного реагирования. «Фиат» окончательно остался позади, проиграв более резвой машине, но дело своё сделал: эстафету приняли.

В Апрелевке, отрываясь от «форда», фургон по встречному съезду вылетел на Киевское шоссе, развернулся в сторону Москвы — и не вписался в поворот, встал. «Форд» затормозил рядом, один из полицейских выскочил с пистолетом и оказался прямо позади «мерседеса». Но тот вдруг резко сдал назад. Полицейскому пришлось не стрелять, а прыгать в сторону — тяжёлый кузов пролетел в сантиметре от него. Уже падая, тот выпалил в воздух. А фургон, чиркнув по левому боку «форда» и снеся ему зеркало, снова рванул по шоссе.

Полицейский, едва не угодивший под колёса, остался на дороге. Остальные на помятом «форде» продолжили гонку, и скоро к ним пристроилась ещё одна машина. «Форд» не отпускал и в какой-то момент поравнялся с фургоном. Тогда «спринтер» начал валиться вбок, тесня преследователя, норовя спихнуть его с дороги. Столкнуть не столкнул, но помял так, что «форд» сбросил ход и сполз на обочину.

На пустынном участке из второй машины открыли огонь по колёсам фургона — сперва из пистолета, потом из автомата. «Мерседес», виляя кормой, всё равно упрямо шёл вперёд, будто заговорённый. И лишь у кольца, где дорогу намертво перегородили машины ДПС, он наконец встал.

Человека вытащили из кабины. Это был крепкий мужчина средних лет — широкое лицо, тёмные глаза, волевой подбородок. Его с равным успехом можно было принять и за инженера, и за толкового рабочего, и за хозяина небольшого дела. Тёмные брюки, немаркая куртка, чёрная кепка с серебристой звездой «Мерседеса». Он был трезв и совершенно спокоен — до того спокоен, что не верилось: неужели этот человек только что целый час уходил от погони, под выстрелами, сшибая зеркала и тесня машины с шоссе? Будто и не он сидел за рулём, а кто-то другой, а он лишь вышел подышать. По документам его звали Олег Кузнецов.

— Почему же вы не останавливались? — спросили его.

— Испугался насилия со стороны полиции, — ответил он. И улыбнулся.

По этой улыбке было видно: он вряд ли вообще способен чего-нибудь бояться. И ещё было в ней что-то, отчего стало не по себе даже видавшим виды постовым, — спокойное, почти снисходительное превосходство человека, который и сейчас, в наручниках, у заблокированного кольца, твёрдо знает, что выйдет сухим из воды. Знает — и оказывается прав.

Глава 16. Возвращаясь в 2014 год

(из воспоминаний старшего оперуполномоченного по особо важным делам Виталия Глебова)

осень 2016 года

Теперь я наконец знал, с кем имею дело. Но материалов по последнему задержанию Кузнецова мне отчаянно не хватало. Одно дело — догадки, оперативные сводки да заклеенные камеры, и совсем другое — официальное уголовное дело, где всё подшито, пронумеровано и закреплено процессуально. Мне нужно было понять две вещи: как именно его взяли в четырнадцатом и как именно он сумел из этого выскользнуть. Второе занимало меня даже больше первого. Человека, однажды пойманного с поличным после часовой погони под выстрелами, по всем законам должны были судить и посадить. А он гулял на свободе и преспокойно воровал дальше. Значит, где-то в этом деле была дыра, и мне надо было увидеть её своими глазами. И я отправился в отдел полиции, где в две тысячи четырнадцатом мой клиент проходил по угону «Мерседеса ML 63 AMG». Пошёл прямо к начальнику следственного отдела.

Тот сидел в просторном кабинете — тучный мужчина лет сорока, с двойным подбородком и усталыми глазами. На столе дымилась чашка чая.

— Старший оперуполномоченный МУРа Виталий Глебов, — представился я.

— И что же вас к нам привело? — спросил он, пожимая мне руку.

— Хотел бы поднять одно дело, четырнадцатого года. — Я назвал номер.

— Больше двух лет прошло, я тогда здесь ещё не работал, — следователь бросил тоскливый взгляд на чашку. — Ну что ж, пойдёмте поищем.

Мы спустились в архив и вдвоём принялись копаться в коробках и на полках. Бесконечные старые дела и не меньшее количество пыли. Полковник чихнул.

— Тут пыли больше, чем бумаг. Некому за архивом следить.

В этом полутёмном, пропахшем мышами и старой бумагой подвале лежали тысячи человеческих историй — чьи-то беды, чьи-то преступления, чьи-то сломанные судьбы, спрессованные в картонные коробки и забытые навсегда. Я всегда испытывал в архивах странное чувство. Каждое такое дело — это чья-то жизнь, доведённая до точки и подшитая под номер. А сколько их тут так и лежит без всякой точки, недорасследованных, тихо умерших от усталости и равнодушия. Дело Кузнецова, я уже догадывался, было из таких.

Зазвонил телефон. Поговорив, начальник кивнул на дальний ряд коробок:

— Слушайте, мне некогда. Ищите вот в этих, точно где-то здесь.

Перерыв ещё несколько коробок и перепачкавшись пылью по локоть, на дне одной я и нашёл нужное дело — тонкую, неожиданно тощую для такой истории папку. Вернулся к полковнику — чашка на его столе уже опустела. Он отвёл меня в кабинет, где за столом напротив работал немолодой следователь.

— Лёня, вот гость из МУРа, одним делом интересуется. Пусть тут поработает.

Я листал страницы. В три часа ночи на Боровском шоссе в Новопеределкине патруль заметил, как человек — а им оказался Олег Кузнецов — вскрывает дверь кроссовера «Мерседес-Бенц». Когда патрульная машина развернулась к нему, он заскочил в стоявший рядом микроавтобус и рванул к Киевскому шоссе. Дальше — погоня, два подключившихся экипажа, красный свет, чуть не сбитый при развороте полицейский, попытка столкнуть машину с дороги, стрельба по колёсам и задержание у самой кольцевой. Почти час уходил. И меня ничуть не удивило, что в «спринтере» нашли рацию, настроенную на милицейскую волну: оттого он и был всё время на шаг впереди. Как, увы, и сейчас.

Я читал — и чувствовал странную смесь досады и невольного восхищения. Было видно, как умело Кузнецов с адвокатом разбирают дело по косточкам. Жаль было полицейских, тех, что засекли его на месте, но неточно записали показания. А Кузнецов, сидя под домашним арестом, прорабатывал каждую мелочь следственных экспериментов: они с адвокатом нанимали съёмочную группу, фиксировали каждое действие на камеру — и любая незначительная неточность в словах постовых превращала их показания в недостоверные.

Но было в этой папке и кое-что, чего адвокатской ловкостью не объяснишь. Дело для такой громкой ночи выглядело странно тощим. Листы были пронумерованы, а нумерация местами скакала — то перепрыгивала, то шла с подчистками. Где-то в описи значился рапорт, а самого рапорта в деле не было. Где-то ссылались на приобщённую видеозапись, которой я так и не нашёл. Я не первый год держал в руках уголовные дела и сразу узнавал этот почерк: дело не разваливалось само — его аккуратно, лист за листом, разбирали чужие руки. Кто-то методично вынимал из него всё, что мешало нужному исходу. И делал это не дилетант.